Но он уцелел.

Ханьский маг, впрочем, тоже. Значит, битва еще не закончена.

Бельгутай снова атаковал противника. Он подбежал к вражескому колдуну первым. Он уже почти добрался до него.

Еще пара прыжков.

И – еще один.

Взмах саблей и…

Маг резко крутнулся на месте. Зеленый плащ – весь в дымящихся прорехах – мелькнул перед лицом Бельгутая.

В нос ударил запах горького дыма. Воздух вдруг сгустился, уплотнился…

Под доспех кольнули десятки невидимых стрел, безошибочно отыскавших на теле Бельгутая самые чувствительные точки. Нет, колдовские стрелы не навредили, не искалечили и не поранили его. Они лишь причиняли боль и держали его лучше любых пут и оков.

Невыносимая боль остановила и сковала Бельгутая.

Потом боль ушла. И он вовсе перестал что-либо чувствовать. Он больше не ощущал своего собственного тела.

Пальцы судорожно вцепились в сабельную рукоять, но занесенный над головой ханьца клинок уже не мог опуститься.

И сам Бельгутай был не в состоянии двигаться. Вообще. Никак.

Невидимые колдовские стрелы, пронзившие его насквозь, не позволяли даже упасть. Непонятным образом они удерживали тело пригвожденным к воздуху. Бельгутай как бежал – так и застыл на месте.

Голова при этом оставалась ясной. Все происходящее вокруг воспринималось с непривычной четкостью. Вот только сделать Бельгутай уже ничего не мог.

* * *

Люди, находившиеся в зале, словно поприлипали каждый к своему месту. Застыли все – и последние остававшиеся в живых ханьцы, и татарские воины, и латиняне.

От воздействия вражеской волшбы убереглись разве что мертвецы, да Угрим с Тимофеем, заслоненные колдовским щитом.

Угрим нанес свой удар. Противник не столько прикрылся, сколько уклонился от сверкнувшей в воздухе ветвистой молнии. За спиной ханьца задымились пол, лестница и стена. Бесермена ударила сзади откатившаяся волна остаточной волшбы. Чародея заметно шатнуло. Видимо, защита у него в этот раз была совсем плохонькой.

Ответный выпад врага тоже не шибко впечатлил: Угрим легко отвел в сторону небольшой шипящий огненный шар, устремившийся к князю по предсказуемой прямой траектории.

Интересно, почему вдруг так ослабла вражеская магия? Тимофей огляделся. Ага, вот в чем дело…

Через всю залу протянулись две серебристые нити. Отчетливо мерцая в насыщенном магическими токами воздухе, они соединяли тугой пульсацией руки желтолицего колдуна с двумя колдовскими кристаллами. С тем, который откатился от трона, но остался на виду. И с тем, что был впечатан в алмазный трон. Именно из них враг черпал сейчас силу. Но только лишь из них.

Еще одна нить, также тянувшаяся из ладоней колдуна, слепо шарила по полу. «Нащупывает третий самоцвет», – догадался Тимофей. Тот, который закатился в канаву возле трона. Эта тонкая вьющаяся веревочка со свободным концом пока была едва-едва различимой.

Целиком сосредоточиться на поиске чародей не мог: ему приходилось защищаться от магических атак Угрима. Однако и вовсе отказаться от потерянного кристалла он тоже не хотел. Третья нить, извиваясь змеей, подползала все ближе и ближе к канавке с Черной Костью.

Тимофей колебался недолго. Чародеи дрались один на один, и кристаллы Угрима охранять вроде бы уже не от кого. Зато он мог помочь князю иначе. Эх, была – не была!

Со всей прытью, на которую он только был способен, Тимофей рванулся из-под колдовского щита.

«Куда?!» – раздался в голове беззвучный окрик.

Отвечать князю он не стал. Даже для мысленного ответа пришлось бы потратить время. А времени-то сейчас как раз – в обрез.

Тимофей упал в канавку прежде, чем до нее дотянулось серебристое щупальце. И раньше, чем сумел уделить ему внимание желтолицый ханец.

Навалился на Кость. Вжался в пол, пропуская над собой волну гудящего пламени. Глубокий узкий овражек, выцарапанный в толстом земляном слое и каменных плитах, уберег его от запоздалого удара бесерменского мага. Колдовской огонь лишь опалил железные пластины и кольчужную сетку на спине. Толстый поддоспешник ослабил жар…

– Княже! Держи! – высунувшись из укрытия, Тимофей швырнул Угриму магический кристалл.

Тонкая блестящая нить ханьца взметнулась к самоцвету, стремясь перехватить его в полете. Но взмах невидимого клинка, выросшего из руки Угрима, перерубил серебристую змейку. Еще не связанная с кристаллом и не налитая его силой, она не смогла противостоять удару. Отсеченный обрубок вспыхнул и осыпался на пол мелким пепельным крошевом.

