Крики продолжались. Их, естественно, слышали и на «Галере». Должен сказать, что первоначальная оторопь у тамошних матросов прошла. Теперь они смотрели на нас со злобой и презрением. Казалось, они выбирали удобный момент для хитроумной контратаки. В их глазах мы выглядели мерзавцами и негодяями, которых вскоре побьют, как шелудивых псов. Но, услышав крики своего капитана, они струхнули всерьез, понимая, что следом может наступить их черед.

Я испытывал смешанное чувство стыда и возбуждения. Я помнил, сколько боли и страданий причинил близким людям. Но мне была ненавистна беспричинная жестокость. Услышав мои слова, Дользелл наверняка сказал бы: «Ошибаешься, парень. Вовсе не беспричинная. Нужно выяснить, где они прячут сокровища». Это было бы полуправдой. Наши молодцы вполне могли самостоятельно обыскать все закоулки на «Галере» и найти спрятанные сокровища. Истинной причиной пыток, устроенных капитану Притчарду, было желание посеять страх среди его команды.

Так прошло, быть может, минут пятнадцать. За это время крики истязаемого Притчарда стали невыносимо пронзительными. Даже самые бессердечные из наших матросов перестали ухмыляться. Наверное, им подумалось: ну сколько еще можно мучить человека? Дверь штурманской рубки настежь распахнулась. Оттуда вышли Дользелл и Трэффорд.

Чувствовалось, капитан был доволен происходящим. Со зловещей усмешкой он оглядел наших матросов, затем бросил взгляд на испуганные лица команды соседнего судна и вдруг поманил меня к себе:

– Иди сюда, парень.

– Д-да, сэр, – промямлил я.

– Не ко мне. В рубку иди. Будешь стеречь капитана, пока мы проверяем… достоверность его сведений. И ты тоже пойдешь, – сказал он еще кому-то.

Я не стал смотреть, кого Дользелл определил мне в напарники, а поспешил в штурманскую рубку. Меня чуть не сбил с ног поток наших матросов, торопящихся к планширам. Они готовились взять «Галеру» на абордаж.

Вбежав в штурманскую рубку и увидев капитана Притчарда, я вскоре пережил два потрясения.

Большой обеденный стол был сдвинут в сторону. Стол квартирмейстера, заваленный навигационными инструментами, картами и еще чем-то, – тоже.

Посреди рубки сидел капитан Притчард. Его руки были связаны за спинкой стула. В помещении чем-то отвратительно воняло. Вскоре я понял чем.

Капитан Притчард сидел, уронив голову на грудь. Услышав, как хлопнула дверь, он с трудом приподнял голову и посмотрел на меня измученными, полными боли глазами.

– Мои руки, – простонал он. – Что они сделали с моими руками?

Это было моим первым потрясением. Не успев взглянуть на его руки, я испытал второе. Мне в напарники капитан Дользелл определил не кого-нибудь, а Блэйни.

Я мысленно выругался. Блэйни захлопнул дверь рубки. Его взгляд метнулся от меня к раненому капитану Притчарду и снова вернулся ко мне.

Судя по крикам наших матросов, захват «Галеры» должен был вот-вот начаться. Мне казалось, что все это происходит где-то далеко и связано с совершенно незнакомыми мне людьми. Блэйни забыл о пленном. Он смотрел только на меня. Выдерживая его взгляд, я обошел стул, на котором сидел капитан Притчард, и тут понял, чем так неприятно пахло. Паленой человеческой плотью.

18

Дользелл и Трэффорд нашли способ «разговорить» капитана Притчарда. Они засовывали ему между пальцами горящие фитили, остатками которых был теперь усеян весь пол. Там же, на полу, возле стула несчастной жертвы, стоял кувшин. Понюхав содержимое, я безошибочно узнал морскую воду. Ею брызгали на раны пленного, чтобы стало еще больнее.

Руки капитана Притчарда покрылись волдырями и теперь напоминали разваренное мясо. Кое-где кожа почернела, в других местах из ран сочилась кровь.

Ни на секунду не забывая о Блэйни, я стал искать фляжку с пресной водой. Его неподвижность и молчание настораживали.

Вскоре тайна была раскрыта.

– Так-так-так, – прохрипел он. – Вот мы и оказались вдвоем.

– Да, – сухо ответил я. – Видишь, как нам повезло, приятель?

Кувшин с пресной водой я заметил на столе.

– И что это ты собрался делать? – спросил Блэйни, пропуская мой сарказм мимо ушей.

– Хочу промыть этому человеку раны.

– Капитан не приказывал нам возиться с ранами пленного.

– Но ему же больно. Неужели не видишь, приятель?

– Не смей говорить со мной таким тоном, щенок! – свирепо зарычал Блэйни.

Сказать по правде, у меня кровь заледенела в жилах, однако я не собирался этого показывать. Хорохорился, делая вид, что я гораздо круче, чем был на самом деле.

– Блэйни, вижу, у тебя руки чешутся подраться со мной.

Я произнес это с уверенностью, которой не чувствовал внутри себя.

– Очень может быть.

У Блэйни за поясом торчало несколько пистолетов. Рядом болталась абордажная сабля. И вдруг в его руке, откуда ни возьмись, блеснуло серебристое лезвие кривого кинжала.

Я громко сглотнул:

– Блэйни, что ты задумал? Нам приказано присмотреть за капитаном «Галеры», пока наши берут судно на абордаж. Я не знаю, чем я тебе не угодил и за что ты злишься на меня. Но выяснение причин твоей ненависти, сдается мне, придется отложить до лучших времен, если у тебя нет других мыслей по этому поводу.

Блэйни улыбнулся, сверкнув золотым зубом:

– У меня, малявка, полным-полно других мыслей. Скажем, пленный капитан попытался сбежать, а ты оказался на его пути, и он проткнул тебя насквозь. А может, даже не так: это ты помог ему сбежать. Ты развязал ему руки и хотел слинять сам, а я вам помешал и убил обоих. Эта мысль мне нравится даже больше. Что скажешь?

Блэйни говорил вполне серьезно. Он давно искал удобного момента. В иных условиях за мое избиение ему грозила бы порка. Но сейчас задуманное вполне могло сойти ему с рук.

И тут случилось нечто, определившее дальнейший ход моих действий. Склонившись над пленным капитаном, я вдруг заметил у него на пальце массивный перстень с печаткой. Символ на печатке был мне знаком.

В свой первый день на борту «Императора», бродя по нижним палубам, я наткнулся на зеркало и осмотрел все раны, ссадины и синяки на лице. Выглядел я, надо признать, далеко не лучшим образом. Среди отметин в глаза бросилась одна. Память об ударе, нанесенном мне человеком в капюшоне. От его кольца у меня на коже остался след в виде креста.

Такой же крест был и на перстне капитана Притчарда.

Я видел, в каком состоянии находился пленный, однако не мог пересилить свое любопытство.

– Что это? – спросил я.

Мой вопрос, довольно резкий и громкий, мгновенно насторожил Блэйни. Он перестал подпирать закрытую дверь и двинулся к нам.

