От рождения он был Сол Брайтман, отца его звали Мори, известен был также под кличкой Маяк. Эти откровения, произносимые в парах пива и текилы и клубах дыма от забористой травки, Джон Чарльз слыхал, когда ошивался в Голливуде фанатом рок-групп, видя себя в мечтах крутым музыкантом. В восемнадцать лет он уехал из Детройта на автобусе с большими надеждами быстро сколотить группу и создать себе имя. Через пару недель он ходил по улицам, выискивая любое место, где можно играть, питался сосисками с перцем и ютился в сырой квартирке на Северной Марипоза-авеню с четырьмя такими же великими музыкантами. Наконец он нашел подработку маляром. И это еще повезло. Но ему пришлось ремонтировать квартиру для одной молодой дамы в Эрмоза-Бич, которая, услышав, что он хочет быть музыкантом, сказала, что сестра ее встречается с одним «стариком», который в музыке был когда-то знаменитостью. Имя у него, как у этого, из комиксов. Такой в шлеме с рогами.

Он играет по субботам вечерами в «Аддикшн» в Дауни, и если красивый маляр девушке сделает скидку, то она его представит. Идет?

Этот «старик» красовался на обложках многих старых записей, которые оставил Джон Чарльз в своей подростковой комнате — вместе с пластинками «Aerosmith», «АС/DC», «Guns N’ Roses» и «Motley Crue». Этот человек выходил на сцену со своей группой «хэви метал», встряхивал нордической светлой гривой, миру являлась голая грудь, мелькало тощее тело, а голос его был «темным варевом чистого мрачного рока, смешанного с черным лакированным соулом, с добавлением красной глины филхоллера в смеси с первобытным воплем городского отчаяния».

Это было прямо с обложки первого альбома «Mjöllnir» «Попади», у которого продажи были чудовищные, особенно в Германии, Норвегии и Швеции.

— Этого гада найдут, — сказал Тор, глотнув еще пива. — В наши дни ему не уйти. Проследят его по спутниковой картинке или еще как.

— Да, наверное, — согласился Кочевник.

— Люблю погорячее, — сказал Тор, а потом усмехнулся Кочевнику, потому что «The Bleeding Brains» подошли к концу песни и взметнули рваное многоголосье толпы, инфернального механизма, что удерживает колеса рок-н-ролла на горящих рельсах, ведущих в ад. Сотни сильных голосов слились в массу концентрированного шума и покатились через парковку грохотом средневековой осадной машины.

— Слушай… слушай, — сказал Тор.

Он закрыл глаза на несколько секунд, будто прислушиваясь к хору ангелов, пусть и очень сильно падших. Звук прокатился над ними, через них, и до того еще, как он затих, ударник «The Bleeding Brains» заколотил по басу, и две гитары разорвали воздух, борясь за первенство.

— Новая группа, — сказал Тор. — Молодые парни, перепуганы до усрачки. Я их ведущему певцу сказал, что если только почувствует, будто перестает владеть ситуацией, пусть скидывает джинсы и показывает публике жопу. Лучше всего им напоминает, кто тут главный.

— Кажется, мне ты давал тот же совет.

— Да наверняка. — Тор чуть развернул кресло, чтобы видеть пацана — как он продолжал называть Джона Чарльза. «Где, блин, этот пацан, что мне воду несет? Где, блин, этот пацан с моей, блин, отверткой „Филлипс“? Где этот гадский пацан с изоляционной лентой?»

Именно им и был Джон Чарльз поначалу: шестерка, пригодная лишь двигать колонки и таскать оборудование вместе с ребятами, которые уже годами ездили с группой «Mjöllnir». Он начал с самого дна этой сумасшедшей клетки, где новичку на перышки сыплется все валящееся сверху дерьмо.

— Как жизнь? — спросил Тор. — Я в прямом смысле.

Кочевник мог его спросить о том же. Старый друг — первый человек, который после долгого тяжелого лета черной работы дал ему шанс показать, что он может делать, — выглядел куда старше своих лет. Но у рокера года считать надо, как у собаки, — множить на семь. Тор в лучшие годы был грубым качком, сейчас он скорее усох, чем порвался. Вокруг остатков бицепсов вились неровные ленты татуировок. На сердце и на большей части левого плеча расположилась татуировка викинговского символа молота Мьёлльнира, а над ней — череп. Эти украшения появились тогда, когда они стали нужны, чтобы оставаться в струе, раньше их не было. Да, он все еще мог одним ударом отправить Кочевника в нокаут, но казалось, что он стал тоньше, меньше. Под загорелой веснушчатой кожей выступили узлы и жилы. Спереди на лбу показались корни волос — жуткий эффект «волос куклы». Дорогие зубы износились, как у старого льва, сгрызшего слишком много закаменелых костей. Но все так же блестели зеленые глаза, и оставался тот же Взгляд, и уже одно это позволяло ему пройти еще очень, очень долгий путь.