Кристалл подкатился к ногам князя. Угрим быстро огладил ладонью граненый бок, обретая власть над еще одним артефактом. Обретая еще большую силу.

И окончательно переламывая ход поединка.

Пока князь бормотал новое боевое заклинание, над его головой полыхнула пара ослепительных вспышек. Яркий свет соединился в пылающий росчерк. Еще миг – и сверху, из раздвинувшегося сияющего разреза, на Угрима хлынул поток гудящего пламени.

Для любого другого это была бы верная смерть, однако княжеский колдовской щит поглотил огненную лаву без остатка. На глазах Тимофея бушующее пламя попросту растворилось в воздухе.

То ли ханец поторопился с огненным заклятьем, то ли магическая защита Угрима, усиленная уже не тремя, а четырьмя кристаллами, позволяла князю ни о чем не беспокоиться. Так или иначе, но бесермен ничего не добился своей эффектной волшбой.

Угрим же…

Заключительный слог непростого заклинания князя-волхва, наконец, был произнесен. Обеими руками выписан сложный пасс и…

Лютая, невыносимая стужа – такая, что заныли зубы и кости – вот, что ощутил Тимофей, лежа в канаве. Мороз, навалившийся ледяной глыбой, пронизывал насквозь. Причем кое-кого, как оказалось, пронизывал в буквальном смысле.

Крысий потрох! Тимофей увидел растущую из спины и груди ханьца иглу-сосульку. Неестественно тонкую, длинную. Прямую, как древко стрелы. Нет, уже больше – с копейное ратовище!

По мере того как ледяная игла удлинялась, движения бесерменского чародея становились все медленнее. И вот…

Руки ханьца, пытавшегося вычертить защитный магический знак, замерли. Губы, читавшие заклинание, так и не договорили колдовского слова и остались полуоткрытыми. Застыли, колыхнувшись в последний раз, промороженные полы плаща.

Стужа разливалась от того места, где стоял бесермен, по всей тронной зале. Морозная волна дошла до стен, ударила в них, взметнулась к сводам и откатилась обратно. Воздух сделался настолько холодным, что стало трудно дышать.

Тимофей вдруг понял, почему все происходящее видится ему будто сквозь туманную дымку. Да потому что изо рта клубится густой пар!

Пушистый иней и тонкий прозрачный ледок покрыли пол, стены и потолок залы. Холод осел прихотливым узором на трупах и неподвижных человеческих фигурах, все еще стоявших на ногах. Слабое дыхание живых еще, но заколдованных воинов тоже было обозначено теперь струйками пара в морозном воздухе.

* * *

Он проиграл.

И этот бой проиграл. И эту войну. И свою жизнь. И власть. И могущество. И вечность.

И – все.

Все-все-все на свете проиграл.

Чжао-цзы понял это, как только маг западного края получил силу четвертого кристалла. Все остальное больше не имело значения.

Дальше Чжао-цзы дрался потому лишь, что ничего другого не оставалось. Он был слишком умен, чтобы надеяться на милосердие чужака.

Он дрался яростно, прощаясь с так и не обретенным бессмертием, и готовясь встретить смерть. Мечтая лишь об одном: утащить во мрак Диюйя еще одного врага. Если не колдуна западных варваров, то хотя бы его помощника, укравшего Кость Яньвана. Ту Кость, которая перевесила чашу весов в этой битве.

Посмертное проклятие – вот что он мог еще сделать.

Но сделать этого ему, увы, не дали.

Смерть оказалась проворнее его «лесных демонов». Смерть пришла слишком быстро. И полностью подготовиться Чжао-цзы к ней так и не успел.

Впрочем, к такому мало кто бывает готов полностью.

Он еще был жив и творил последнее заклинание-проклятие, когда увидел перед глазами тонкую длинную ледяную иглу. Игла росла из его груди. И холодила сзади, под левой лопаткой.

Игла появлялась оттуда, где сердце.

Сначала короткая, как арбалетный болт, она быстро выросла до размеров боевого шеста.

Грудь, плечи, спина и руки занемели от холода. Отказались слушаться губы и язык.

А потом разлившийся по жилам мороз залил все тело.

Холод был невыносим. Такой холод сковывал сильнее парализующего заклятия. Холод небытия… Шедший и изнутри и снаружи одновременно.

Даже утратив подвижность, Чжао-цзы еще сопротивлялся неминуемой смерти. Пытался сопротивляться. Отогреваясь мыслью и волей. Без всякой надежды спастись, скорее, просто по привычке жить.

Это привычка, от которой труднее всего отказаться. Даже на краю могилы. Да-да, особенно там.