– Вы о чем? – переспросил Притчард, но Блэйни уже был рядом.

Он тоже увидел перстень. Символы Блэйни не интересовали. Он посчитал перстень своей законной добычей и, не колеблясь, стащил трофей с пальца капитана, причинив несчастному новые страдания.

Он снова закричал, и прошло немало времени, прежде чем его вопли стихли. Крики отняли у капитана последние силы: его голова упала на грудь, а изо рта к полу потянулась длинная нить слюны.

– Отдай мне перстень, – потребовал я у Блэйни.

– С чего это я должен тебе его отдавать?

– Ну же, Блэйни, отдай… – начал было я.

Но в это мгновение снаружи донесся крик нашего впередсмотрящего:

– Вижу парус!

Эта новость не положила конец нашей вражде, а лишь на время отодвинула ее.

– Жди здесь, – приказал мне Блэйни, выразительно помахав кинжалом.

В проеме распахнувшейся двери я на мгновение увидел остальных членов нашей команды, в панике заметавшихся по кораблю. Затем «Император» качнуло, и дверь захлопнулась снова. Капитан Притчард пришел в себя и вновь застонал от боли. Я никогда не хотел быть пиратом. Я был сыном фермера из-под Бристоля. Да, я тяготился крестьянской жизнью и жаждал приключений. Но не таких, которые бы ставили меня вне закона. Я не был преступником и не хотел принимать участия в пытках невинных людей.

– Развяжи меня, – превозмогая боль, сухим голосом произнес капитан. – Я могу тебе помочь. Я могу гарантировать тебе прощение.

– Развяжу, если вы расскажете мне про кольцо.

Капитан Притчард медленно качал головой из стороны в сторону, словно хотел таким образом сбросить с себя оковы боли.

– Кольцо… Какое кольцо?

Он не сразу понял, о каком кольце идет речь и почему молодой палубный матрос спрашивает его о нем в такую минуту.

– Такое же кольцо, как у вас, было у одного таинственного человека, которого я считаю своим врагом. Мне нужно знать смысл символа.

Притчард заставил себя собраться. Его голос по-прежнему был сухим и тихим, но зазвучал увереннее.

– Друг мой, этот символ означает могучую силу, способную тебе помочь.

– А если эта могучая сила обратится против меня?

– И такое возможно.

– Однажды ее уже использовали мне во зло.

– Освободи меня, и я употреблю свое влияние, чтобы выяснить, что произошло. Какое бы зло тебе ни причинили, я помогу все исправить.

– Дело касается моей любимой женщины. И нескольких влиятельных людей.

– Влиятельные люди бывают разными. Могу поклясться тебе на Библии: все, что не дает тебе покоя, можно уладить. Какое бы зло тебе ни причинили, его можно исправить.

Я стал торопливо развязывать веревки. Но когда последняя упала на пол, дверь штурманской рубки снова распахнулась. На пороге стоял капитан Дользелл. Его глаза дико сверкали. Меч в руке был опущен. В проеме двери я снова разглядел мечущихся по палубе товарищей. Я никак не мог понять, почему матросы, еще недавно представлявшие собой сплоченную команду и готовившиеся взять на абордаж «Амазонскую галеру», вдруг растерялись, не зная, как им быть.

Капитан Дользелл смог выдавить из себя только одно слово:

– Каперы!

19

– Сэр? – удивленно переспросил я.

К счастью для меня, Дользелл был слишком поглощен внезапным поворотом событий, чтобы заметить, чем именно я занят возле стула капитана Притчарда.

– Каперский корабль на подходе! – крикнул он.

В панике мой взгляд метнулся от Дользелла к развязанным рукам капитана «Галеры».

Услышав про корабль, Притчард ожил. У него хватило сообразительности не вытаскивать руки из-за стула. Но удержаться от колкостей в адрес Дользелла он не смог:

– К нам на выручку спешит Эдвард Тэтч. Я бы посоветовал вам поскорее уносить ноги, капитан. В отличие от вас, Эдвард Тэтч – капер, сохраняющий верность английской короне. Когда я ему расскажу про то, что здесь произошло…

Дользелл в два прыжка подскочил к пленному и вонзил меч ему в живот. Притчард задергался на стуле, наколотый на лезвие. Потом его голова запрокинулась, глаза на секунду остановились на мне, а еще через мгновение его тело обмякло.

– Ничего ты не расскажешь своему дружку! – прорычал Дользелл, выдергивая меч.

Руки мертвого Притчарда повисли по бокам.

– Почему у него руки развязаны? – спросил Дользелл, переводя взгляд на меня.

– Ваш меч, сэр, рассек веревку, – нашелся я.

Мое объяснение его удовлетворило. Он выбежал из рубки, и в то же мгновение «Император» сильно тряхнуло. Позже я узнал, что корабль Тэтча пошел на бортовое столкновение с нашим. Мне рассказывали, что Дользелл кинулся в гущу сражения, но удар каперского судна сбросил его с палубы. Он не успел схватиться за перила планшира и упал в воду. Другие утверждали, будто бы капитан, живо представляя, что может оказаться в доке экзекуций, сам прыгнул за борт.

В штурманской рубке я взял абордажную саблю и пистолет, который сунул за пояс. Обзаведясь оружием, я поспешил на палубу.

Там шла настоящая война. Каперское судно подошло к нам с правого борта. А с левого оставалась «Амазонская галера», команда которой не упустила возможности нанести ответный удар. Мы безнадежно уступали обоим кораблям по численности. И хотя я рвался в бой, размахивая саблей, даже мне было понятно: это сражение мы проиграли. По палубе текли кровавые реки. Повсюду я натыкался на трупы своих бывших товарищей. Особенно жутко было смотреть, как их тела свешивались с планширов, исполосованные мечами и саблями. Живые продолжали биться. Хлопали выстрелы пистолетов и мушкетов. Звенела сталь. Стонали умирающие. Слышались торжествующие крики атакующих.

И все равно я чувствовал непонятную отстраненность. Трусом я никогда не был, но успел взмахнуть саблей не больше пары раз, прежде чем битва закончилась. Бо́льшая часть команды «Императора» была перебита. Остальные торопливо вставали на колени, бросая оружие на палубу и явно рассчитывая на милосердие противной стороны. Горстка упрямцев продолжала отбиваться, включая первого помощника Трэффорда и человека… не помню его фамилии. Меллинг, кажется. Я видел, как к нему подбежали двое каперов. От их ударов вряд ли бы отбился даже самый опытный боец. В итоге Меллинг был вынужден отступить к планширу. Несколько ран открылось у него на лице, а затем, с истошным криком, Меллинг скончался от двух одновременных ударов в живот.

