– Джон – вовсе не крест, который я несу. – Она почувствовала, как в ней растет знакомое чувство возмущения. – Он – самый привлекательный в сексуальном отношении мужчина из всех, кого я знаю.

Рэнди пробежался рукой по своим густым волосам.

– Простите, Клэр, – сказал он, и снова у него на щеках появились красные пятна. – Похоже, я не могу остановиться. Мы так много говорили по телефону за последние несколько недель, и я продолжаю болтать, даже не задумываясь, что захожу слишком далеко. – Он встал с табуретки от бара и потянулся. – Думаю, мне пора, – сказал он.

Она просто хотела, чтобы он прекратил разговор о Джоне, но вовсе не хотела, чтобы он уходил, как будто чувство безопасности, которое она чувствовала в его присутствии, тоже выйдет через дверь вместе с ним. Тем не менее ей ничего не пришло в голову, чтобы заставить его остаться. Она не должна показывать, что нуждается в нем больше, нежели должна. Поэтому она встала тоже и достала его плащ из кладовки.

У дверей он заключил ее в объятия, но быстро отпустил.

– Может быть, у Джона есть какие-нибудь предположения, откуда исходят эти ваши маленькие проблески памяти, – предположил он. – Может быть, это что-то, что вы совершенно забыли, а он еще помнит.

– О, я не собираюсь рассказывать об этом Джону, – сказала она.

– Почему?

– Просто не буду и все. – Она даже не подумала анализировать это решение, которое приняла автоматически. – Это причинит ему беспокойство.

Рэнди нахмурился.

– Он – ваш муж, а эта проблема касается вас.

Она покачала головой.

– У Джона и так в жизни произошло столько тяжелого. Я не вижу причины наваливать на него еще проблемы.

Ее слова показались ему глупыми, и она совсем не удивилась, когда Рэнди посмотрел на нее почти скорбным взглядом. Но она права. Джон никогда не смог бы перенести ее страдания, не страдая сам. Он уже показал ей свою озабоченность, когда она «свихнулась» на Марго. Поэтому она больше не будет делиться с ним ничем.

– Мне очень понравилось в музее. – Рэнди вытащил свою трубку из кармана плаща. – Жаль, что я вас расстроил.

– Я – не расстроена, – сказала она. Но это прозвучало фальшиво. На душе у нее был камень, неожиданно для себя она поняла, что ей легче говорить о своих проблемах с почти незнакомым человеком, чем со своим мужем. Она сомневалась, будет ли Джон слушать ее так, как Рэнди слушал ее сегодня в музее. Но, скорее всего, она просто не даст ему такой возможности.

Она смотрела, как Рэнди выезжал на шоссе, машина быстро исчезла в деревьях, прежде чем она закрыла дверь от холода.

В гостиной она, застыв, простояла несколько минут, а потом подошла к книжной полке и опять взяла фотографию своей семьи. Они все втроем улыбались. Джон обнимал рукой узкие плечики Сьюзен. Тогда его волосы были темнее, а седых прядей совсем мало, и улыбка у него была во весь рот. И все такие розовые от загара. Усталые и счастливые.

На Джоне были надеты шорты. Его ноги с атрофированными мышцами безвольно свисали со скалы, даже более тонкие и бесформенные, чем ноги Сьюзен, которая не достигла еще подросткового возраста.

Она слегка потерла пальцем стекло. Нет, не впервые ей задавали подобные вопросы о Джоне. Она слышала их от своих подруг годами, подруг, которым следовало бы знать ее лучше. Подруг, у которых были обычные, здоровые мужья. Они смеялись над сексом вообще, и временами об ограничениях, которые, по их мнению, должны были возникать у Джона, и, возможно, потому, что она смеялась вместе с ними, они так и не поняли, что их слова обидны ей. Иногда разговоры принимали более серьезный оборот. Интимный. Конфиденциальный. Заботливая подруга – Амелия, до того, как умер Джейк, – пыталась выведать у нее какую-нибудь неудовлетворенность или же поведать о том, что она теряла. Или же они все говорили о том, что восхищены Клэр. Всегда о своем восхищении, как будто Клэр пожертвовала всем, чтобы посвятить свою жизнь заботе о требовательном ребенке. Неважно, насколько пытливыми были вопросы и сочувствующими советы, и, независимо от степени нанесенной обиды, она всегда отвечала, яростно защищая Джона.

Пока она стояла в гостиной и смотрела на фотографию, в ее голове начала вырисовываться идея. Поставив фотографию на полку, она повернулась и направилась в спальню.

Она переоделась в свою серую юбку из ангорки и свитер – как называл его Джон «сексуально облегающий вязаный пеньюар», хотя вообще-то он был довольно консервативен, чтобы позволять ей переходить грань. Справедливо. Она запихала несколько вещей в дорожную сумку и спустя двадцать минут после отъезда Рэнди уехала из дома сама.

Дорога в Балтимор отняла у нее только чуть больше часа.

В отеле она позволила служащему запарковать свою машину. Войдя в большой холл, изучила световую рекламу с бегущей строкой, какие шли семинары, и догадалась, что Джон, скорее всего, должен быть на приеме с вином и сыром в розовом банкетном зале. Она на некоторое время забежала в туалетную комнату, чтобы освежить свой грим и расчесать волосы. Затем пошла на поиски банкетного зала.

Она осмотрела зал из дверного проема. Он был большим и с высоким потолком, присутствовало не очень много мужчин – и гораздо меньше женщин – чисто деловое мероприятие. Они толклись между столиками, накрытыми закусками и бокалами с пуншем и бутылками. В дальнем конце зала она увидела Джона, он был одним из немногих, пользующихся инвалидной коляской, и разговаривал с мужчинами, стоящими вокруг него полукругом, Клэр направилась к нему через зал.