Чжао-цзы сопротивлялся долго. Гораздо дольше, чем смог бы продержаться на его месте обычный смертный и обычный маг. Но и он, в конце концов, не выдержал.

Ноющее сердце, с двух сторон пронзенное острой гладкой льдинкой, не вынесло стужи. Сердце затвердело, потрескалось и лопнуло. А когда такое происходит, не способен выжить даже самый сильный маг. Даже маг, почти овладевший бессмертием.

Но не овладевший им до конца.

Умирая, Чжао-цзы не чувствовал ни боли, ни страха, ни ненависти. Он чувствовал только нарастающий холод.

Холод, холод, один лишь холод. Все больший и больший. Хотя холоднее, казалось, быть уже невозможно.

Холод и тьма Диюйя принимали его в себя.

* * *

Тимофей осторожно, не вкладывая клинка в ножны, приблизился к вражескому магу.

Желтое лицо стало заметно бледнее. Открытые глаза походили на крупные стеклянные бусины, вставленные в глазницы. Слой шершавой наледи покрывал все тело ханьца. Ноги были намертво вморожены в пол. Слой земли и каменные плиты под человеком-истуканом смерзлись в несокрушимый постамент. Затвердевший зеленый плащ казался прочнее стали. Тонкая, неестественно длинная сосулька, пронзившая чародея, выглядела хрупкой, однако она не обламывалась под собственным весом и даже не думала таять.

От мороза, исходившего из застывшего истукана, даже на расстоянии стыли пальцы.

– Не трогай, – предупредил Угрим. – Даже мечом к нему не прикасайся. Приморозишься сам.

Вот как?

– Это лед? – спросил Тимофей, оглядывая сосульку и заиндевелое тело.

– Лед, – кивнул Угрим. – Только не простой лед. Не обычный.

«Ясное дело, – усмехнулся про себя Тимофей. – От волшбы простого льда и не получится».

– Лед, который холоднее смерти и крепче камня, – пояснил князь. – Только таким льдом можно было его остановить.

Угрим скользнул взглядом по магу, обращенному в ледяную статую. В глазах и словах князя Тимофею почудилось что-то похожее на уважение.

– Он был очень силен, – негромко произнес Угрим. – И он начинал творить посмертное заклятие. Это опасно.

Тимофей кивнул. Он верил. Он знал, что опасно.

– Ты заточил бесермена в ледяной саркофаг, княже? Как Шестеро заточили Кощеевы останки в расплавленные адаманты?

– Нет, Тимофей, – ответил князь. – Я просто его убил. Бесермен мертв.

Да, похоже, так и есть: ханец не дышал. В стылом воздухе не было видно пара из его рта.

– И теперь, надеюсь, мне уже ничего не помешает, – закончил Угрим с улыбкой.

– Княже, а как же они… – Тимофей растерянно посмотрел на Бельгутая, стоявшего рядом с бесерменским чародеем, обвел взглядом другие неподвижные фигуры. В основном это были татары. Несколько латинян. Ну и пара-тройка ханьцев…

Они-то все дышали. Пока. Очень слабо, едва заметно, но – дышали. А колдовство бесерменского чародея не спешило рассеиваться после его смерти. По крайней мере, здесь, в тронной зале Кощея, напитанной силой шести Черных Костей.

– Они подождут, – отмахнулся Угрим. – Разве ты не слышал: я не хочу, чтобы мне сейчас мешали.

– Но…

– Я сказал – подождут, – князь повысил голос. – С ними ничего не случится. Они живы, но я не очень силен в ханьских заклятиях. А когда целое воссоединится, снять чары будет проще.

Тимофей пожал плечами. Ну, раз так…

– Помоги мне собрать Кости, Тимофей, – распорядился Угрим. – Сложи их у трона. И отойди в сторону.

Подготовка не заняла много времени. Но вот подготовка к чему?

Глава 15

Некоторое время они молча стояли перед адамантовым троном. Угрим – впереди. Наслаждается торжественностью момента? Что ж, очень может быть. Тимофей держался позади князя и чуть в стороне.

Под троном виднелись громовые шары с длинными фитилями. Зачем все-таки их закатили туда ханьцы? Тимофей понятия не имел. Возле трона аккуратно разложены пять магических кристаллов с Черными Костьми. Шестой – на троне. Ну и что дальше?

– Нужен особый ритуал? – спросил Тимофей. – Заклинание?

Князь покачал головой.

– Если бы это было нужно, я бы об этом знал.

Пальцы Угрима огладили матовые письмена на боку вплавленного в трон яйцевидного кристалла. В голосе князя появилась хрипотца. Пальцы чуть подрагивали. Угрим сильно, очень сильно волновался.