— Сурово это было. Если ты про Майка и Джорджа, — сказал Кочевник. — Не знаю, что до тебя доходило, но Джордж должен поправиться.

— Это хорошо. А в тебе, пацан, есть железо. Воля идти и не сворачивать. Меня бы на твоем месте здесь не было. Сгруппировался бы — и домой.

— Правда? — спросил Кочевник и выпустил длинную струю дыма.

Тор не ответил. Он лишь слегка засмеялся и сказал небрежно:

— Смотрю, ты все так же разъезжаешь с лесбиянкой, ботаном и хиппушкой.

— Все так же, — ответил Кочевник.

— Дай мне тридцать… да хрен с ним, пятнадцать минут с этой лесбокиской — и она только глазами хлопать будет потом. И думать.

— Это вряд ли. — Кочевник прислушался к мозгам, истекающим на сцене кровью.[32] Глотая пиво, он слышал, как эти убийцы лажают где только можно. — Кто с тобой сегодня?

— Ты их не знаешь. Пацанва, хрен бы им в душу. Но против дедушки, — он сжал кулак и больно ткнул Кочевника в правую руку, — им не потянуть. С ними это ж музыкальный детский сад получается. Зато шевелюры у них классные.

— За классные шевелюры. — Кочевник поднял бутылку.

— Была у меня когда-то своя, теперь покупная. — Тор чокнулся с бутылкой Кочевника и допил пиво почти до конца. — Еще одну?

— Нет, мне хватит.

— О’кей. — Тор снова поднял лицо к солнцу. Помолчав, он сказал: — Папочка мой ушел в декабре. Если бы ты когда-нибудь писал или звонил людям, которым на тебя не наплевать, я бы тебе сообщил.

— Сочувствую.

Кочевник слыхал рассказы про Мори Брайтмана по прозвищу Маяк из воспоминаний его сына, который мотался с отцом и матерью по клубам и отелям в огнях гаснущих закатов Пояса «Борщ»,[33] Еврейских Альп, известных также как горы Кэтскилл на севере штата Нью-Йорк. Маяк играл на таких курортах, как «Кроссингерз», «Конкорд», «Фриар Тук Инн», «Катшерз-отель» и «Кантри-клаб». Его представление называлось «Заседание совета», и он пародировал среди прочих голоса Тома Джонса, Рея Чарльза, Вика Деймона, Ал Мартино, Джерри Вейла, Сэмми Дэвиса-младшего, Билли Экстайна и Стива Лоуренса, а заканчивалось выступление, конечно же, мистером Синатрой — председателем.

— Я купил черный костюм, черный галстук и белую рубашку в магазине «Пенниз», — сказал Тор. — Вышел вперед и спел ради моего отца «Мой путь». Твою мать, там чуть стены не рухнули. Я думаю, ему бы понравилось.

Кочевник кивнул. Вкладом Мори в вокальное искусство сына стало умение Сола говорить без всякого акцента или тянуть гласные по-южному, изображать новоанглийское жужжание или гнусавость Среднего Запада, британский уличный кокни или отрывистость немецкой речи. Его голос был гражданином мира. Чтобы это понять, достаточно было послушать его сценический речитатив: он разговаривал всюду как местный. Это отлично было слышно в двойном альбоме «С Mjöllnir вокруг света», вышедшем в тысяча девятьсот восемьдесят шестом.

Джон Чарльз помнил, что ему когда-то сказал этот человек, десять лет назад, после проверки звука в пустом клубе на Лонг-Бич: «Хочешь быть как я, пацан? Четыре бывших жены, привычка к „белой даме“, штук шестнадцать язв в кишках и в долгах по самые уши? Хочешь, блин, быть как номад-кочевник, мотающийся по пустыне? О’кей, значит, если это столько для тебя значит… и если ты это сможешь выдержать, что сомнительно… так возьми вот эту, блин, гитару, встань вот тут и спой мне что-нибудь. И уж постарайся получше, потому что если ты слабак, хрен я тебя в мой мир впущу».