Головы поворачивались к ней, и разговоры замирали, когда она шла через зал, через толпу бизнесменов, которые как будто раздевали ее взглядом. В зале, казалось, пробежал электрический разряд, и она знала, что причиной этому – она.

Глаза толпы следили за ней, когда она подошла к мужчинам, стоящим полукругом вокруг Джона, и похлопала его по плечу. Пусть они подавятся своими распутными мыслями. Пускай чертовски позавидуют этому парню в инвалидной коляске.

Джон посмотрел на нее, почти не узнавая, а потом расплылся в улыбке.

– Что, черт побери, ты тут делаешь?

– Я соскучилась, – сказала она, наклоняясь, чтобы поцеловать его, и почувствовала, как плотно облегала юбка ее бедра, почувствовала обращенные на нее взгляды. Она распрямилась, протягивая руку. – Ключ от номера?

Все еще улыбаясь, Джон вытащил пластиковую карточку из кармана и вложил ей в ладонь.

– Я скоро приду, – сказал он, и она знала, что среди взглядов, наблюдающих за ней, когда она выходила из зала, был взгляд ее удивленного и довольного собой мужа.



– Как все это понимать, Харти? – спросил он, въезжая в номер полчаса спустя. Она уже приняла ванну и теперь сидела на королевских размеров постели, на ней была надета одна из его рубашек, застегнутая только наполовину.

– Ты – самый потрясающий мужчина в мире, и я боялась, что ты можешь об этом забыть, если я не приеду сюда, чтобы напомнить тебе.

Он переместился на кровать, быстрым движением рук подкатив коляску, и приблизился к ней.

– Ну, ты можешь держать пари, что каждый мужчина в зале имеет собственные фантазии насчет того, что происходит сейчас в этом номере, – сказал он.

Она поцеловала его и почувствовала нежность, смешанную с неожиданным, совершенно непривычным позывом заплакать. Она приподнялась на постели так, чтобы оседлать его, прижимая свои бедра к его.

– Ну, они могут воображать все, что хотят, но они никогда не смогут представить, как непотребно приятно это будет, Матиас.

Он вытянул руку и прижал ее голову к своей, ненасытно целуя ее, но она поймала его руки и прижала их к подушке, когда начала неспешное, дотошное, методичное путешествие по его глазам, ушам, щекам и рту, осыпая их поцелуями.

Она знала его тело почти так же хорошо, как свое. Она знала, где он может ощущать ее прикосновение, где поласкать его пальцами, где он предпочитает ее губы, ее язык. Но через несколько минут она обнаружила, что целует его, прикасается к нему в тех местах, где он не может ничего чувствовать, как будто ей сегодня ночью было мало его. И она не осмелилась остановиться, не осмелилась сбавить темп, потому что у нее так близки были слезы, и она боялась, что, если она перестанет ласкать его хоть на мгновение, они польются у нее из глаз ручьем.

17

Джереми, Пенсильвания,

1960 год



Сельский дом спал в дождливой темноте пенсильванской деревни, и дождь отбивал четкий ритм по крыше над большой спальней верхнего этажа. Такер прятался под кроватью Клэр, а Ванесса лежала рядом с сестрой, уже успокоившаяся. Когда началась гроза, Клэр позволила Ванессе забраться к ней в постель. Они с Ванессой мало чего боялись. Брали пауков голыми руками и забирались на дуб так высоко, что не было видно земли. Но Ванесса объявила, что страшится молнии. Многие шестилетки боятся молнии. И она не хотела отличаться от других.

Ванесса любила спать вместе с Клэр. Это был небольшой ритуал, через который они проходили, если ночью начиналась гроза. Ванесса обычно начинала хныкать под одеялом, пока Клэр не приглашала ее в свою постель, что она всегда делала, несмотря на то, что с Ванессой становилось так жарко ночью, что Клэр скатывала одеяло к ногам. Маленькое с золотистым загаром тельце горело, как печка, и, когда она поворачивалась, ее кожа прилипала к Клэр, как железо к магниту.

Гроза, похоже, прекратилась, и Клэр уже почти задремала, когда неожиданно за окном послышался раскат грома. Ванесса проснулась как от толчка. Она захныкала и натянула простыню на свою светловолосую голову, когда молния ворвалась в комнату, осветив мебель и перемешав всех животных с картин на стене. Потом все опять стало тихо, так тихо, что было невозможно не слышать звуки голосов, доносившихся с нижнего этажа. Даже звук дождя прекратился. Это была ночь с пятницы на субботу, и Лен приехал на ферму в обед. Комната, которую он делил с Мелли, находилась как раз под комнатой Ванессы и Клэр. Обычно девочки не могли слышать, как разговаривают их родители. В эту ночь, однако, их голоса звучали громко.

– Ты с детьми поедешь со мной назад в Вирджинию в понедельник утром, – гремел голос Лена.

Ванесса стащила простыню с головы и встретилась взглядом с Клэр. Они обе затаили дыхание, ожидая ответа своей матери.

Ответ Мелли прозвучал недостаточно громко, чтобы девочки могли разобрать ее слова. Но неважно, что она сказала, потому что это привело в ярость Лена.

– Ты – продажная шлюха! – заорал он.

– Не так громко! – сказала Мелли. – Ты перебудишь весь дом.

– Ты думаешь, меня это волнует. Пусть твои родители узнают, какую потаскуху они вырастили.

– Лен, послушай меня. Ты делаешь смехотворные выводы.

Голос Лена превратился в рык, и стало невозможно понять, что он говорит. Девочки услышали неожиданное мычание, исходящее от него, а потом легкий вскрик Мелли и звук, как будто что-то из мебели упало на пол. Ванесса тяжело вздохнула и схватила Клэр за руку своей маленькой влажной ладошкой.