Блэйни тоже был там. А неподалеку от него я увидел капитана каперского судна – того самого Эдварда Тэтча, о котором говорил Притчард. Через несколько лет он станет известен миру как пират Черная Борода. Легенды довольно точно описывали его внешность. Правда, тогда его борода еще не была такой длинной. Высокий, тощий, с густыми черными волосами. Чувствовалось, он побывал в самой гуще сражения. Одежда Тэтча была густо забрызгана кровью. Кровь капала и с лезвия его сабли. Вместе с двумя своими людьми Тэтч шел по палубе, направляясь в мою сторону. Я же, сам того не желая, оказался рядом с двумя своими товарищами, Трэффордом и Блэйни.

Блэйни. Иначе и быть не могло.

Битва была окончена. Я видел, как Блэйни перевел взгляд с меня на Трэффорда, а затем Тэтча. В его голове мимолетно созрел новый план, и в следующее мгновение он уже деловито спрашивал:

– Сэр, прикажете кончить этих двоих? – указывая мечом на нас с Трэффордом, меня он наградил особо злобной усмешкой.

Мы с первым помощником не верили своим ушам. Как он мог?!

– Ах ты, гнида трюмная! – крикнул Трэффорд, взбешенный таким откровенным предательством.

Он бросился на Блэйни, тыча саблей больше на удачу, чем на точный расчет. Если, конечно, его расчетом не была мгновенная смерть, которая не заставила себя ждать.

Блэйни спокойно отступил в сторону и тут же нанес удар снизу. Его меч вонзился Трэффорду в грудь, пропоров рубашку и залив ее кровью. Первый помощник заверещал от боли и удивления, однако предпринял вторую, еще более яростную, но такую же безуспешную атаку. Блэйни стал наносить ему удар за ударом: в грудь, лицо, плечо. Каждый достигал цели. Расправа продолжалась и после того, как Трэффорд выронил саблю и рухнул на колени. Кровь пузырилась у него на губах. Прохрипев что-то, он повалился на палубу и замер.

Я подхватил саблю и бросился на Блэйни, но атака вышла не более удачной, чем у Трэффорда. Противник с легкостью обезоружил меня, даже не вспотел при этом.

На корабле воцарилась мертвая тишина. Все, кто остался в живых, смотрели теперь в нашу с Блэйни сторону. Мы оказались зажаты между людьми Тэтча и входом в капитанскую каюту. Мне казалось, будто мы с Блэйни – единственные уцелевшие из всей команды «Императора».

– Сэр, прикажете разделаться и с этим? – спросил Блэйни.

Прежде чем я успел опомниться, острие его меча уперлось мне в горло. Сам Блэйни расплылся в улыбке.

Люди Эдварда Тэтча расступились, пропуская своего капитана вперед.

– Эй! – Тэтч взмахнул саблей, с которой и сейчас капала кровь наших матросов. – С какой стати, парень, ты называешь меня «сэром»?

Острие меча Блэйни щекотало мне горло.

– Я надеюсь, сэр, примкнуть к вам и доказать свою верность, – ответил Блэйни.

Тэтч повернулся ко мне:

– А что скажешь ты, парень? Твоему сослуживцу не терпится тебя прикончить. Что тебе милее: присоединиться к моей команде как капер или умереть как пират здесь, от руки своего товарища, или на виселице в нашей старой доброй Англии.

– Сэр, я никогда не хотел быть пиратом, – поспешил возразить я. – Я всего лишь хотел заработать денег для себя и своей жены. Заработать честным путем, сэр. А затем вернуться в Бристоль.

(В Бристоль, куда мне запретили возвращаться. К жене, с которой мне не дадут увидеться. Однако Тэтчу было незачем знать эти мелкие подробности.)

– Вот-вот, – засмеялся Тэтч и указал на остатки нашей команды. – Такие же слова я наверняка услышу от каждого из вашей команды, уцелевшего в этой заварушке. Каждый будет мне клясться, что никогда не хотел марать руки пиратским ремеслом. Мне скажут, что капитан им приказал. Заставил разбойничать против их воли.

– Капитан управлял нами железной рукой, сэр, – сказал я. – Любой, кто вам это скажет, не погрешит против правды.

– И как это капитан сумел подбить вас на откровенный разбой, скажи на милость? – спросил Тэтч.

– Он сказал нам, сэр, что после подписания мирного договора мы так и так станем пиратами.

– Что ж, в этом он, скорее всего, был прав, – задумчиво произнес Тэтч и вздохнул. – Не стану отрицать. Но это вас не оправдывает. – Он снова оскалил зубы. – Пока что я остаюсь капером, принесшим клятву защищать корабли ее величества, включая и торговые суда вроде «Амазонской галеры». А ты, смотрю, не больно-то умеешь владеть мечом, да, парниша?

Я покачал головой.

– Что ж, это даже слепому видно, – усмехнулся Тэтч. – Однако ты все равно пошел против этого человека. Зная, что он запросто проткнет тебя своим мечом. Почему ты это сделал?

Злость на Блэйни вспыхнула во мне снова.

– Потому что Блэйни – предатель. Меня это разъярило, сэр.

Тэтч упер саблю в палубу и, обхватив эфес обеими руками, посмотрел на меня, затем на Блэйни. К обычному хмурому выражению на лице Блэйни добавилась настороженность. Я представлял, каково ему сейчас. Я пытался угадать, кому из нас двоих симпатизирует капитан. Но Тэтч продолжал смотреть то на меня, то на Блэйни.

– Мне пришла в голову мысль, – наконец громогласно объявил он, и все на палубе облегченно вздохнули. – Мы устроим поединок. Что скажете, парни?

Остатки нашей команды воспрянули духом, мой же опустился ниже морского дна. Я всего пару раз держал меч в руке. А Блэйни был опытным бойцом. Ему понадобятся считаные секунды, чтобы отправить меня на тот свет.

– Но драться вы будете не на мечах, – снова усмехнулся Тэтч, – поскольку у одного из вас в этом есть неоспоримое преимущество. Я предлагаю честный бой. Без оружия, включая ножи. Что, парень, такие условия тебя устраивают?

Я кивнул, подумав, что больше всего меня устроило бы отсутствие поединка. Однако предложение Тэтча было лучшим, на что я сейчас мог рассчитывать.

– Отлично. – Тэтч хлопнул в ладоши, заставив дрожать лезвие сабли. – Тогда давайте начинать. Всем встать в круг. Приступайте, джентльмены! – Последние слова были обращены к нам с Блэйни.

На дворе был 1713 год. Я не сомневался, что пробил мой смертный час.

Девять лет назад… Хотя, постой, если подумать, то именно в этот год ты появилась на свет, не так ли?

20

– Начинайте! – скомандовал Тэтч.

Зрители торопливо влезали на мачты, повисали на снастях, устраивались на перилах, занимали верхние палубы всех трех кораблей. Каждому не терпелось увидеть дармовое развлечение. Играя на публику, Блэйни снял рубашку, оставшись в одних бриджах. Сознавая, что не могу похвастаться мускулистой грудью, я тоже разделся. Согнув локти и сжав кулаки, мы уставились друг на друга.