— Забавно, — сказал Тор, помолчав и разглядывая мир через бутылочное стекло. — Сон тут у меня был.

Кочевник затянулся и сбросил пепел на красную глину.

— Я видел женщину, она танцевала в клубе. Одна. И все там было темно, лица не видно было, волосы какого цвета — ничего. Только иногда пробегал за ней свет, и виден был ее контур… как еще сказать.

— Силуэт, — подсказал Кочевник.

— Ага, он. И вот она танцевала, медленно так, будто ждала кого-то. Музыка… нет, не моя музыка это была. Но только вот по наклону плеч, по движению руки, когда она отводила волосы с лица, видно было, что… что ждать ей надоедает. — Тор повернулся к сцене, откуда донесся особенно громкий си-минорный аккорд дрожащих струн. — Не знаю. Похоже, я упустил время.

— Ты упустил время? Кончай бредить!

Кочевник постарался саркастически засмеяться, но не вышло.

— Я не про эти дурацкие золотые дни. Половины их все равно не помню. Я про то, что упустил время найти свою настоящую подругу. — Кочевник не знал, что сказать, и потому не сказал ничего. На той стороне парковки продолжали подъезжать фургоны и трейлеры, среди них машины съемочной группы «Фокс ньюз». — Я — некомплект, вот что. В этом, блин, и вся моя проблема.

— Некомплект? Ты чего курил сегодня? — спросил Кочевник.

— Ничего хоть близко такого, что нужно было бы. — В глазах Тора снова появилось глубокое зеленое сияние. — Слушай, Джонни, я же всерьез. Мне кажется, что эта женщина из сна и есть та самая, пара моей души, но где она — я не знаю. И не знаю, куда ехать, чтобы ее найти. И она меня ждет, но не знает этого, и скоро, да уже в любую секунду плюнет и перестанет ждать, потому что шли годы и годы, а меня не было. Может, я ее где-то видел, но в ней не было блеска, а поскольку я тогда только на блеск клевал, то не видел, кто она такая, и прошел мимо. А может быть, я ее так и не встретил. Может, в этом сне она танцевала не под мою музыку именно потому, что даже не знает меня. Никогда ни хрена даже имени моего не слышала. Но сон этот мне говорит, что она где-то есть, а время, которое я потратил… упустил… может, мне уже не найти ее до того, как она… как она уйдет.

Подруга твоей души, — сказал Кочевник и сделал последнюю затяжку, пока сигарета не стала обжигать пальцы. Никогда не понимал, как это должно быть. То ли ты сразу должен узнать эту свою половину, то ли эта женщина если есть такая женщина, которая вот так тебе подходит, — проявляется со временем, или как еще. И даже не знаю, верю я в такое понятие или нет.

— Ну, я-то верю. — Лицо Тора оживилось. — Абсолютно, друг. Она — твоя Башерт. Об этом говорится в «Зохаре». Ну, в Каббале. Типа, когда Бог творит души, он создает мужскую и женскую вместе, но как она войдет в мир, так вроде… ну, разрывается пополам на хрен. И целая душа — это сочетание мужской и женской души, тех, что были оторваны друг от друга. И сам Бог, считается, сводит эти половины снова вместе. Понимаешь?

— Никак не хочу оскорблять твою веру, — заметил Кочевник, — но мне кажется, что эта схема не очень действует последние несколько тысяч лет.

— Ну да, да, да. Но так было задумано. В смысле… ты должен найти свою утраченную половину, и когда найдешь — если вообще найдешь, — ты перестаешь быть некомплектом.

— Так чего же Господь не повесит над головой твоей половины большую неоновую вывеску? С чего бы он в этом твоем сне не сказал тебе точно, где ее искать? А? — Ответа Кочевник не стал ждать. — Как-то это злобно — не дать тебе знать такую важную вещь. Я прав?