– Ш-ш-ш, – сказала Клэр. Но теперь голоса были спокойными и тихими, слишком тихими, чтобы их расслышать. Она и Ванесса переглянулись, и в глазах у них появился такой страх, который не могли вызвать никакие пауки, никакой гром и молния и ничего больше в мире.

– Мы что, взаправду возвращаемся в Вирджинию? – спросила Ванесса.

– Ш-ш-ш. – Клэр ударила ее резко локтем. Ванесса не смогла говорить шепотом. – Конечно, нет. Сейчас лето. А мы всегда остаемся здесь, пока лето не кончится.

В доме опять все стихло. Из спальни на нижнем этаже больше не доносилось ужасных слов. Легкий поток холодного воздуха проник через раскрытое настежь окно, неся с собой чистый, умытый дождем запах фермы. Неожиданно Ванесса сжала руку Клэр.

– Клэр? – позвала она.

– Что?

– Что такое продажная шлюха? Клэр на минуту задумалась.

– Я не знаю, – сказала она, она и вправду не знала. Хотя была достаточно большой, чтобы понимать, что это – что-то очень нехорошее.

Утром солнце полилось в окно, и стены комнаты стали похожи на лимонный сладкий крем. Белые тюлевые занавески легонько волновались на окнах, и аромат кофе плыл с легким ветерком. Клэр и Ванесса одевались неспешно, торжественно, и ни одна из них не упомянула о прошедшей ночи, но воспоминания об этих нескольких минутах раздора между родителями висели у них на сердце тяжелым камнем.

– Я не хочу есть, – сказала Клэр. – Давай пропустим завтрак с Мелли и папой и просто пойдем навестить дедушку?

Ванесса колебалась только минуту, прежде чем кивнуть в знак согласия. Это была ужасная ночь, такая ночь, какую можно забыть только в безопасности мастерской Винцента Сипаро.

Внизу Мелли сидела на кухне в одиночестве, куря сигарету. Она не сделала себе макияж, и вокруг глаз и рта были заметны небольшие морщинки. Белки ее глаз покраснели, и под нижними ресницами появились серые полукружья теней.

– Привет, детки, – сказала она, когда девочки вошли в кухню. Ее улыбка была деланной.

– Мы просто собираемся пойти в амбар, – объявила Клэр.

– О, нет. – Иногда Мелли могла говорить тоном обиженной маленькой девочки, и сейчас так оно и было. Она затушила сигарету. – Бабушка на крыльце чистит горох, и я совершенно одна. Позавтракайте со мной. Я поджидала, когда вы спуститесь вниз.

Ванесса и Клэр обменялись взглядами. Они попались. Они сели за стол, когда Мелли поднялась, чтобы взять кофе.

– А что, папа все еще спит? – спросила Клэр. Мелли не смотрела на них, пока разливала кофе им в чашки.

– Папе пришлось вернуться назад в Вирджинию. Он понял, что у него слишком много работы, чтобы провести весь уик-энд здесь, – сказала она. Это прозвучало как хорошо отрепетированная реплика из какой-то пьесы.

– Он рассердился на тебя, мамочка? – Ванесса называла Мелли «мамочкой», когда была чем-нибудь очень расстроена.

– Рассердился на меня? – Мелли засмеялась, как будто это была самая нелепая мысль, которую ей приходилось когда-либо слышать, и Ванесса тоже улыбнулась. – Почему ты придумала такое?

Мелли положила по одному пончику Доры каждой в тарелку.

– Мы слышали, как вы кричали ночью, – сказала Клэр.

Мелли села снова и перевела взгляд с одной дочери на другую, с выражением растерянности на лице.

– Кричали? Прошлой ночью?

Клэр кивнула.

Мелли вынула еще одну сигарету из коробки «Salem».

– Ну, мы разговаривали, но определенно мы не кричали.

– Папочка был очень сердит, – сказала Ванесса. Мелли сунула сигарету меж побледневших губ и зажгла ее дрожащей рукой.

– Он просто устал, – сказала она, выпуская струю дыма в воздух. – Вы же знаете, каким раздражительным он может быть, когда устает?

Девочки кивнули.

– Я думаю, вы все совершенно неправильно поняли, все, что слышали, глупышки, – сказала Мелли. Потом она улыбнулась. – Никакой ссоры не было, вы слышите?

Ванесса поднесла пончик ко рту, слизывая языком сахарную пудру, не сводя глаз с лица матери. Клэр отодвинула свой пончик вместе с тарелкой от себя.

– У вас обеих на хорошеньких личиках появилось озабоченное выражение. – Мелли улыбнулась, и на этот раз ее улыбка была настоящей и успокаивающей. – Я никогда не видела таких глупеньких хмурых детишек.

Ванесса сморщила нос, чтобы придать своему лицу еще более глупый нахмуренный вид, и Мелли рассмеялась от удовольствия.

Они ели свой завтрак, болтая об одной из Меллиных историй по телевизору, как будто персонажи «мыльной» оперы были действительно настоящими людьми – соседями или родственниками, и как будто это была совершенно обычная суббота на ферме, даже несмотря на то, что это первая суббота, которую Лен Харти проводил не с ними.

Когда девочки поднялись из-за стола, Мелли тоже встала и сгребла их в объятия, осыпая поцелуями щеки и макушки.

– Ничего плохого не случилось, мои дорогие, – сказала она. – Все хорошо и благополучно в вашем мирке, и так будет всегда.

Лен вернулся на ферму в конце недели, и на следующий уик-энд приехал тоже. Только однажды девочкам показалось, что они снова слышат ссору между родителями. И опять это было поздно ночью, и когда они спросили об этом у Мелли на следующее утро, то совершенно не были удивлены, услыхав, что они опять ошиблись. На самом деле, как сказала им Мелли, они с папой над чем-то смеялись. Она очень сожалела, что они разбудили их.