Мой противник довольно ухмылялся, выставив свои громадные кулаки. Они казались каменными. Костяшки пальцев напоминали носы статуй. Возможно, Блэйни рассчитывал на драку на мечах, но и кулачный поединок вполне его устраивал. Главное – он получил возможность уничтожить меня с согласия чужого капитана. Избить меня до смерти, не рискуя отведать за это плетки-девятихвостки.

Отовсюду слышались крики матросов, предвкушавших впечатляющую драку. То есть драку с обилием крови и сломанных костей. Трудно сказать, кому из нас они отдавали предпочтение. Я попробовал поставить себя на их место: чего бы хотелось мне самому, окажись я в числе зрителей? Конечно же, зрелища.

«Будет вам зрелище», – мысленно решил я и тоже вскинул кулаки. О чем я думал? Только о том, что все это время – с самого первого дня на борту «Императора» – Блэйни был для меня занозой в заднице. Больше я не враждовал ни с кем. Только с ним. С этим непроходимо тупым верзилой. Я только и делал, что старался не попадаться ему на глаза. Я искренне недоумевал, почему Блэйни меня возненавидел. На корабле я вел себя совсем не так, как когда-то на суше. Никакого высокомерия, никакой заносчивости. Морская жизнь быстро притушила во мне эти черты характера. Думаю, я даже немного повзрослел. Это я к тому, что у Блэйни не было никаких реальных причин меня ненавидеть.

И вдруг я понял. Понял причину. Блэйни ненавидел меня просто так. Не будь меня, он бы обязательно нашел себе другой предмет для ненависти. Например, какого-нибудь юнгу. Или чернокожего. Ему просто нравилось ненавидеть.

И одно это стало причиной для моей ответной ненависти. Все свои чувства к Блэйни я превратил в ненависть. Меня ошеломляла его враждебность? Я и ее превратил в ненависть. Я был вынужден день за днем прятаться от него? И это тоже отправилось в котел моей ненависти. Как и необходимость изо дня в день видеть его тупое, мясистое лицо.

И потому первый удар нанес я. Я двинулся на Блэйни. Скопившаяся ненависть вырвалась наружу. Худощавость и проворство стали моими союзниками. Я нырнул под кулаки Блэйни и ударил его в солнечное сплетение. Он вскрикнул и попятился. Вряд ли ему было так уж больно. Мой выпад застал Блэйни врасплох. На какое-то время он утратил бдительность. Этого мне хватило, чтобы быстро сместиться влево и въехать левым кулаком ему под правый глаз. На секунду мне даже показалось, что я вот-вот расправлюсь с ним.

Зрители одобрительно загудели. Они жаждали крови. Мой кулак пропорол ему кожу, и по лицу потекла струйка крови. Однако этого было недостаточно, чтобы остановить его навсегда. Удар лишь усилил злобное недоумение, которое я привык видеть на физиономии Блэйни. Разозлил его. Ведь я успел нанести ему два удара, а он мне – ни одного. Он даже не сдвинулся с места.

Я чуть отступил. Я не был знатоком хитроумных маневров. Но в сравнении с Блэйни я был само проворство. И конечно же, у меня было преимущество. Я первым пролил кровь, а потому симпатии зрителей были на моей стороне. Я чувствовал себя Давидом, вышедшим на битву с Голиафом.

– Иди сюда, толстый болван, – дразнил я Блэйни. – Давай не стесняйся. Ты же хотел этого с первой минуты моего появления на борту. Давай посмотрим, на что ты способен, Блэйни.

Зрители слышали мои слова и дружными криками выразили одобрение. Я вырос в собственных глазах. Краешком глаза я видел, что Тэтч вовсю хохочет, держась рукой за живот. Чтобы не потерять лицо, Блэйни был просто обязан действовать. И надо отдать ему должное: он начал действовать.

Со слов Пятницы я знал: Блэйни умело владел мечом и потому участвовал во всех абордажных атаках «Императора». Но чернокожий матрос почему-то умолчал о том, что и кулаками Блэйни владеет не хуже. Сам я почему-то думал, что Блэйни полагается лишь на оружие, а кулачный бой – не его сильная сторона. Помимо навигационных премудростей, я узнал на корабле и одну житейскую: «Не строй предположений». Эти слова я слышал не раз, однако не придавал им значения. И опять самонадеянность вовлекла меня в беду.

Стоило Блэйни нанести ответный удар, как симпатии толпы сразу поменялись. В поединке есть золотое правило: ни в коем случае не допускай, чтобы тебя сбили с ног. Я был бы рад последовать этому правилу, но кулак Блэйни ударил меня в челюсть. Я оказался на четвереньках, выплевывая на палубу кровь, слизь и зубы. У меня помутилось в глазах. Меня и раньше сильно поколачивали, но чтобы так жестоко… Этого не было никогда.

Боль заслонила все прочие ощущения. Зрители кричали и свистели, требуя крови. Блэйни был готов доставить такое удовольствие себе и им. Но вначале он наклонился ко мне, показывая гнилые почерневшие зубы и окутывая меня облаком зловонного дыхания.

– Говоришь, «толстый болван»? – спросил он и выплюнул мне в лицо сгусток зеленой слизи.

Слов «толстый болван» часто бывает достаточно, чтобы раззадорить таких, как Блэйни.

Он выпрямился. Я увидел сапог, занесенный над моим лицом. Сапог был совсем рядом – поношенный, с паутиной трещин на коже. Превозмогая боль, я поднял руку, неуклюже пытаясь загородиться от неминуемого удара.

Однако удар пришелся не по лицу, а в живот. Удар такой силы, что я взлетел в воздух и снова шмякнулся на палубу. Краем глаза я увидел Тэтча. До сих пор я думал, что он благоволит ко мне за смелость. Совсем недавно он искренне смеялся над Блэйни. Теперь капитан не менее искренне смеялся надо мной. Я кое-как перевернулся на бок и увидел приближающегося верзилу. Он снова поднял ногу, готовясь наступить на меня, и посмотрел в сторону Тэтча.

– Ваше решение, сэр? – спросил он.

Я не стал ждать, пока капитан ему ответит. Застонав от напряжения, я схватил Блэйни за ногу, свернул ее в сторону, а его опрокинул на палубу. Зрительские симпатии снова переметнулись ко мне. Опять свист и крики.

Зрителям было совершенно все равно, кто победит. Им хотелось кровавого зрелища со смертельным исходом. Однако Блэйни лежал распластанный на палубе. Не теряя драгоценных секунд, я оказался на нем, молотя его кулаками. Коленями я ударил его в пах и под ребра. Наверное, со стороны я был похож на раскапризничавшегося мальчишку, пытающегося справиться со взрослым. Я отчаянно надеялся, что каким-нибудь случайным ударом заставлю его отключиться.

Но чуда не произошло. Это явно был не мой день. Блэйни схватил мои кулаки, повернул меня на бок и тыльной стороной ладони ударил по лицу. Я отлетел в сторону. Хрустнул сломанный нос, откуда хлынула кровь. Блэйни придавил меня собой. На этот раз он не стал ждать позволения Тэтча. Блэйни решил покончить со мной. У него в руке блеснуло лезвие ножа…

Раздался хлопок выстрела. Во лбу Блэйни появилась дырка. Рот верзилы раскрылся. Толстый болван стал оседать и замертво рухнул на палубу.