Тор услышал музыкальный момент, который ему понравился, и на миг заслушался, склонив голову набок. Волосы его лучились в солнечном свете. Дослушав, он сказал:

— Бог — не лапочка. Он учитель, Джонни, и суровый. Крутой Он, без малейшей поблажки. Конечно, милосердие Он проявить может. Милосердие вообще Его дело. Но и учить — тоже Его дело. Он, бля, такой учитель, что круче не бывает. Иногда ты не хочешь слышать и поворачиваешься спиной. Иногда тебе урок пихают в морду, да так, что не отвернешься. То, что мы называем жестокостью… Он, быть может, зовет необходимостью, и нам это никак не понять, потому что мы знаем только «здесь и сейчас». Вот прямо здесь и прямо сейчас. Как получается, что Он не повесил указатель у нее над головой в том сне, не сказал: «Вот она, Сол, твоя пропавшая половина, езжай вот по этому точному адресу и найди ее и женись на ней, как женился ты на тех прочих бабах, и сойди с ума среди ночи, и начини обретенную половину своей души наркотой и дрянью, потому что ты такой, Сол, какой есть. И ты бы вот это все тоже испортил начисто, если бы Я тебе это позволил».

Тор вдруг будто спохватился, будто услышал сам себя, будто это говорил за него какой-то другой голос.

Он заморгал, посмотрел на свою правую руку и согнул пальцы перед лицом, пытаясь себе представить, что они держат что-то, чего на самом деле нет.

— Ну так вот, — сказал он. — Вот тебе урок, Сол. И вот что Я тебе дам знать: была женщина, предназначенная тебе, и только тебе, из всех, на земле живущих, но ты так запутался, бедняга, что даже эту половину своей души раздавишь. И лучше ей будет остаться без тебя, и Я не стану тебе помогать ее искать, Сол. Я дам тебе знать, что где-то она есть и что ей уже надоедает ждать, и, быть может — быть может, — если ты все-таки найдешь ее на этот раз, может быть, ты научишься быть мужчиной, ты, безмозглый ненужный кусок мяса! — Тор вдруг улыбнулся Кочевнику злобной и страшной улыбкой. — Урок окончен, свободен.

Может, Кочевник издал какой-то звук. То ли хмыкнул, то ли выдохнул. Наконец, когда Тор отвел глаза, Кочевник бросил окурок в бутылку от пива.

— Пойду-ка я заселюсь, что ли, — сказал он и встал из-под зонтика. — Господи, ну и жарища!

— На самом деле, — сказал Тор уже тише, — мне бы надо было найти такую, которая мне помогла бы вести машину.

Кочевник понятия не имел, что это значит, и потому терпеливо ждал продолжения. Пусть Бог не лапочка, пусть Он не так терпелив, но не Богу был предоставлен когда-то первый шанс выйти на сцену с Тором Бронсоном, и не Богу назвал Тор Бронсон имена нескольких знакомых деятелей в Тусоне, которые искали приличного ведущего вокалиста-гитариста.

— Каждая женщина, которую мне случалось найти, — сказал Тор, — хотела ехать в машине. Хотела забить на все, и пусть папочка все делает. А вести эту машину… это, блин, очень нелегко. И одиноко — хрен знает до чего. Да, они хотели денег, платьев, веселья, наркоты — бле-еска. — Последнее слово он протянул с отвращением. А помочь мне вести машину не хотела ни одна. Вот, блин, почему выходит, что за мной так много крушений. — Он посмотрел на Кочевника взглядом уже не льва скорее щенка, который хочет ласки.

— Может быть, — улыбнулся Кочевник.

Он думал конкретно об одном крушении, в которое влетел синий «порше тарга» на хайвее Пэсифик-Коаст за несколько лет до того, как Джон Чарльз встретился с Тором Бронсоном. В этом крушении Солу Брайтману сломало ногу, раздробило челюсть и повредило позвоночник. Кончились его упражнения на сцене и невероятные прославленные прыжки из грохота колонок сквозь стены пиротехнического пламени. Врачи думали, что ему еще повезет, если хоть на костылях сможет ковылять, но этот длинноволосый еврей из Байонны, Нью-Джерси… крутой был штаркер.[34]

— Та, кто захочет тебе помочь вести машину, — говорил Тор. — Может, она и есть та самая половина души, а может, и нет, но она точно человек стоящий. — Он протянул руку, почесал испещренное шрамами колено, которому на солнечной жаре было куда легче. — После концерта у нас тут междусобойчик. Оттягиваются все. Гандоны и молодость свою злогребучую приноси с собой.

— Мы играем и отваливаем, — ответил Кочевник. Завтра вечером должны быть в «Касбахе» в Сан-Диего.