– Здесь сказано о единении частей целого, – кивнул Угрим на древние знаки. – Больше здесь не сказано ни о чем. Значит, надо просто сложить разделенное вместе.

Князь был прав. Наверное, был. Тимофей вспомнил надпись, которую Угрим ему однажды открыл. Дословно вспомнил. Надпись была проста и недвусмысленна. Забытые письмена, которые княжеская волшба на время обратила в знакомые буквицы, гласили: «В твоих руках – шестая часть Силы. Знай: единение частей целого есть начало вечной жизни и вечной власти».

Вот что начертано на магических самоцветах. Только это, и не буквицей больше.

– Нужно воссоединить Кости. И это все, что нужно.

Угрим отступил от трона. Поднял с пола кристалл, в котором темнела согнутая в локте мумифицированная рука. Правая…

Вновь шагнул к трону.

Чуть склонился над иссохшим Кощеевым туловом, запертом в прозрачном граненом коконе. Осторожно приложил к нему кристалл с десницей навьей твари. Туда, где под толстой оболочкой виднелся ровный срез на правом плече.

Грани кристаллов соприкоснулись. И…

Князь убрал руки.

Колдовской самоцвет с Кощеевой десницей остался на месте. Не упал, не скатился с трона. Один саркофаг слился с другим, притянутый неведомой силой. Два кристалла стали неотъемлемой частью друг друга.

– Получилось! – по губам князя скользнула улыбка. Глаза Угрима загорелись нездоровым блеском.

Вторая рука Кощея… Левая – к левому плечу. И вот уже три магических кристалла срослись воедино.

Потом – еще два – с ногами. Кристаллы плотно прилегали один к другому и складывались друг с другом легко и надежно, как избяные бревна с вырубленными опытным плотником пазами.

Последней была голова. Ее Угрим водрузил на Кощеевы останки с особой аккуратностью. Отступил на шаг…

Замер.

Вот и все! Тимофей тоже затаил дыхание. Свершилось. Останки Кощея собраны вместе. Все шесть самоцветов дополняли друг друга, как соты в улье. И, судя по всему, держались крепко: захочешь теперь – не оторвешь.

Но вообще-то жутковатая картина получилась. На огромном адамантовом троне восседал маленький расчлененный трупик. Четвертованный и обезглавленный. Усохший. Потемневший. Почерневший. Смешной, жалкий и страшный одновременно.

Отсеченные части отделяли от тулова большие – кулак поместился бы, а то и два сразу – просветы. Сухое тельце будто было небрежно собрано после палаческого эшафота и вморожено в ледяной трон.

Ну и что?

А ничего! Ну, то есть совершенно ничего не происходило.

Тимофей до боли в глазах всматривался в сверкающий алмазный трон. И ничего не видел. Хотя мог ли сейчас что-либо увидеть человек, не сведущий в магии?

Тимофей отвел глаза от трона. Вопросительно глянул на Угрима.

Князь был хмур и бледен. Бледен настолько, что…

– Княже? – Тимофей встревожился.

Князь-волхв медленно, с натугой покачал головой.

– Что? – Тревога росла. Тимофей смотрел то на Угрима, то на трон.

– Пустышка! – наконец, хрипло выдавил князь. – Обман! Ложь!

Тимофей понял. Князь тоже ничего не замечал, не ощущал и не чувствовал. Не исходило из сложенных воедино кристаллов никакой великой силы. Не чувствовал Угрим колдовских токов, способных дать обещанное могущество и вечную жизнь. Не было этого. Вообще ничего не было.

Мгновение, два или три – тишина. А потом…

Шуршание. Слабый хруст.

Или…

Снова – хруст. Погромче.

Или все же было?

Да! Было!

Х-х-хруст!

Теперь звук был отчетливый, громкий и протяжный, будто раскалывается лед над ворочающимися речными водами. Звук исходил от трона.

Лед? Трон? Хруст? И…

Звон-н-н…

Ох, какой это был звон! Звенело все вокруг, звенело в ушах, звенело в голове.

По граненой поверхности магических самоцветов пошли трещины. Кристаллы, невесть столько веков и тысячелетий хранившие в себе Кощееву плоть, лопались один за другим. Кристаллы взрывались, как татарские громовые шары. Только разве что без вспышек и дыма.

Крупные осколки разлетались вверх и в стороны. Тимофей подался вперед, прикрывая щитом себя и князя. В щит глухо стукнуло, сильный толчок едва не сшиб его с ног. Что-то вскользь чиркнуло о шлем. Но прозрачные осколки оказались не самым страшным.

Между князем и троном возникла темная колдовская дуга. Крысий потрох! Тимофей не верил своим глазам. Ведь Угрим не творил волшбы. Значит, эта волшба шла не от него.

От трона!