Когда рассеялась пелена перед глазами, я увидел протянутую руку Тэтча. Он помог мне встать. В другой руке он держал еще теплый кремневый пистолет.

– Вот что, парень. У меня в команде есть вакантное место, – сказал капитан. – Хочешь его занять?

Я кивнул, глядя на тело Блэйни. Над окровавленной дырой в его лбу поднималась струйка дыма. «Напрасно ты не убил меня, когда у тебя была такая возможность», – подумал я.

21

Март 1713 г.



В одном далеком месте, где я никогда не бывал и не намеревался бывать… хотя, в общем-то, отправиться туда никогда не поздно… собрались посланники Англии, Испании, Франции, Португалии и Голландии. День за днем они обсуждали детали соглашений, которые очень скоро изменят жизнь каждого из нас. Прежние мечты окажутся разбитыми вдребезги, и нам придется выбирать новое направление.

Но я немного забегаю вперед. А пока я привыкал к новой жизни, которая мне очень нравилась.

Я считал себя счастливчиком, поскольку Эдвард Тэтч мне благоволил. Он частенько называл меня забиякой. Думаю, ему нравилось мое общество. Он говорил, что я – человек, на которого можно опереться. И здесь он был прав. Эдвард Тэтч спас меня от участи вести жизнь преступника, которую навязывал мне капитан Дользелл (впрочем, оставалась еще альтернатива быть сброшенным за борт, как те бедняги). Благодаря его вмешательству и заботе я вновь стал мечтать, как составлю себе достойную репутацию и с гордо поднятой головой вернусь в Бристоль, к Кэролайн.

Если сейчас мы оба знаем, что мои тогдашние мечты не сбылись, это не делало их менее значимыми.

Моя новая морская жизнь во многом напоминала прежнюю, однако были и весьма приятные отличия. На корабле Тэтча мне не угрожал никакой Блэйни. Последний раз я видел этого верзилу с мозгом устрицы, когда его тело, словно дохлого кита, сбросили за борт. Не было здесь и Александра Дользелла. Он все-таки попал в руки английского правосудия и был казнен в 1715 году. Без этих двоих моя корабельная жизнь заметно улучшилась, став настоящей жизнью капера. Когда удавалось, мы нападали на испанские и португальские корабли и захватывали добычу. Я набирался знаний и навыков, необходимых моряку, и оттачивал свое умение сражаться. Именно Тэтч научил меня владению мечом и стрельбе из пистолетов.

А еще Эдвард Тэтч познакомил меня с определенной жизненной философией, которую перенял от другого человека, старого флибустьера. Этот человек был учителем Тэтча, а вскоре стал и моим наставником. Звали его Бенджамином Хорниголдом.

Где еще я мог встретить Бенджамина, как не в Нассау?



Вряд ли мы считали этот порт на багамском острове Нью-Провиденс «принадлежащим» нам. Мы как-то не задумывались о подобных вещах. Но для нас Нассау был чем-то вроде рая. С одной стороны его окружали крутые скалы. О песчаный берег плескалось неглубокое море. Да, оно было слишком мелким для военных кораблей ее величества. Не годились им и наши причалы, где мы выгружали добычу и припасы. На вершине холма стояла крепость. Оттуда открывался вид на скопище разномастных ветхих домов, лачуг и полусгнивших деревянных террас. Именно здесь и жил Бенджамин Хорниголд. А где же еще, если именно он вместе с Томом Борроу и основали город? Гавань была замечательной. Она надежно укрывала корабли от капризов природы и врагов. Мелководье существенно уменьшало число желающих напасть на этот райский уголок. Дополнительным предостережением некоторым излишне горячим головам служило корабельное кладбище с полузатонувшими останками сожженных и разбитых пушками кораблей.

Мне понравился Бенджамин. Он был непревзойденным моряком и хорошим учителем для Черной Бороды, как тот в свое время – для меня.

Тебе может показаться, что я говорю так лишь из-за событий, случившихся потом. Поверь, те события здесь ни при чем. Едва увидев Бенджамина, я почувствовал: этот человек не просто капер. Он был скорее похож на военного. Я так и видел его профиль с горбатым носом и генеральский мундир. Щеголеватый английский генерал. Даже его одежда больше походила на военную, чем на каперскую.

Возможно, я питал к нему чуть меньше симпатии, чем к Тэтчу, но мое уважение к Бенджамину было таким же, если не выше. Как-никак он основал Нассау. Одно это вызывало у меня самые теплые чувства к нему.

В июле 1713 года, во время вылазки на берег, у Эдварда убили квартирмейстера. А недели через две меня позвали в капитанскую каюту.

– Сынок, ты читать умеешь?

– Да, сэр, – ответил я, ненадолго вспомнив о жене, оставшейся в далеком Бристоле.

Эдвард сидел не за штурманским столом, а на нем. Он был обут в длинные черные сапоги с ботфортами, на поясе красовался красный кушак, из кожаной портупеи выглядывали рукоятки четырех пистолетов. Стол был завален всевозможными картами. Но что-то подсказывало мне: Тэтч позвал меня не ради них.

– Мне нужен новый квартирмейстер, – сообщил он.

– Сэр, не думаю, что я…

Он разразился диким смехом, хлопнув себя по бокам:

– И я, сынок, не «думаю». Ты слишком молод, и для квартирмейстера у тебя нет опыта. Ты это хотел сказать?

Я разглядывал носки сапог.

– Подойди и прочти вот это.

Я послушно подошел и вслух прочитал короткое сообщение. Там говорилось о мирных соглашениях, заключенных Англией с Испанией и Португалией.

– Это значит… – пробормотал я, прочтя до конца.

– Да, Эдвард. – Он впервые назвал меня по имени, а не «сынок» или «парень», как раньше. С тех пор он больше не называл меня ни «сынком», ни «парнем». – Выходит, твой бывший капитан Александр Дользелл был прав. Золотые деньки, когда каперы набивали сундуки добычей, прошли безвозвратно. Позже я обращусь к команде. А пока спрашиваю у тебя: ты последуешь за мной?

Я бы последовал за ним на край света, однако вслух этого не сказал. Лишь кивнул, словно мне было из чего выбирать.

Тэтч смотрел в мою сторону. Его глаза так и буравили меня. Черные волосы и черная борода усиливали их блеск.

– Учти, Эдвард, в таком случае ты становишься пиратом, человеком вне закона. Ты уверен, что хочешь такой жизни?

Честно говоря, мне совсем не хотелось такой жизни, но разве у меня был выбор? Я не мог вернуться в Бристоль без сундука денег, а добыть их я мог лишь пиратским ремеслом.

– Мы поплывем в Нассау, – продолжал Тэтч. – У нас с Бенджамином была договоренность: если такое случится – обязательно встретимся. Придется объединять силы. Когда матросы услышат о мирном договоре… думаю, мы с ним оба лишимся команды.