— Ага, о’кей. Видел у вас на сайте. Слушай, а ты на мой сайт заглядываешь? И давай, пока ты не уехал, адресами емейлов обменяемся. Ну, я сейчас уже не в твоем классе, понимаю, такие хмыри, как ты, по восемьсот зеленых огребают за девяносто минут дневного концерта. Ладно, все знают, не строй такую тупую морду и не пожимай плечами, как слабак какой. Ты либо этого стоишь, либо нет, а чтобы стоить, надо верить, что ты стоишь. В общем, ребята, вас выбрал кто-то из пентхауса, какой-то еврейский мамзер, посасывающий гаванскую сигару и высматривающий выгодное дельце. Так что радуйся и работай как проклятый, и не облажайся, и что еще тебе сказать?

— Вроде бы больше нечего.

Но Кочевник знал, что есть еще что сказать. Он знал, что должен был бы сказать: «Это мы ездим последний раз», или «После Остина мы распадаемся», или «Я пока что залягу на дно и буду думать, что дальше», но Тор встал бы на свои жилистые ноги с коленями в шрамах и полыхнул бы своим северным огнем: «Ты не лечи мне уши, Джонни, потому что ты не хуже меня знаешь: шоу должно продолжаться».

А Кочевник на это ответил бы вопросом: «И дальше, и дальше, и дальше, и дальше — без конца?»

Тор встал. Они с Кочевником хлопнули друг друга по ладоням, стукнулись кулаками и плечами и в порыве нежности обнялись.

— Ты иногда думай обо мне, пацан, — сказал Тор.

А как же иначе? Как может Кочевник подняться на сцену и не думать о Торе Бронсоне, о длинных тенях воинов дороги, которые ушли раньше?

— Потом пересечемся, — сказал Кочевник и направился к приемному трейлеру. Но не успел дойти, как оглянулся через плечо и увидел Сола Брайтмана, покорного сына великого и любящего отца. Тот сидел на садовом стуле, вытянув ноги, как какой-нибудь средних лет фанат на концерте под открытым небом. Услышав какую-то музыкальную фразу, особо ему понравившуюся, он взметнул кулак в воздух.

Кочевник отвернулся и пошел своей дорогой.

Глава девятнадцатая

— Готовы к выступлению? — спросил одетый в маску черепа клоун в футболке с эмблемой «Стоун-Черч 9», ярких зеленых шортах, ковбойских сапогах и остроконечной черной шляпе, из-под которой клубами выбивались локоны рыжего парика. У него был красный нос с мигающей лампочкой, подсоединенной к аккумуляторам на поясе.

— Готовы, — ответил за всех Кочевник.

Клоун, чье погоняло на этом концерте было «Изи Дазит», направился к сцене по коридору, ограниченному черными занавесами. Из публики, которую Кочевник пока еще не видел, донесся дружный свист и рев предвкушения. Клоун говорил, что их там собралось восемьсот или девятьсот, и еще больше подтянется с центральной аллеи, когда начнется представление. Стульев не было: зрители приносили свои или оставались стоять, а передняя половина зала представляла собой танцевальную зону, где можно было плясать, дергаться или драться — что кому нравится. Но сколько бы их там ни было, в голосах звучал голод.

Когда Изи Дазит подходил к стойке микрофона, публика начала скандировать все громче и четче: «The Five! The Five! The Five!»

— Они там кричат «Сдохни»?[35] — спросила Берк.

Когда Дазит уже взял микрофон, а скандирование еще не совсем затихло, кто-то очень явственно выкрикнул из публики:

— Гребаный «The Five» сосет!

Ответом был взрыв хохота и выкрики, обсуждавшие умение «The Five» сосать различные предметы, а также принимать их собственной коллективной задницей.

Кочевник отвернулся и посмотрел в лица своих товарищей. На лысине и оттопыренных щеках Терри выступили маслянистые капельки пота, глаза за ленноновскими очками сделались большими и испуганными. Губы Ариэль сжались в суровую линию, лицо побледнело, а глаза стали темно-серыми, как штормовое море. У Берк, несмотря на слегка насмешливое выражение, глаза почернели, а руки упирались в бедра, как у человека, собравшегося пнуть собачье дерьмо прочь с тротуара.

Кочевник — как император — должен был что-то сказать в этот жаркий и напряженный момент. Времени у него было лишь на пару слов, и он выговорил их сиплым голосом, да так, что даже Тор Бронсон восхитился бы:

— Порвем их!

— Вы о них слышали! — донесся усиленный голос Изи Дазита из динамиков, выносящих мозг на мощности в шестьдесят тысяч ватт. Голос долетел до скал и отразился эхом. — Вы их видели по телевизору! Приветствуем на сцене «Стоун-Черча» группу из Остина, штат Техас! Группу, которая не умирает! Встречайте — «The Five»!