Но весь остаток лета Лен Харти был сам не свой. Хмурился, что совсем не было на него похоже. Мелли говорила, что это из-за того, что он слишком много и усердно работает. Он, к тому же, стал еще и рассеянным. Однажды привез Ванессе куклу и совершенно забыл привезти что-нибудь для Клэр. Конечно, не намеренно. Любой мог видеть ошеломленное выражение на его лице, когда он понял, что ему нечего дать старшей дочери. Он сказал, что случайно забыл подарок для Клэр дома в Вирджинии. Клэр изо всех сил старалась поверить ему.

В тот же вечер Лен отвез Клэр в город, чтобы она выбрала куклу, какую только пожелает. Выбор был ограничен, и кукла, которую они купили – розовый младенец с короткими курчавыми волосами, – была для нее слишком простенькой. Но Мелли и Винцент подняли вокруг нее такой шум, что к тому времени, когда Клэр забралась в постель той ночью, она почти сама стала верить, что ей подарили самую чудесную куклу на свете.

18

Балтимор, Мериленд



Утром Джон открыл глаза и обнаружил, что Клэр уже проснулась и наблюдает за ним. Ее голова лежала на казенной подушке, а глаза улыбались. Накрахмаленная белая простыня едва прикрывала грудь, и он протянул руку, чтобы провести кончиками пальцев по ложбинке между бугорков грудей.

Он припомнил предыдущую ночь, когда заметил ее в переполненном людьми банкетном зале. Он почувствовал какое-то внутреннее влечение еще до того, как понял, что это его жена, и снова волна гордости захлестнула его. У него были планы выпить с некоторыми участниками конференции после приема, но никто из них даже не задал ни одного вопроса, почему он переменил свое решение, когда они увидели Клэр. Так выставлять свою внешность напоказ – для нее это редкость! Он забыл, как хорошо она может выглядеть, если захочет.

Джон положил свою ладонь ей на щеку.

– Ты понимаешь, как много для меня значит твой приезд сюда? – спросил он.

Она изогнула свое тело, чтобы быть поближе к нему, обнимая его за талию, а он утопил свои пальцы в ее волосах.

– Я просто хотела провести с тобой ночь.

– Какая это была неожиданность – взглянуть и увидеть тебя в этом зале, полном людей в строгих костюмах. Взгляд отдыхал на тебе в этом свитере. Ммм.

– Думаешь, я слишком стара, чтобы носить такую одежду на людях?

– Вовсе нет. – Он отодвинулся ровно настолько, чтобы приподнять ее за подбородок для поцелуя, а потом опять крепко обнял. Занимаясь любовью с ней прошлой ночью, чувствуя с ней такую близость, он все больше уверялся, что пропасть, которая возникла между ними в прошлый месяц, все расширялась.

Ночью она несколько раз плакала. Он это слышал, и сначала не отличил плач от звука ее сонного дыхания, потому что слезы для нее были редкостью. Он спросил, что случилось, но она просто попросила, чтобы он ее обнял. Было видно, что она не расположена к разговору, и он не стал настаивать.

– Когда назначена твоя первая встреча этим утром? – спросила она.

– Не раньше десяти, поэтому мы можем побездельничать некоторое время. Не вызвать ли официанта в номер? Как ты смотришь на то, чтобы позавтракать в постели?

Она кивнула, и он сделал заказ, в то время как она лежала рядом с ним, лаская его грудь.

– Я хочу поговорить с тобой, – сказала она, когда он положил трубку. – Я хочу рассказать тебе о том, как я провела уик-энд. – Ее голос звучал несколько странно. Она говорила, как Сьюзен, когда та хотела разведать почву, пытаясь определить, насколько безопасно выдвигать взрывоопасную тему. Или, возможно, это ему только показалось.

Он откинулся на подушки и сел, подложив их под спину. Ее волосы были повсюду – рассыпались по его рукам, груди, щекоча лицо, где висок касался его щеки.

– Давай, – сказал он.

– Ну, в ночь с пятницы заболела Амелия.

– Правда? Какой же болезнью?

– Что-то вроде гриппа, но она так расстроилась, потому что это был день их серебряной свадьбы с Джейком.

– А, да! Правильно. – Он намотал прядь ее волос себе на палец.

– Она вся разваливалась, поэтому я осталась с ней в пятницу на ночь и на вчерашнее утро. Ближе к полудню ей стало гораздо лучше, поэтому я – теперь не огорчайся, пожалуйста, Джон…

– Не огорчаться чему?

В коридоре за дверью кто-то что-то уронил – поднос с тарелками, возможно, – и Клэр вздрогнула. Он сильнее прижал ее к себе.

– Ну, – сказала она. – Я много рассказывала Рэнди о карусели, и он захотел посмотреть лошадок Сипаро, поэтому пригласил нас – тебя и меня – поехать в Смитсониан. Конечно же, тебя не было, поэтому я поехала с ним одна.

Его пальцы сжались вокруг ее локона.

– Вчера днем? – спросил он. – До или после того, как ты встретилась с Джилом Клейтоном?

Ее рука похолодела у него на груди.

– Клэр?

– О, Господи, Джон. Я совсем забыла.

Он оттолкнул ее от себя и посмотрел ей в глаза.

– Пожалуйста, скажи, что ты меня обманываешь. Она села, натягивая простыню на грудь.

– Я думаю, что я все перепутала, потому что Амелия заболела. Это смешало все мои планы, и мне даже не пришло в голову посмотреть в свой ежедневник, ведь был конец недели. Поэтому, когда Рэнди позвонил, я… я просто совершенно забыла о Джиле.