Странная дуга скрутилась узлом, взбухла, помутнела, налилась черным, раздалась в размерах, сгустилась над Кощеевыми останками, будто грозовая туча. Последнее, что смог разглядеть Тимофей – как Кости, высвобожденные из многовекового плена, сливаются друг с другом. Руки и ноги, прирастающие к крохотному тельцу. Маленькая голова, занимающая свое место на тонкой шее, над узкими плечами…

Голова чуть качнулась. Согнутые руки и ноги распрямились.

Сплошная чернильная пелена окончательно закрыла алмазный трон. Однако выступавшая из черноты жирная, извивающаяся, как червь, пуповина все еще связывала его с…

Угрим закричал. Никогда еще он не кричал ТАК. На памяти Тимофея точно – никогда.

…с князем!

Вскрик был пронзительным, громким, но коротким.

Потом…

«Тимо!..» – пронеслось в голове и оборвалось. Его попытались позвать без слов. А уже в следующее мгновение князь корчился на полу. Слабый-слабый, едва различимый хрип – вот и все, на что он был сейчас способен.

– Княже?!

Угрим дернулся. Отчаянно и судорожно. Стараясь вырваться.

Не смог.

Черная дуга присосалась к нему гигантской пиявкой.

Князь царапал землю у подножия трона и грыз край собственного корзно, случайно попавший на лицо.

– Княже! – ужаснулся Тимофей.

Нет ответа. И не могло быть.

Князь умирал, причем умирал в жутких, нечеловеческих муках. Нет, хуже, чем просто умирал. С князем творилось что-то по-настоящему неладное. Хотя с князем ли?!

Облик Угрима разительно менялся.

Князь усыхал с каждым мгновением.

Впадали щеки, выпадали волосы. Истончались пальцы, руки и ноги. Плоть исчезала буквально на глазах. Кожа сохла и прилипала к костям. Кости росли наоборот – сами в себя, уменьшались, съеживались. Одежда – не боевые доспехи даже (их на Угриме сейчас не было), а обычная княжеская одежда – становилась слишком тяжела и велика для извивающегося в агонии человека. Человек… то, что оставалось от человека, уже попросту терялось в ней.

Тимофей попытался разорвать черную пульсирующую нить. Руки поочередно обдало жаром и холодом. Вроде несильным, вроде терпимым. Но с ладоней прахом осыпались боевые перчатки.

Он рубанул по колдовской пуповине мечом. Меч изогнуло спиралью. Сталь размякла, как глина. Клинок обвис на рукояти.

Тимофей цепенел, глядя на бьющееся в беззвучной трясучке тело. Как помочь? Чем помочь? И есть ли уже смысл помогать?

Что делать и с кем драться?

Еще мгновение, еще одно… Вместо крепкого кряжистого князя перед Тимофеем лежит сухое, сморщившееся и нескладное тело старика-отрока. И еще пара мгновений… Старика-ребенка. И еще… Старика-младенца, запеленатого в алое корзно.

Все! Угрим высох окончательно. Под тяжелой плотной тканью в последний раз дернулась тонкая цыплячья нога. Выпросталась из путаных складок рука-хворостина. Повернулся к Тимофею череп, обтянутый черной пергаментной кожей. Скалящий мелкие, как у хорька, зубки. Глядящий пустыми провалами иссохших глазниц.

Больше Угрим не шевелился. И больше Угримом, прежним Угримом Ищерским он не был. То, что видел перед собой Тимофей, походило, скорее, на…

На Кощеевы останки это походило, вот на что! На Черные Кости, еще не растащенные на части походило.

Тимофей медленно-медленно повернул голову к трону. Колдовство рассеивалось. Темная мутная пелена опадала и растекалась по полу.

Выложенный из адамантов трон был занят. И вовсе не безжизненными останками. Черные мощи обрели жизнь. Нет, не так. Кощеевы Кости через колдовскую дугу-пиявку попросту высосали ее из Угрима, обратив самого князя в свое подобие.

Произошедший обмен был явно не в пользу волхва.

* * *

На троне сидел высокий худощавый человек. Хотя какой там человек! Тимофей знал, что это не так. Такая худоба не свойственна людям.

Однако, по сравнению с тем, что было раньше, Кощей теперь казался румяным упитанным молодцем. Да, по сравнению с тем, что было…

Мумифицированные останки напитались чужой силой и жизнью, раздались до нормальных размеров, обросли кое-какой плотью. Ребра, ключицы и лопатки уже не выпирали наружу, как прежде. Разогнувшиеся руки и ноги не казались сухими ломкими ветками, а когтистые пальцы – длинными острыми сучками. Не топорщились суставы. Живот не лип к позвоночнику. Срам не укрывался в провале тазовых костей.