Взлетели радостные, беспорядочные и не совсем трезвые крики. Берк сделала глубокий вдох, расправила плечи и пошла по коридору. Кочевник глянул в лицо Ариэль, она посмотрела в ответ. Они выходили сразу за коротким выступлением «Cannibal Cult», лидер которых — азиатка Китти Джонс — на пределе темпа, почти срывая голос, вопила в микрофон песни, похожие на смесь корейских выкриков с английскими ругательствами, — по крайней мере так показалось Кочевнику. Публика отвечала ей низким уханьем и таким шумом, который мог бы согнуть металл. В ответ на эту реакцию она на середине пятой песни бросила микрофон на сцену и рванула прочь, скаля белые зубы на напудренном белом лице.

Рабочие сцены выбежали убирать беспорядок и готовить сцену для «The Five». Пока группа готовилась, рабочие быстро вынесли ударные «Cannibal Cult» и внесли ударные «The Five», поставили клавиши, все подключили, проверили звук и мониторы сцены и вообще переход между группами сделали максимально быстрым и незаметным.

Ожидая, пока они закончат, Кочевник вспоминал, что случилось в приемном трейлере сразу после разговора с Тором. Он тогда вошел в кондиционированную прохладу, миновал столы с сандвичами, картошкой, фруктами, батончиками, газировкой и прочей снедью. Здесь можно было выбрать сандвич с курятиной, залитый плавленым американским сыром, индейку с плавленым сыром проволоне, ветчину с плавленым швейцарским сыром и какие-то еще блинчики с сырным кошмаром. Выставлены были и пиццы, все покрытые его любимым веществом, закупоривающим горло. Но когда он дошел до стола регистрации, где выдавали пропуск на сцену, очень симпатичная немолодая дама посмотрела на зеленую птичку рядом с его именем и сказала:

— Я вижу, у вас написан особый ленч. Аллергия на молочное?

— Ну да.

— У меня отложена для вас пара сандвичей без сыра.

— А… о’кей. Вообще-то здорово. А… откуда вы знаете?

Ваш менеджер сказал.

Кочевник вспомнил, что еще в больнице говорил Труитту Аллену: «У меня аллергия на сыр».

А кстати, где Аллен? С той минуты, как отперли трейлер и стали выносить оборудование, его не было видно. А ведь уже час прошел. Он даже на сцену их не проводил.

Ни хрена себе менеджер!

Перекрывая гудение публики, Берк начала ударное вступление в «Бедлам о-го-го». Это был удар малого барабана, вспышка том-томов и яркое шипение тарелок. Потом на басу она стала выбивать ритм, почти вдвое быстрее, чем было в исходной песне с их первого диска.

Настало время действовать. Кочевник кивнул Ариэль, и она пошла вперед. Хлопнул по плечу Терри — и тот шагнул на сцену, и прямо за ними вышел Кочевник.

Свет пылал белым. В лица дул сухой ветер. Над головой вертелся и хлопал здоровенный черный навес.

Публика снова заревела и подалась вперед на сетку-изгородь, установленную в двадцати футах от сцены. Охранники в форме махали руками, отгоняя зрителей назад, а между изгородью и сценой щелкали фотоаппаратами репортеры и наводили телекамеры операторы.

«Группа, которая не умирает», — подумал Кочевник, проходя по сцене к своему месту и беря со стойки свой «Стратокастер».

Черт, это ему даже нравилось.

Терри занял место за «Хаммондом», поставив «Роланда» слева, а стойку эффектов справа. Фузз и дисторшн он вывел на максимум. Ариэль на другой стороне сцены стояла перед микрофоном со своим «Темпестом». Подстроила инструмент. Не глядя на публику, взяла первые аккорды песни — си-бемоль, ре-бемоль, соль… и Кочевник включился, повторяя их и добавляя к конструкции фа. Тут вступил Терри, выдав пронзающий уши удар нот, а тогда Кочевник приблизил рот к микрофону и полузапел, полузаорал слова. Берк тем временем запустила барабаны в лихорадочном дерганом ритме диско.



Мне приснилось — я вышел в астрал
И всю ночь над землею летал,
Над планетою, жалкой до слез,
Я летел, и со мною мой пес.


Смотрим — город, горящий, как ад,
Голоса нам оттуда кричат:
К нам спускайтесь, тут просто улет!
Отрываемся ночь напролет!