– Как, черт возьми, ты могла забыть? – Он хотел наброситься на нее. – Ты знаешь, как важна была эта встреча? Ведь именно по этой причине ты не смогла поехать со мной на эту конференцию, припоминаешь? Именно поэтому ты и осталась в Вене. А не для того, чтобы прогуливаться с Рэнди Донованом.

– Прости меня.

– Что, черт побери, с тобой происходит? – Он откинул простыни и потянулся к коляске.

Клэр быстро наклонилась вперед, обернув свою руку вокруг его плеча, повиснув на нем, пытаясь оставить его в постели, но он рывком освободился. Теплота ночи ушла. Забыта. Он не посмотрел на нее, когда пересаживался в коляску, и въехал в ванную комнату, резко повернув руками колеса всего несколько раз.

Он закрыл за собой дверь и несколько минут сидел неподвижно, глубоко дыша, пытаясь совладать со своим гневом, который кипел в нем. Он представил себе, как Джил Клейтон приехал в пустой офис фонда, куда он не мог даже войти. Как он проверял часы. Замерзал на вчерашнем холоде. Как, черт возьми, они могли с ним так поступить? Черт бы побрал Клэр.

Когда он выехал из ванны, на ней уже были надеты джинсы и белый свитер, и она как могла причесала свои взъерошенные волосы. Она, должно быть, не уделила времени прошлой ночью тому, чтобы снять макияж, и теперь у нее под глазами залегли жирные темные круги. На столе около окна стояли два подноса с завтраком, который, должно быть, принесли, когда он был в ванной.

Она встала.

– Прости меня, Джон, – сказала она опять. Она заломила руки. Он никогда не видел, чтобы она так делала прежде. – Я действительно не в себе. И я понимаю это.

Он не посмотрел на нее, когда ехал к столу.

– Ванна свободна, если тебе туда нужно.

Она провела рукой по его плечу, когда шла мимо него в ванну, а Джон сидел, еле сдерживаясь, за своим апельсиновым соком, чашкой с фруктами и булочкой. Разве за всю их совместную двадцатитрехлетнюю жизнь был хоть один раз, чтобы он чувствовал к ней такую злость? Он не мог припомнить ни одного. Да, но в ее жизни раньше не было никаких Рэнди Донованов.

Она вышла из ванной и уселась напротив него за круглый столик, не прикасаясь к еде на подносе.

– Я позвоню Джилу, когда мы позавтракаем, и извинюсь.

– Слишком поздно просто извиняться. Возможно, ты забыла, но это человек, которого мы обхаживали, упрашивали и обцеловывали последние три года. Следует придумать что-то более изощренное, чем просто: «Мне жаль. Я постараюсь, чтобы этого больше не произошло». Он понимал, что тон его голоса подразумевал, что он больше не доверяет ей. А он и не доверял. Он посмотрел на нее. Она уставилась к себе в тарелку, и он видел, что глотает она с трудом.

Он съел дольку апельсина из чашки с фруктами на подносе.

– Итак? – спросил он. – Это все стоило ли таких жертв? – Он вложил весь свой сарказм в интонацию, понимая, что поступает не совсем честно. Ведь он учил людей честной борьбе. Однако в данный момент он находил удовлетворение от грязной игры.

– Что стоило того? – Она подняла на него свои огромные зеленые глаза.

– Ваша небольшая прогулка в музей, которую, смею заметить, у нас не находилось времени совершить почти… десять лет?

– Это у тебя всегда не было времени.

– Нет, Клэр. Ты всегда отнекивалась, но, конечно, тут же нашла время, когда позвонил великолепный Рэнди, даже за счет уклонения от своих обязанностей.

– Пожалуйста, не нужно так говорить. Я же сказала, что виновата. Я не знаю, что еще можно сделать. – Если в ее глазах и стояли слезы, то они не полились по щекам. – Что я могу сделать, Джон?

Он вздохнул и оперся спиной о спинку коляски.

– Не можешь ли ты сделать так, чтобы со мной рядом была прежняя Клэр? – спросил он. – Клэр, на которую всегда можно было положиться, которая жила своей работой?

Клэр прижала кончики пальцев к губам и встала. Она подошла к окну и отодвинула прозрачные занавески, чтобы посмотреть в окно.

– Мне бы тоже хотелось, – сказала она не оборачиваясь. – Я тоже скучаю по ней. И я совсем не нарочно совершаю опрометчивые поступки. Похоже, я теперь не в состоянии контролировать свою жизнь, и я…

– Чушь собачья. – Он увидел, как она вздрогнула, точно так же, как тогда, когда услыхала шум в коридоре. Однако она не обернулась. Темный неясный силуэт на фоне занавешенного окна. – Под чьим же она контролем? – спросил он. – Ты слышишь, что ты говоришь? Что бы ты сказала своим пациентам, если бы они стали выступать с подобными высказываниями? А?

Она не ответила, и, подождав немного, Джон снял упаковку со своей булочки, намазал ее маслом и откусил кусок. Он почти закончил ее есть, когда она вернулась за стол и села.

– Я понимаю, что сейчас неподходящий момент, – сказала она, ее голос был таким тихим, что он едва мог слышать, а глаза были опущены вниз, на колени. – Я понимаю, что ты сейчас зол на меня, но я хочу рассказать тебе, что со мной происходит в последнее время.

Ее голос приводил его в дрожь, испытывал его. Она ждала, справится ли он со своим гневом, или же даст ему волю, по крайней мере, на некоторое время даст ей то, чего она, казалось, отчаянно ждала. Он вспомнил, что она плакала прошлой ночью, и это воспоминание положило конец его ярости.