На голове (да, сейчас это была именно голова, а не едва прикрытый тонкой кожей череп) отросли волосы – черные, жесткие, довольно длинные, путаные и клочковатые. Кто бы мог подумать, что волосы способны отрастать так быстро?! Впрочем, поводов удивляться и без того было предостаточно.

Там, где прежде скалилась безгубая пасть, теперь на тонких бледных губах застыла, словно приклеена, кривая усмешка. Из треугольного провала и сморщенного комочка плоти появился нос с отчетливой горбинкой. В глубоких впадинах глазниц поблескивали холодные, но вполне живые глаза, похожие на осколки адамантов. Кожа больше не была абсолютно черной и не казалась сухой и хрупкой. Она, правда, осталась довольно темной, но обрела упругость и прочность, а кое-где даже слегка залоснилась.

– Крысий потрох! – прошептал Тимофей непослушными губами.

Кощей повернулся к нему. Больно кольнул стылый взгляд чужих и чуждых глаз. Словно пробили лоб ледяным копьем.

В голове возникло неприятное ощущение. Будто кто-то бесцеремонно влез туда и теперь копошится, перебирая, как старый хлам, мысли и воспоминания Тимофея.

Нечто подобное он испытывал, когда попал под чары Арины Никейской. Очень, очень, очень паршивое было ощущение. Впрочем, все продолжалось недолго. Началось – и сразу прошло. Только осталось едва уловимое ощущение чужого присутствия. Кто-то или что-то засело внутри Тимофея и получило возможность по желанию Кощея контролировать его помыслы. Кощеево око и Кощеево ухо в его собственной голове – вот, что это было.

От такого соглядатая, наверное, трудно будет избавиться. Если вообще возможно.

– Ну, здравствуй… – улыбка навьей твари стала шире. Тимофей рассмотрел зубы – крупные, крепкие, не чета тем зубчикам, что торчали из Кощеевой пасти раньше. – Здравствуй… Слуга!

Негромкий голос казался Тимофею странно знакомым. Точно! Тварь получила не только жизнь Угрима. Она взяла также его язык и его манеру разговаривать.

– Я тебе не слуга! – сглотнул Тимофей.

– Ош-ш-шибаеш-ш-шься… – прошипел Кощей.

Тимофей обратил внимание на то, что изо рта навьей твари не идет пар. А ведь в тронной зале все промерзло насквозь. Либо дыхание Кощея было холоднее, чем воздух вокруг, либо он не дышал вообще. У самого Тимофея пар валил клубами, а тело бил озноб. Впрочем, знобить его сейчас могло не только от холода. И даже, пожалуй, не столько от него.

– Ты – слуга… Мой слуга… Мой новый старый слуга… В этом мире… В этом мире сейчас… В этом мире теперь… Каждому господину нужен… Верный слуга нужен… Ты верен… Я знаю…

Кощей говорил не очень понятно, медленно, с долгими паузами, словно приноравливаясь к только что обретенной чужой речи и незнакомому языку. Но осваивался он быстро. С каждой фразой паузы становились короче, слова – более связными, речь – четкой. И вот…

– Ты будешь служить мне, ибо отныне я твой князь, – твердо и без запинки произнес Кощей.

Тимофей слушал и не верил собственным ушам. Точно: закрой он сейчас глаза – не отличил бы голос Кощей от голоса Угрима. Один и тот же голос! Но только голос. Все остальное – другое. Не Угрим Ищерский разговаривает сейчас с ним, а тварь иного мира.

– Ты давал клятву служить, – продолжал Кощей голосом князя-волхва. – Ты трижды сказал «да».

Тимофей яростно тряхнул головой.

– Я дал клятву Угриму!

– Ему? В самом деле?

Насмешливая улыбка Кощея или, быть может, магия навьей твари пробудили воспоминания. В голове прояснилось. Тимофей отчетливо вспомнил тот разговор с Угримом. Те вопросы и те ответы. Князь спрашивал тогда, готов ли он. Готов ли служить…

«– …Готов ли служить мне и только мне, Тимофей? – спрашивал его князь. – Что скажет твое сердце?

– Да, готов, – отвечал он. – Я был верен тебе раньше, и буду верно служить впредь.

– Служить МНЕ? Служить всегда и во всем? Служить, невзирая ни на что? Служить, не препятствуя и не причиняя мне вреда? Подумай, прежде чем дать ответ. Сказанное сейчас свяжет тебя сильнее, чем все прежние клятвы. Сейчас ты либо переступишь порог сокрытого Знания, либо останешься в счастливом неведении.

– Да, служить тебе. Всегда. Во всем. Ни на что не взирая. Не препятствуя и не причиняя тебе вреда. Даю слово.

– Ты уверен?

– Да…»

Он сказал «да». Трижды сказал. Все верно, все так и было! Но именно так, как он помнил, и никак иначе!