В час любой мы открыты для вас,
Наше шоу всегда первый класс!
Мы живем в нем, как в дивном кино,
Но взлететь нам над ним не дано.


Бедлам о-го-го!
Мы живем в этом мире, короли
Никогда не бывавшей земли.
Бедлам, бедлам о-го-го!



Терри запустил между двумя куплетами инструментальный проигрыш — демоническое бугалу, и Кочевник оглядел публику. Перед ним лежал овальный естественный амфитеатр размером с два футбольных поля. В центре его стояла диспетчерская вышка, наверху — застекленная кабина и щетина многоцветных рефлекторов, прожекторов, стробоскопов и прочих приборов для световых эффектов. В глубине и слева расположились турникеты входа, а за ними на центральном пролете татуировщики со всего Юго-Запада и Калифорнии показывали образцы своего искусства.

Этот бизнес здесь процветал. Кочевнику были видны синие, красные и лиловые языки пламени на бритых головах. Лица, превращенные в графику Эшера. Каллиграфия сотен оттенков на плечах, грудях и животах, и у каждого своя Книга Жизни. Там вертится кто-то, чей естественный цвет кожи давно исчез под синими чернилами и черными лозунгами, здесь крутится без остановки женщина топлесс с красными косичками и затейливым узором, изображающим дракона, вцепившегося ей в спину, — его лапы спускаются по ее плечам, когти обхватывают соски. Змеи цветов техниколора обвивают шеи, руки, бедра и икры. Из пупков распускаются цветы, на лбах короны из лучистых звезд и пентаграмм. На блестящих от пота мышцах мелькают лица Мэрилин Монро, Чарли Чаплина, Элиса Купера и Гитлера. А вон там в толпе и там… и еще вон там среди этого вихря движения стоят неподвижные фигуры и всматриваются в исполнителей глазами, которые уже не назовешь земными. Это создания иных миров, странной и пугающей красоты человеческой материи, перерисованной безумными иглами. Вот лицо из слоистой чешуи, похожей на серую шкуру пустынной ящерицы, вон лицо из десятка перекрывающихся других лиц, как гротескный пазл, составленный из людей, а вот вообще уже нет лица, а только пара глаз, ноздри и рот, висящие на потрескавшемся пергаменте цвета кровоподтека. Документ ярости, подумал Кочевник.

И чуть не упустил нить. Ритм диско превратился почти в скользящий рэп, отзывался эхом, будто сами горы обрели голос:



Сэкономишь — заплатишь вдвойне.
Хочешь мира — готовься к войне.



Эта песня стала их первым роликом. На нем «The Five» шла «соул трейном» в процессии демонов и ангелов. Студент компьютерной графики из Техасского университета подставил цифровую запись Джеймса Брауна, идущего в танце, а за ним, среди прочих, следовали Джордж У. Буш, Билл Гейтс, Саддам Хусейн, мать Тереза, Опра Уинфри, черно-белый оскаленный Сатана из старого фильма «Дантов ад», Годзилла и горбатый мистер Хайд Джона Бэрримора из немого фильма. Ролик провисел на YouTube два дня, пока его не грохнули — с большим шумом.



Спят вампиры всю ночь напролет.
Мне рубашка смирительная жмет…
Бедлам о-го-го!


Монстр кровавый с ножом мясника,
Наигравшись, задал драпака.
Нищий в поле сидит голяком
И банкир на мешке золотом.


Быть смелей призывал президент,
Но свалил в подходящий момент.
Бедлам о-го-го!



В конце песни Кочевник, вспотевший и заведенный, встал на краю сцены, принимая на себя реакцию публики, отличную пока что, и рявкнул в микрофон фразу для другого Го-Го, того самого Феликса, который там в Далласе, или Форт-Уорте, или Темпле, или Уэйко, или где еще он там сегодня скалит зубы и продает машины:

— Знай свою роль и засунь ее себе в задницу!

И на это реакция была куда сильнее, чем на песню.

К концу третьей песни, аранжированной Терри, «Не пачкай мне рубашку кровью», Ариэль стала пропускать аккорды и отставать от ритма. Выбилась из колеи, утратила концентрацию, и не только от темпа и напряженности. С этим бы она справилась, нет, это ее чувства грызли ее изнутри. Это сама атмосфера «Стоун-Черч», темное стальное ощущение… чего именно? Ненависти? Презрения? Она здесь была не в своей стихии, она была уязвима и под угрозой. Совсем просто говоря, она чувствовала себя легкой мишенью. И еще она заметила, что задник сцены и кулисы разрисованы под кирпичную кладку с полосами извести.