Он положил на стол салфетку.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

Клэр взяла свою, все еще сложенную салфетку и начала играть с ней, загибая кончики.

– Ну, эти странные образы, которые носятся у меня в голове, – сказала она. – Крошечные обрывки. Возможно, они ничего и не значат, но они пугают меня.

«О чем она говорит?»

– Какие образы?

Он выслушал ее описание кровавого пятна на куске фарфора. Образ просачивался ей в мозг неожиданно, говорила она, и это вызывало чувство головокружения и тошноты. Потом она рассказала о маленьких зеркалах, наполненных чем-то зеленым.

– Помнишь, когда мы ехали на спектакль, я держала свою сумочку, закрывая окно?

Он кивнул. Он ясно это помнил.

– Это как раз тогда случилось. Я держала сумочку, чтобы мне не было видно зеркала. – Она посмотрела на салфетку, которую вертела на коленях. – Странно, а? – сказала она, и он увидел, что она пытается улыбнуться.

Он наклонился вперед, пока его пальцы не коснулись ее колена.

– Почему ты мне не рассказала, что происходит с тобой? – спросил он.

Она пожала плечами.

– Я надеялась, что все пройдет, но не прошло. Рэнди думает, что, возможно, это что-то из прошлого. Я не имею ни малейшего представления, что бы это могло быть, но я считаю, что у меня какие-то провалы в памяти, Джон. – Она посмотрела на него, как будто эта мысль только что пришла ей в голову, а он сел прямо, сразу же насторожившись.

– Почему ты об этом спрашиваешь? – сказал он.

– Ну, ты знаешь, как я всегда рассказывала о карусели и о том, какое у меня было прекрасное детство?

Он кивнул. Да, он знал.

– Ну, Рэнди спросил меня, как я, например, чувствовала себя, когда Ванессу увезли. Как реагировала Мелли? А я не помню. Мне было десять лет, когда Ванесса уехала. Я должна помнить хоть что-то, но я не помню. Я только помню, что Мелли всегда говорила, что мы скоро ее увидим опять, но…

– Мелли была ненормальная, – перебил ее Джон. Он никогда бы не сказал этих слов раньше, хотя довольно часто так думал.

– Ну, она не была ненормальной. Она просто, как ты знаешь, все воспринимала по-своему.

Конечно, это так. Мелли жила с ними в последние три месяца своей жизни, десять лет назад. Она уже была смертельно больна раком легких, но даже тогда, даже на этой ужасной последней стадии не могла поверить, что серьезно больна. У нее был хронический кашель, обычно говорила она тем, кто приходил ее навестить. Просто хронический кашель, убеждала она даже самою себя. У Мелли была манера искажать правду так, чтобы всем было приятно. Тогда Джон понял, что и у Клэр было такое же сомнительное умение и что она проделывала это так, что сама верила. Возможно, это было чертовски нездорово. Но теперь, когда она, казалось, потеряла эту способность, ему стало чего-то не хватать.

– Ну, во всяком случае, Рэнди не купился на то, что со мной происходили только хорошие события. Он попытался подтолкнуть меня к…

– Не позволяй ему подталкивать себя ни к чему, Клэр. Продолжай. Возможно, тебе когда-нибудь что-то приснилось, что ты уже не помнишь, а эти образы просто из твоего сна. И не более того.

Она свернула салфетку в длинную розовую змею и положила ее на стол. Он оторвал ее руку от нее и сжал ее пальцы.

– Пожалуйста, послушай меня, – сказал он. – Ты была счастливой, довольной женщиной до того, как все это произошло с Марго. По крайней мере, думала, что была, я прав?

– Да, – сказала она. – Абсолютно.

– И я знаю, для того, чтобы пережить такое потрясение, необходимо время, но мне кажется, что, встречаясь с Рэнди – братом Марго, ты просто никогда не сможешь оставить эту историю позади.

Он понял, что в его аргументах была его собственная выгода, но простил себя. Он окончательно уверился, что встречи и разговоры с Рэнди не доставляют ей ничего, кроме боли. И эти маленькие осколки, как она их называла, потрясли его. Может быть, они действительно возникли из ее сна. А, может быть, из пробелов в памяти Клэр, о существовании которых она могла только догадываться, но он-то это знал на самом деле.

– Если ты забудешь о Рэнди и Марго и направишь всю свою энергию на работу или на планирование отпуска, или просто на что-нибудь, тогда, может быть, все встанет на свои места. – Интересно, почувствовала ли она в его голосе настойчивость.

Она опустила глаза к столу и медленно кивнула.

– Ты, возможно, прав, – сказала она. – Когда меня не преследуют эти… воспоминания… для меня не составляет никакой трудности, представить, что однажды они исчезнут. Или что я слишком много обращаю на это внимания. Возможно, это правда. – Она слабо улыбнулась, и он почувствовал, что его броня треснула где-то у сердца. Он напомнил себе, что ведь она приехала к нему прошлой ночью. Она проехала целый час, чтобы провести с ним ночь. Она могла бы провести ночь и с Рэнди, и он никогда бы об этом не узнал. Но она этого не сделала. Она хотела быть с ним. Рэнди – просто друг, как она говорила. Друг, который не побоялся бросить вызов слепому оптимистическому отношению Клэр к жизни. Рэнди бы не дал ей лить слезы, которые она лила в постели прошлой ночью, не узнав их причины.

Он перебирал бумаги для утреннего заседания, пока Клэр готовилась к отъезду. Он наблюдал, как она упаковывает дорожную сумку. У нее сгорбились плечи, словно под тяжестью чего-то. Раньше он не замечал такого. Подъехав к кровати, когда она застегивала молнию на сумке, Джон коснулся ее рукой, и она присела на край постели, повернув к нему лицо.

– Я сожалею, что мы поссорились, – сказал он.