– Я дал клятву Угриму, – вновь упрямо пробормотал Тимофей.

Кощей покачал головой:

– Тебе кажется так, но это не значит, что так было.

– Было так!

Голова навьей твари снова качнулась из стороны в сторону. С губ Кощея не сходила глумливая ухмылка.

– Ты считал, что говоришь со своим князем, но откуда тебе было знать, кто в тот момент разговаривал с тобой его устами?

– Не путай меня! – Тимофей тряхнул головой. – Я говорил с Угримом, и Угрим говорил со мной! У князя в тот момент была своя голова на плечах!

– На плечах – да. Но моя голова была под его плечами. В нем. На его спине. В его горбу. К тому времени она уже владела им полностью. Мои мысли были в его голове, и мои слова – в его словах.

Разве такое возможно? А, собственно, почему нет? Тимофей сам ведь попадал под чары Арины. Так с чего он взял, что чего-то похожего не могло случиться с Угримом. На всякого хитреца найдется своя хитрость. На всякого чародея – свое чародейство.

– Я говорил его речами. Я управлял его деяниями и его поступками. Но это стало возможным еще и потому, что с самого начала мы с ним были во многом похожи.

«С самого начала? – билось в голове Тимофея. – С самого? С начала?»

– Твой князь больше, чем кто-либо другой подходил для моих замыслов. Поэтому я и выбрал его. Еще там, в северных землях, на дне провала. Когда твой князь был отроком. Когда он не прошел испытание Шамана-Хранителя своего племени.

Вот оно что. Вот оно как…

– Потом мы с ним долго были едины. Это еще больше усиливало нашу схожесть. Вернее, это делало его похожим на меня. Я помогал Угриму, я вел его к цели. К нашей общей цели. Чтобы позже он помог мне. Поэтому именно он стал ищерским князем. Именно он отыскал мою тронную залу. И именно он собрал воедино части меня. Но теперь князь сослужил свою службу. И мне нужны новые слуги. А ты – хороший, преданный, проверенный слуга. Поэтому убивать тебя я не буду. Полезным людям я позволяю жить. Во всяком случае, до тех пор, пока они не становятся бесполезными.

Тимофей молчал, осмысливая услышанное. А ведь Угрим, действительно, искал Черные Кости с той же одержимостью, с какой делал бы это сам Кощей. И в итоге князь оказался успешнее прочих искателей.

Кощеевы глаза смотрели на него не моргая.

– Ну? Теперь ты понимаешь, что у тебя нет выбора? Что ты обречен служить тому, кому дал слово служить?

Тимофей отступил на шаг.

– Даже если это так, я беру свое слово обратно.

– Э-э-э, нет, – качнул головой Кощей. – Сказанного слова не запихнуть назад в глотку. Особенно, если это слово верности. Особенно, если это слово дано мне. Нужно быть осмотрительнее в своих словах и клятвах. Никогда, слышишь, никогда нельзя клясться кому-либо или чему-либо служить во всем. Со временем многое может открыться. И многое может изменяться. Со временем служба может оказаться совсем не той, на какую ты рассчитывал. Так что лучше вообще никому не обещать никакой службы. Впрочем, тебя этот совет уже не касается. Ты уже сказал свое слово. И что-то менять для тебя слишком поздно.

– А вот это мы сейчас увидим! – процедил Тимофей.

Клятва? Плевать на клятву! Слово? Плевать на слово! Трижды сказанное «да»? Да хоть тридцать раз по трижды! Все равно! Пле-вать!

Его скрученный спиралью меч был сейчас бесполезен. Но вокруг полно другого оружия. Тимофей бросился к валявшемуся неподалеку длинному латинянскому мечу.

Говорят, Кощей бессмертен и его невозможно убить. Но Тимофею сейчас было плевать и на то, что говорят.

Это казалось безумием. Никчемной глупостью и полнейшим безрассудством. Любой чародей средней руки наверняка опередил бы его и легко остановил боевым заклинанием, а Кощей был явно не из середнячков. И все же он не сотворил даже простенькой защитной волшбы.

Кощей неподвижно сидел на троне и улыбался в лицо Тимофею.

Тимофей поднял меч, шагнул вперед.

«Сдохни, тварь! Или убей меня!»

А Кощей все улыбался. Не колдовал.

Однако проверить, так ли уж неуязвима для боевой стали навья плоть, Тимофею не удалось. Жгучая боль, хлынувшая откуда-то изнутри, пронзила правую руку и разлилась по телу.

Ладонь, сжимающая рукоять меча, разжалась. Онемевшие пальцы распрямились. Меч выпал. Сознание помутилось.

* * *

Тимофей обнаружил себя лежащим на полу. Эхо его вопля еще металось по тронной зале. Левая рука обхватила правую.