Эдвард, я хочу, чтобы ты остался со мной. В сражении я всегда могу положиться на твою смелость, силу духа и умение. И потом, мне нужен грамотный человек.

Польщенный, я кивнул.

Когда я вернулся в каюту, там было пусто. Я улегся в гамак и зажмурил глаза, боясь, что из них польются слезы. Море манило меня с ранних лет, но я не хотел быть пиратом. Я понимал: другого выбора у меня нет, как не было его у самого Эдварда Тэтча и остальных. И все равно я не хотел себе такой жизни. И становиться преступником я тоже не мечтал. Все, чего я хотел, – вести жизнь достойного человека.

Но, повторюсь, выбора у меня не было. С того момента я напрочь оставил прежние замыслы вернуться в Бристоль уважаемым членом общества. Самое большее, на что я теперь мог надеяться, – это возвращение в Бристоль человеком состоятельным. Отныне моей целью стало стяжание богатства. Так родился пират Эдвард Кенуэй.

Часть вторая

22

Июнь 1715 г.



Нет звука оглушительнее, чем выстрел бортовой пушки. Особенно когда он раздается прямо у тебя над ухом.

Ощущение такое, будто в тебя ударило неведомо что. И это неведомо что явно хочет размолотить тебе кости. И ты не знаешь, то ли у тебя шалят глаза, на которые тоже подействовал взрыв, то ли окружающий мир действительно раскачивается. Может, сейчас это вообще не имеет значения. Возможно, происходит и то и то одновременно. Суть в том, что все вокруг тебя ходит ходуном.

Там, куда попало ядро, разворочены переборки. Кому-то оторвало руки и ноги. Кто-то за несколько секунд до смерти успел заметить, что у него исчезла нижняя половина тела, и пронзительно закричал. Вслед за грохотом выстрела сразу же слышится скрип и треск поврежденного корпуса, сопровождаемые предсмертными криками твоих товарищей.

Близость к месту удара определяет твое поведение. Не стану говорить, что можно привыкнуть к выстрелу бортовой пушки и к дыре, которую она прошибает в твоем мире. Весь фокус в том, чтобы оправиться от выстрела быстрее твоего врага.

Англичане под командованием некоего капитана Брамы атаковали нас вблизи кубинского мыса Буэна-Виста. У себя на бригантине мы называли их «англичанами», хотя наша команда состояла преимущественно из англичан, да я и сам был англичанином по рождению и по духу. Но для пирата подобные обстоятельства не имеют значения. В тебе видели врага его величества (к тому времени королеву Анну сменил король Георг), врага британской короны и Королевского флота. И потому стоило нам увидеть стремительно приближающийся фрегат под английским флагом и матросов, снующих туда-сюда по палубам чужого судна, впередсмотрящий кричал: «Вижу парус! Англичане атакуют!» – забывая о собственной национальности.

С этого момента все наши усилия направлялись на то, чтобы остаться в живых.

Вражеское судно быстро приближалось. Мы попытались развернуться и уйти от английских бортовых пушек, стрелявших шестифунтовыми ядрами, но сегодня удача была не на нашей стороне. Казалось, англичане идут на носовое столкновение. Вскоре оба корабля сблизились настолько, что мы различали белки́ глаз команды противника, сверкание золотых зубов и блеск солнца на лезвиях мечей и кинжалов.

Вдоль борта вспыхнули несколько огней, сопровождаемых облачками дыма, и в нас полетели ядра. Каждое попало в цель. Корпус нашего судна заскрипел и затрещал. День выдался пасмурным. Пороховой дым превратил дождливый день в дождливую ночь. Дым проникал нам в легкие, вызывая отчаянный кашель. Мы сплевывали едкую слюну. Все это лишь усиливало смятение и панику.

Казалось, мир вокруг рушится или уже разрушился, и непонятно, жив ты или умер и попал на небеса. В моем случае было бы уместнее думать об аде, поскольку в аду есть и огонь, и дым, и крики. Поэтому не было особой разницы в том, жив ты или мертв. В любом случае – ад кромешный.

После первого выстрела я загородился руками, и не напрасно. Руки приняли на себя острые обломки, сохранив мне лицо и глаза. Тем не менее меня сбило с ног, и я упал.

Англичане лупили по нам не обычными ядрами, а книппелями, представлявшими собой сдвоенное ядро с толстым железным прутом посредине. На близком расстоянии книппель способен пробить что угодно. И он хорошо справлялся со своей задачей. Брать нас на абордаж англичане не собирались. Мы же всегда старались причинить как можно меньше вреда захватываемому судну. Нашей целью был абордаж и последующее изъятие всего, что имело ценность. Иногда нам на это требовалось несколько дней. Грабить тонущий корабль – дело неблагодарное. Англичане – я говорю про команду напавшего на нас судна – либо знали, что у нас на борту нет сокровищ, либо им было наплевать. Они стремились нас уничтожить и делали это дьявольски успешно.

Я с трудом поднялся на ноги. По рукаву текло что-то теплое. В руке застрял здоровенный обломок, и оттуда капала кровь. Морщась, я выдернул эту «занозу» и, не глядя, швырнул в воду, стараясь не думать о боли. Дождь и пороховой дым мешали смотреть.

Англичане радовались удачным залпам своих пушек. Их фрегат двигался вдоль нашего правого борта. Захлопали выстрелы мушкетов и кремневых пистолетов. К нам на палубу полетели гранаты и бомбы-«вонючки». Взрываясь, они усугубляли хаос, воцарившийся у нас. Над нами, словно облако смерти, повис удушливый дым. Хуже всего были «вонючки». Они выделяли отвратительные сернистые пары. Люди теряли равновесие и падали. Мало того что им было нечем дышать, черная пелена мешала видеть и оценивать расстояния.

И тем не менее я увидел его – человека в плаще с капюшоном. Скрестив руки, он стоял на баке и выказывал полное равнодушие к происходящему. Об этом говорили его поза и глаза, блестевшие из-под капюшона. На секунду взгляд этих глаз задержался на мне.

И уже в следующее мгновение густой дым скрыл нас от англичан. Мы превратились в корабль-призрак, окруженный облаками порохового дыма, шипящим дождем и удушливыми сернистыми испарениями.

Все вокруг меня наполнилось треском ломающегося дерева и человеческими криками. Куда ни глянь – повсюду мертвые тела. Доски палуб и развороченная обшивка были густо залиты кровью. Сквозь пробоину в главной палубе виднелись нижние. Те были залиты уже не столько кровью, сколько водой. Жалобный скрип мачты заставил меня взглянуть вверх. Дымная пелена мешала смотреть. Удары английских книппелей опасно накренили нашу грот-мачту. Из «вороньего гнезда» свисал мертвый впередсмотрящий, которому снесло полголовы. Несколько матросов полезли по выбленочным тросам, чтобы обрубить поврежденную мачту. Напрасные усилия. Она сама обломилась и теперь плескалась в воде, словно купающаяся толстуха.