– А мне жаль, что так получилось с Джилом. Правда.

– Я знаю. – Он провел большим пальцем по ее ладони. – Думаю, нам необходимо сменить обстановку, – сказал он. – Как ты думаешь, не съездить ли нам куда-нибудь поразвлечься вместе? Я имею в виду, кроме обычного отпуска. Нам просто нужно предпринять что-то такое, что запомнилось бы на всю жизнь. Когда мы делали это в последний раз, Клэр? Я даже не могу вспомнить.

Она сухо улыбнулась.

– Думаю, прошлой ночью мы достаточно хорошо поразвлеклись.

Он ответил ей улыбкой, погладив колено.

– Да. Но ты знаешь, что я имею в виду. Когда ты сказала, что ты с Рэнди ездила в музей, я почувствовал…

– Боль.

– Да. Я почувствовал себя брошенным.

– Прости. Я не подумала об этом.

– Итак, не могли бы мы сделать так, как мы обычно делали?

– Да, – сказала она. – Каждый из нас подумает, чего бы ему хотелось, а потом мы сравним списки и остановимся на чем-нибудь.

Она попыталась придать своему голосу веселость, но ей это совсем не удалось. Он подумал, что она покривила душой.

– Хорошо. – Он наклонился, чтобы поцеловать ее. – Я люблю тебя, Харти.

– Я тоже, Матиас.

Она взяла свою дорожную сумку и маленькую сумочку и направилась к двери. Он посмотрел, как она выходила из комнаты, а затем сразу же подъехал к телефону.

Пэт Виковски, к счастью, была дома.

– Я бы хотел обговорить с тобой гипотетическую ситуацию, – сказал он.

– Погоди. – Пэт что-то готовила. На заднем плане грохотали горшки и кастрюльки.

Он пробежался пальцами по диску телефона.

– Скажем, сторона «А» не помнит что-то, что случилось с ним или с ней в прошлом – что-то очень нехорошее – а сторона «В» знает, что случилось.

Следует ли стороне «В» рассказать стороне «А» о том, что он или она знает?

– Это не похоже на одну из тем конференции по реабилитации инвалидов, – сказала Пэт.

– Так каков же будет ответ?

Пэт поколебалась минутку.

– Ну, есть разные теории, но я бы сказала, что у стороны «А» была, видимо, причина заблокировать это в своей памяти. Возможно, это хороший здоровый защитный механизм, и стороне «В» следует держать язык за зубами.

Джон выглянул в окно, раздумывая, правильно ли она представила ситуацию.

– Но что, если и у стороны «А» появилось беспокойство… какие-то проблески памяти, которые могут быть, а могут и не быть связанными с тем, что знает сторона «В»?

– Если эти воспоминания мешают жить стороне «А», тогда этой стороне лучше бы обратиться к врачу – к кому-нибудь более компетентному – и выяснить, что происходит. Но он должен раскрыть это в собственной временной рамке. А стороне «В» следует считаться с психикой «А», чтобы сообщать ему информацию с такой скоростью, чтобы он смог ее переварить.

Что-то с грохотом упало на конце линии Пэт, и она ругнулась про себя, прежде чем снова заговорить.

– Давай, – настаивала она, – выкладывай, о ком мы говорим. Если это один из наших пациентов, мне нужно знать…

– Нет, – сказал он. – Не дави на меня, Пэт, ладно?

Она вздохнула.

– Ладно. Ну, я готовлю низкокалорийные булочки из шпината и отрубей. Я принесу тебе завтра попробовать.

Он скорчил гримасу при одной мысли о подобном угощении.

– Это может подождать. – Они переговорили о конференции еще пару минут, прежде чем закончить беседу.

Повесив трубку, Джон сидел неподвижно некоторое время, смотря невидящим взглядом в окно, разочарованный и в то же время с некоторым облегчением. Он хотел помочь Клэр, но тогда ему неизбежно придется причинить ей боль.

Он пристально смотрел на бухту вдали, спокойный гнев рос в нем, пока неожиданно не выплеснулся наружу. Он изо всех сил ударил кулаком по колесу коляски.

«Бог тебе не простит этого, Мелли, – подумал он. – Теперь смотри на то, что ты сделала».

19

Сиэтл



Ее замучили телефонные звонки.

Ванесса пришла в свой кабинет после обхода и нашла на своем письменном столе три записки и разрывающийся от звонков телефон. Она не стала поднимать трубку. Секретарша ответит и напишет еще одну записку, которую она попробует не замечать по возможности как можно дольше.

Когда она собирала свою сеть несколько лет назад, она выбрала самых основательных, динамичных и ответственных людей, которых она знала в мире подростковой медицины. Она даже не могла предположить такой уровень энергии и энтузиазма в такой географически разбросанной группе. Как только был дан намек, что можно получить помощь от сенатора Зэда Паттерсона, члены сети, отчаянно старавшиеся поддерживать жизнеспособность программы, бросились действовать.

И казалось, они все решили начать с телефонного звонка к ней. Она понимала, что они считают ее руководителем в этой борьбе, а она пыталась упорно свалить все на Терри Руз или на кого-нибудь другого. Ей просто необходимо было вырваться из этой неразберихи как можно быстрее ради собственного здоровья, как умственного, так и физического. В дневное время с ней было все в порядке, головные боли уменьшились, и на работе она держала себя в руках. Однако во сне этот контроль ускользал из ее рук. Настоящая Ванесса Грэй – Ванесса Харти – возникала по ночам. Перепуганная и беспомощная маленькая девочка на карусели.

Ее собственная подростковая программа получит только выгоду от любых позитивных изменений, независимо от того, будет ли она активна в борьбе или нет. Ей нужно покончить с этим, найдя подходящую логичную отговорку, хотя в настоящий момент она еще не могла придумать как. Она только знала, что никому не может сказать правду своего отказа иметь дело с Паттерсоном.