Боль уходила медленно, тугими нервными толчками. А когда, наконец, она ушла, осталось странное оцепенение в мышцах и пустота в голове. Тимофей не мог шевельнуть даже пальцем. И уже было ясно: ЭТО будет проходить дольше. Гораздо дольше, чем первая волна боли.

– Это не моя магия, – вновь раздался голос Кощея, так похожий на голос Угрима. – Это твое слово верности. Ты не сможешь поднять на меня руку. И ты будешь служить мне во всем. Как обещал.

Это был не вопрос. Это было утверждение.

Тимофей застонал сквозь стиснутые зубы. Неужели правда? Неужели все, что рассказывает ему тварь, правда? Но как?! Но почему?! В голове ТАКОЕ не укладывалось!

Быть может, его мысли были услышаны. Быть может – нет.

Но ответ был получен.

– Кровь твоего князя-колдуна, живая, сильная кровь, согревала меня даже через это… – Кощей поднял осколок лопнувшего кристалла, застрявший между адамантов трона. Задумчиво повертел его в руках.

Прозрачный обломок разрушенного саркофага заиграл разноцветными бликами в надколотых гранях. Сейчас даже не верилось, что останки Кощея когда-то помещались внутри этих самоцветов.

– Конечно, даже такая кровь не могла пробудить меня сразу и полностью, – продолжал Кощей, – но мои помыслы и мои чаяния постепенно мешались с ней. А времени у нас с Угримом было много. А достичь единения в стремлении к общей цели не так уж и сложно. В конце концов, настал момент, когда в крови князя запульсировали мои токи, моя воля и моя сила.

«А вот это ложь! – подумал Тимофей, – Если бы сила Кости высвободилась, посвященные чародеи рано или поздно узнали бы, что кроется в горбу Угрима. И первой из узнавших это была бы его супруга-ворожея!»

Прозвучал ответ и на эту невысказанную вслух мысль.

– Князь не черпал мою силу и не пользовался моей магией так грубо, как делают это чародеи твоего мира. Моя магия просачивалась в него сама, понемногу, из года в год, из века в век. Собственно, иначе и быть не могло: меня держали слишком крепкие оковы.

Тимофей слушал, не зная, верить услышанному или нет. А впрочем, какой смысл Кощею его обманывать. Сейчас – какой?

– Та малость, которая едва-едва пробивалась сквозь кристалл в горбу Угрима, – слишком тонкая материя для человеческого восприятия. Вашим магам это трудно распознать. Даже твой князь не почувствовал, что начал следовать не своей, а чужой воле. Даже чародейка, делившая с ним ложе, ничего не заподозрила.

«Тебе здорово повезло, тварь!» – с тоской подумал Тимофей.

– Дело не в везении, – ничуть не смутился Кощей. Да, он определенно читал его мысли. Причем без видимых усилий. Наверняка навья тварь могла бы и мысленно отвечать Тимофею. Но после вынужденного длительного молчания ей, похоже, просто нравилось говорить вслух. – Случившееся, должно было произойти рано или поздно.

Кощей бросил осколок прозрачного саркофага к ногам Тимофея. Это был крупный граненый кусок, похожий на обломок разбитой чаши. На гладкой поверхности проступали прихотливый матовый росчерк и завиток. Каждый кристалл-саркофаг был помечен такими вот колдовскими знаками – древними письменами, которые прочел, которым поверил и которым доверился Угрим.

«Должно было произойти? – Тимофей не отводил глаз от фрагмента расколотой надписи. – Значит, эти кристаллы не способны были дать собравшему их человеку ни бессмертия, ни могущества. И все, что было написано на них – обман?»

– Никакого обмана, – усмехнулся ему Кощей. – Вспомни, что было написано…

Что ж, Тимофей хорошо помнил это. Все, до последней буквицы. Он зажмурил глаза. Магическая надпись, открытая ему князем, вновь полыхала перед мысленным взором.

«В твоих руках – шестая часть Силы. Знай: единение частей целого есть начало вечной жизни и вечной власти». Вот как читалась та лживая надпись! Вот что показал ему князь.

– Твой князь ошибался, – скрипуче хохотнул Кощей. – И тебя тоже ввел в заблуждение. Изначально предупреждение на кристаллах читалась иначе.

Тимофей открыл глаза.

«Предупреждение? – не понял он. – Какое еще предупреждение? О чем? Ничего такого не было!»

– Было, – отрезал Кощей. – Сначала – было. Но в том послании, которое тебе показали, недостает первого и последнего слова.

Тимофей был сбит с толку.

«Но что же тогда… что было тогда написано в самом начале?!» – мысленно спросил он.

– Закрой глаза, – велел Кощей. – Смотри. Читай.