Меж тем англичане не считали свою работу законченной. Едва дым начал рассеиваться, мы увидели, что британский фрегат разворачивается, намереваясь угостить нас залпом из пушек правого борта. Но в этот момент удача их покинула. Стих ветер, не дав англичанам осуществить задуманного маневра. Он успел разогнать дым и пропал. Паруса фрегата обмякли. Корабль стал терять скорость. Судьба подарила нам шанс на спасение.

– К орудиям! – крикнул я.

Те, кто еще стоял на ногах, поспешили выполнить приказ. Сам я встал к вертлюжной пушке. Английский фрегат был не в силах нам помешать. Мы дали бортовой залп, нанеся им почти такой же урон, какой получили от них. Настал наш черед кричать «ура». Поражение обернулось если не победой, то хотя бы возможностью унести ноги. Кое-кто из наших даже рассчитывал чем-нибудь поживиться у англичан. Несколько молодцов приготовили абордажные крючья, топоры и свайки, собираясь подтащить вражеское судно вплотную и вступить с противником врукопашную.

Однако случилось то, что напрочь смело все замыслы грабежа.

– Пороховой склад! – крикнул кто-то.

– Мы вот-вот взорвемся!

Известие было встречено криками. Забыв про пушку, я повернулся в сторону носовой части. Из проломов в обшивке вырывались языки пламени. Вскоре я услышал другой крик, с кормы. Я узнал голос нашего капитана. На полуюте английского корабля я снова увидел человека в плаще с капюшоном. Он взмахнул руками и даже не перепрыгнул, а перелетел на нашу палубу.

На мгновение мне показалось, будто я вижу большого орла. Развевающийся плащ создавал иллюзию орлиного хвоста, а раскинутые руки – крыльев.

Капитан Брама погиб на моих глазах. Человек в плаще взмахнул рукой, и из рукава выпорхнуло лезвие скрытого клинка.

Скрытый клинок. На мгновение я оторопел. Отсветы пламени горящей палубы делали лезвие живым. Человек в плаще с капюшоном всадил клинок глубоко в грудь капитана Брамы.

Я стоял и смотрел, забыв про саблю в руке. Остатки нашей команды безуспешно пытались не пропустить огонь к пороховому складу. Я едва слышал их голоса.

«Корабль взорвется, – отрешенно думал я. – На складе полно пороха. Достаточно искры». Да, бочек с порохом у нас хватало. Английский корабль был почти рядом. Взрыв пробьет и его обшивку. Но все эти мысли были где-то далеко. Я был зачарован действиями человека в плаще с капюшоном. Загипнотизирован этим посланцем смерти. Равнодушный к побоищу между двумя кораблями, он спокойно выжидал, чтобы нанести смертельный удар.

Убийство свершилось. Капитан Брама был мертв. Убийца мельком взглянул на тело капитана, и наши глаза снова встретились. Однако на этот раз в глазах незнакомца что-то мелькнуло. Он легко перепрыгнул через труп и направился ко мне.

Я поднял саблю, решив, что так просто он меня на тот свет не отправит. Но тут с кормы грянул сильнейший взрыв. Наши матросы так и не сумели преградить дорогу пламени, чьи языки быстро нашли бочки с порохом.

Под этот грохот меня сдуло с палубы. Я сделал круг в воздухе, испытав мгновение совершеннейшего покоя. Я не знал, жив я или мертв, целы ли у меня руки и ноги или чего-то уже недостает. Не знал я и куда упаду. Возможно, на палубу, сломав себе спину. А может, прямо на обломок мачты, и тогда меня проткнет насквозь. Наконец, я мог влететь в пылающий ад бывшего порохового склада.

Но я упал в море.

Я по-прежнему не знал, жив я или умер, нахожусь ли в сознании или нет. Погружение не было глубоким. Я плыл почти у самой поверхности, наблюдая причудливые узоры черных, серых и оранжевых пятен. Последние были огнем горящих кораблей. Мимо проплывали мертвецы с широко открытыми глазами. Казалось, они до сих пор удивлялись случившемуся. За ними, словно щупальца, тянулись зловонные внутренности и жилы. Неподалеку в водовороте крутилась покореженная бизань-мачта. Тела, запутавшиеся в обрывках снастей, тянули ее на дно.

Я подумал о Кэролайн. Об отце. О приключениях на «Императоре». Я думал о Нассау, где существовал только один закон – пиратский. И конечно же, я думал о своем наставнике Эдварде Тэтче Черная Борода, превратившем меня из капера в пирата.

23

Все эти мысли проносились в моей голове, пока я с открытыми глазами погружался все глубже в море, полное обломков и мертвых тел… Я осознавал происходящее как бы со стороны, словно это было с кем-то другим, а не со мной. Оглядываясь назад, я понимаю, что на какую-то долю секунды потерял волю к жизни.

А ведь Эдвард предостерегал меня против этой затеи.

– Лучше не связывайся с капитаном Брамой, – говорил он. – Потом вспомнишь мои слова.

Он оказался прав. И теперь за алчность и глупость мне придется расплачиваться собственной жизнью.

Эта мысль и помогла мне вернуть волю к жизни. Я схватился за нее, как за спасительный канат, и с тех пор не отпускал. Я заработал ногами, взмахнул руками и стал выбираться на поверхность, торопясь глотнуть воздуха и ужасаясь следам побоища между кораблями. Вынырнув, я увидел тонущий английский фрегат. Он уходил под воду, по-прежнему охваченный огнем. Кое-где догорали обломки и перемигивались большие тлеющие головешки. Вскоре вода погасила их все. Я был не единственным уцелевшим. Глаз различал фигуры спасшихся.

Я опасался появления акул. Мои страхи не были напрасными: акулы не заставили себя ждать. Над водой снова понеслись крики. Вначале крики ужаса, а затем, когда акулы устроили пиршество, – крики боли. Эти превосходили все, что я слышал во время сражения. Крики обреченных буквально разрывали серый, дождливый, пропахший гарью день.

К счастью для меня, мои раны оказались недостаточно серьезными, чтобы привлечь внимание хищников. Я поплыл к берегу. В одном месте прямо подо мной пронеслась акула. Я задел ногой за ее плавник. Я молил Бога, чтобы эта тварь не учуяла следов моей крови. Но акула торопилась туда, где «выбор блюд» был шире. По жестокой иронии, тех, чьи раны были серьезнее, эти животные атаковали первыми.

Я говорю «атаковали», хотя ты понимаешь, что я имею в виду. Они были съедены. Проглочены акулами. Не берусь гадать, сколько человек из обеих команд пережило взрыв. Могу лишь сказать, что большинство спасшихся затем стали пищей для акул. Я же благополучно доплыл до Буэна-Висты. Выбравшись на берег, я повалился на сушу, сбитый с ног усталостью и радостным воодушевлением. Не будь она сплошь песчаной, я бы, наверное, ее поцеловал.