Она отодвинула записки на одну сторону стола и открыла карту, которую принесла с обхода. Шелли Кольер. Пациентка с анорексией, пройдя четырехнедельный курс лечения по программе исправления трудностей с аппетитом, готовилась теперь к выписке. Она поизучала результаты самых последних анализов девочки с хмурым выражением лица. Данные были не очень хорошими. Пит Олдрич отчитывался, что, несмотря на то, что они отобрали все ее слабительные и принуждали есть насильно и не позволяли никаких физических упражнений или водных процедур после приема пищи, Шелли продолжала терять вес.

Ванесса перелистала карту. Не было ли какой-нибудь тут другой болезни? Или же они упустили что-нибудь совсем очевидное?

Неожиданно ей что-то интуитивно пришло в голову. Она уже сталкивалась с подобным случаем раньше. Поднявшись из-за стола, она сунула под мышку карту и вышла из кабинета.

Сестра-хозяйка опустошала поднос в одной из личных комнат, когда Ванесса нашла ее.

– Не могу ли я поговорить с вами минутку? – Она повела женщину в коридор.

Сестра-хозяйка сняла одну из пластиковых перчаток, чтобы убрать выбившуюся прядь темных волос со лба, а потом пошла за Ванессой. Она стала рядом со своей раздаточной тележкой с выжидательным видом.

– Возможно, мой вопрос покажется вам несколько странным, – сказала Ванесса. – Но не могли бы вы сказать, как часто вы наполняете мыльницу в комнате шестьсот один?

Сестра-хозяйка с интересом взглянула на нее:

– Смешно, что вы об этом спрашиваете, – сказала она. – Я заметила, что там мне приходится наполнять мыльницу в три-четыре раза чаще, чем в спальнях других детей.

Ванесса вынуждена была улыбнуться. Ее подозрения оправдались.

– Спасибо, – сказала она и уже собиралась повернуться и уйти, когда решила, что должна дать объяснения сестре-хозяйке. – Пациентка из этой палаты пьет мыло, – просто сказала она. – Делает себе что-то вроде слабительного коктейля.

Сестра-хозяйка поморщилась и покачала головой.

– Ох, уж эти дети. – Она повернулась, чтобы достать другую перчатку из коробки на своей тележке, бормоча про себя: – С каждым годом все сильнее сходят с ума.

У поста медсестер Ванесса поделилась тем, что узнала, с медсестрой Шелли, добавив, что за девочкой нужно присматривать в ванной и после того, как она поест. Они смогут помочь Шелли Кольер даже против ее воли.

Она забежала еще к нескольким пациентам, включая Джордана Уилли, которому ночью сменили трубку еще раз. Прошла уже неделя с тех пор, как ему ввели первую трубку, которая не произвела должного эффекта, и, когда Ванесса осматривала грубый надрез сбоку, Джорди боролся со слезами и болью, а вероятнее всего, и со страхом. Даже со второй трубкой его легкое не прослушивалось так, как надо. Она посмотрела на его лицо, когда прикладывала стетоскоп к груди. Глаза были крепко закрыты. Голубые вены светились на висках под бледной кожей.

– Болеутоляющие не действуют на тебя, не так ли, Джордан? – спросила она.

– Нет, – прошептал он, не открывая глаза. – Но если мне дадут их больше, я буду все время спать, а я этого не хочу.

Инстинктивно она погладила рукой по его вьющимся темным волосам. Редкий жест для нее. Что же в этом ребенке так разрывает ее сердце?

– Будем надеяться, что эта вторая трубка очень скоро поможет тебе чувствовать себя лучше, – сказала она.

Он кивнул головой, все еще не открывая глаз, его очерченные синевой губы были крепко сжаты, и она понимала, что он не верит ни ее оптимистичным словам утешения, ни тому, что она делает.

К пяти часам на ее письменном столе было уже восемь записок, и она уселась за стол с бутылкой яблочного сока, твердо решив начать отвечать на звонки.

Она попытается отправить всех своих абонентов к Терри.

– Терри – именно тот человек, который разговаривал с Паттерсоном, – говорила она. – Она вам расскажет лучше, чем я, что нужно делать дальше.

Но от ее коллег по сети отделаться было не так легко. Они упорно пытались вовлечь ее в разговор, и все они с энтузиазмом рассказывали ей всякие истории о Зэде Паттерсоне.

– С его помощью единогласно были сохранены права на аборт в Пенсильвании, – настойчиво объяснял один.

– Он помог одной моей старой коллеге по работе развернуть программу помощи жертвам насилия, – говорил другой. – Она ездила к нему в офис и рассказала ему о людях, которым она хотела помочь, и он на самом деле прослезился.

Этот человек быстро приобретал репутацию прямо-таки легендарную, и, когда Ванесса слушала своих восторженных коллег, в углу ее поля зрения стали вспыхивать молнии.

Она сделала шесть звонков, когда непреодолимое желание уехать стало настолько сильным, что она больше не могла с ним бороться. Ей нужна была пробежка. Это единственно правильное решение, чтобы снять напряжение.

Она переоделась в свой теплый прогулочный костюм и туфли для бега и спустилась по лестнице к кабинету Дарси, несмотря на то, что она сильно сомневалась, что Дарси захочет присоединиться к ней. Дарси была на двенадцатой неделе беременности, и ее утренняя тошнота теперь длилась почти всю ночь. На их последней пробежке Дарси останавливалась два раза, и ее рвало.

Дарси застонала, когда увидела, что Ванесса стоит в дверях ее кабинета.

– Забудь об этом, – сказала Дарси. – Ни в коем разе.