На берег я выбрался без шляпы. Без моей любимой треуголки, которую я носил сейчас и тогда, совсем мальчишкой. В тот момент я никак не мог знать, что исчезновение шляпы станет первым шагом к прощанию с прежней жизнью. Зато сабля чудесным образом уцелела. И сейчас она была куда ценнее треуголки.

Со стороны моря доносились слабые крики. Похоже, до берега добрался я один. Тогда я поблагодарил счастливые звезды, под которыми родился. Я лег на спину, собираясь вздремнуть, как вдруг слева послышался стон.

Повернувшись на звук, я увидел человека в плаще ассасина. Он лежал совсем рядом. Похоже, ему повезло даже больше, чем мне, потому что, когда он перевернулся на спину, на песке осталась ярко-красная полоса. Удивительно, что акулы не закусили им по дороге к берегу. Его грудь тяжело вздымалась. Дышал он неглубоко и прерывисто, а руки держал на животе. Он явно был сильно ранен.

– Повезло так повезло, а? – смеясь, спросил я.

Даже после нескольких лет, проведенных на море, во мне оставалось что-то от задиристого бристольского парня, которому обязательно нужно позубоскалить над случившимся, каким бы мрачным оно ни было.

Человек в плаще, казалось, меня не замечал. Или, по крайней мере, не замечал моего цинизма.

– Гавана, – простонал он. – Мне нужно добраться до Гаваны.

– Что ж, я с удовольствием построю для нас еще один корабль, – ответил я, продолжая насмешливо улыбаться.

– Я тебе заплачу, – процедил он сквозь зубы. – Звон монет сладок для уха любого пирата, не так ли? Тысячу реалов.

Это уже было интереснее.

– Продолжайте. Я вас слушаю.

– Ты мне поможешь или нет? – резко спросил он.

Один из нас был серьезно ранен, и это был не я. Я встал, чтобы лучше разглядеть своего невольного спутника и его одежду, в складках которой, скорее всего, был спрятан тот клинок. Мне понравилось это оружие. С ним можно было бы далеко пойти, особенно в выбранном мною ремесле. Я помнил: прежде чем у нас взорвался пороховой склад, этот человек своим хитроумным клинком собирался оборвать мою жизнь. Можешь считать меня жестоким. Но, пожалуйста, пойми: в ситуациях вроде той, в какой оказался я, любой сделает что угодно, лишь бы остаться в живых. И вот тебе еще один полезный урок: если стоишь на палубе горящего корабля, собираясь кого-то убить, доведи дело до конца.

А уж если не сумел довести дело до конца, лучше не рассчитывай на помощь твоей потенциальной жертвы.

Если же все-таки решился просить потенциальную жертву о помощи, благоразумно не злиться на нее.

Поэтому прошу тебя: не торопись меня осуждать. Попытайся понять, почему я безучастно смотрел на него.

– По-моему, у вас при себе нет золота.

Он бросил на меня ответный взгляд. Его глаза вспыхнули. Затем с неимоверной быстротой… я и вообразить не мог, что раненый человек способен на такое проворство… Словом, он вытащил карманный пистолет и направил мне в живот. Не столько от страха перед наведенным дулом, сколько от неожиданности я попятился назад и приземлился на собственный зад. В одной руке держа пистолет, а другой зажимая рану, ассасин поднялся.

– Проклятые пираты! – прорычал он, стискивая зубы.

Его палец, застывший на курке, даже побелел. Щелкнул боек пистолета. Я закрыл глаза, ожидая выстрела.

Но выстрела не последовало. Да и с чего бы? Мой противник казался сверхъестественной личностью. Изящество движений, скорость, одеяние, выбор оружия – все это производило впечатление. Но, обладая столь необычными качествами, он оставался человеком, а человеку не дано повелевать морем. Даже он не мог уберечь свой порох от намокания.

Из этого следует последний урок: если ты вознамерился игнорировать все предыдущие уроки, хотя бы не пытайся стрелять из пистолета, когда у тебя намок порох.

Утратив преимущество, убийца поспешил к кромке джунглей. Левой рукой он по-прежнему зажимал раненый живот, а правой раздвигал кустарники. Он быстро скрылся из виду. Какое-то время я просто сидел на песке, не веря в свою удачу. Если сравнивать меня с кошкой, то за сегодняшний день я прожил три из девяти моих жизней.

А потом, не особо раздумывая… впрочем, нет, одна-две мысли все же мелькнули, поскольку я видел этого человека в действии и рана не делала его менее опасным… Словом, я пустился за ним в погоню. У него была вещица, которой мне хотелось завладеть. Скрытый клинок.

Мой противник продирался сквозь джунгли, даже не пытаясь двигаться бесшумно. Я, танцуя, перепрыгивал через корни деревьев, не замечая веток, хлеставших меня по лицу. В одном месте я прикрыл лицо, заслоняясь от жесткого зеленого листа величиной с банджо. На листе краснел отпечаток руки. Отлично, значит я не сбился со следа. Невдалеке вспархивали потревоженные птицы. Я понял, что могу не волноваться. Окрестные джунгли сотрясались от его неуклюжих шагов. Изящество движений было утрачено в отчаянной попытке сохранить себе жизнь.

– Будешь меня преследовать – убью, – послышалось впереди.

В этом я сомневался. Не требовалось особой проницательности, чтобы понять: дни, когда он убивал, остались в прошлом.

Мои сомнения оправдались. Я выбрался на полянку, где увидел противника скрючившимся от боли. Казалось, он решал, в каком направлении идти дальше. Услышав хруст веток, он повернулся в мою сторону. Поворачивался он медленно и мучительно, как старик, которого мучают боли в животе.

К нему вернулась частица прежнего самообладания. В глазах вспыхнула готовность к поединку. Из правого рукава выдвинулось лезвие скрытого клинка, блестевшего среди деревьев в сумраке открытого пространства.

Я вдруг подумал, что столь необычное оружие наверняка вызывает страх у противников, а в битве напугать врага – половина победы. Главное, чтобы противник тебя боялся. К несчастью для этого человека, его движения меня совсем не пугали. Учитывая состояние, в каком он находился, плащ с капюшоном и скрытый клинок выглядели атрибутами ярмарочного лицедея. Убивая его, я не испытал никакого удовольствия. Возможно, он даже не заслуживал смерти. Наш капитан был жестоким, бессердечным типом, обожавшим телесные наказания. Прежде всего – наказание плетьми. Он так любил это занятие, что частенько подстраивал основания для по́рок. Другим любимым развлечением капитана Брамы было, как он это сам называл, «сделать человека правителем собственного острова». Иными словами, провинившегося высаживали на необитаемом островке, обрекая на верную смерть. Если кто и пожалеет о смерти капитана, так это его мать. И потому, как ни крути, неведомый убийца оказал нам услугу.

Тем не менее я помнил: убив капитана Браму, он намеревался убить и меня. Здесь уместно вспомнить первый урок: если решился кого-то убить, доведи дело до конца.

Уверен: перед смертью мой противник этот урок усвоил.