А все остальные выкладывались на полную катушку. То и дело на Ариэль поглядывали вопросительно то Терри, то Джон, приподнимали брови, молча призывая ее собраться, но нервы ее подводили. Представление продолжалось, жаркий ветер задувал вокруг складок навеса над головой, все больше и больше народу входило в турникеты и тут же вливалось в толпу танцующих, в костоломную пляску, а сама Ариэль чувствовала, что отстает от друзей.

После посещения Джорджа в больнице ее преследовала одна мысль. Днем и ночью, в темноте и при свете она не могла ее стряхнуть.

«Оно было там, наверху, — сказал Джордж. — Сложенное, с острыми краями. Крылья ворона».

Ждало его смерти, сказал он им.

И потом… появление этой девушки.

Я в тебя верю, Джордж.

«Я думал, она — ангел смерти, — сказал тогда Джордж. — Но сейчас я думаю, что она — ангел жизни».

Ариэль еще раз пропустила аккорд и запуталась в проигрыше в первом припеве «Твое тело — не твою душу», и тут уж заслужила по-настоящему недоуменный взгляд от Джона Чарльза. Приближалось ее соло на середине этой песни, надо было собраться, но… почему же Джордж увидел в больничной палате эту девушку, что была у колодца? Не кого-нибудь, а именно ее?

Почему ее?

И слова насчет поехать обратно и посмотреть, осталось ли там это место — а куда же ему деваться? Оно там было, они его видели, что ему сделается?

«Нужно вам, что я написал?» — спрашивал Джордж.

Про ту песню.

Она вспомнила Майка, вспомнила начало: «Добро пожаловать».

И тоже от той девушки у колодца.

Настало время ее соло.

Она опоздала на полтакта, но взметнула «Темпест» в воздух, шагнула к краю сцены и стала рвать металл и раскручивать густые капающие витки над головами зрителей, и слева публика полезла через сетку.

Ариэль сбилась, смешала пригоршню горячих нот, откатилась на шаг назад, но снова подхватила мотив, потому что все-таки она профессионал. Кочевник, Терри и Берк тоже увидели лезущие через сетку татуированные тела. Охранники Гарта Брикенфилда пытались столкнуть их обратно, но те, что уже перелезли, шли вперед, и охрана их толкала обратно и орала, но Ариэль из монитора слышала только голос своей гитары. На сетку навалилась толпа, напряжение мускулов против стальной проволоки, и вдруг изгородь рухнула. Просто упала и исчезла под кипящей стеной. Тела рванули вперед, водоворотами обтекая охранников, каждый из которых уже отбивался в одиночку. Съемочные группы пытались убраться с пути, но некуда было убираться, их захлестнуло приливом и прижало к сцене, и больше не осталось перед сценой пустого места, и должно было начаться настоящее веселье, крутое веселье татуированных, загорелых и красноглазых музыкальных фанатов.

* * *

— «Прайм», говорит «Шелтер».

— Слушаю, Кларк.

— За нами на дороге машина. Черный «ренджровер». Номер через секунду будет на мониторе… да, о’кей. Номер аризонский. Водитель останавливается у ворот. Дверцы открываются. Вроде бы… трое мужчин и одна женщина. Нет, двое мужчин и две женщины. Не уверен.

«Ты не один такой», — подумал Тру.

Он расхаживал по парковке, следя за обстановкой и держа «уоки-токи» наготове, бродя между грузовиками, фургонами и трейлерами, и пока что очень много видел лиц неопределенного пола. Он остановился возле небольшого трейлера и посмотрел на юго-восток, туда, где расположилась группа «Шелтер».

— Что они делают?

— Они… Похоже, они хотят перелезть через ворота. Один пытается… нет, сдал назад.

— Глупые мальчишки, понимать бы должны, — сказал Тру, хотя помнил мальчишку, который лазил через многие барьеры колючей проволоки и запертые ворота, а ведь понимать бы должен был. Он пошел дальше, взметая красную пыль черными носами туфель. — Уехали?

— На месте, сэр. Похоже… посмотрю сейчас в бинокль… похоже, травку решили покурить.

— «Прайм», говорит «Сигнет», — вмешался другой голос. — На стене муха. Вы меня слышите?

Тру почувствовал, как сжались челюсти. Веселость, вызванную сообщением о курильщиках, как ветром сдуло.

— Вас понял, — ответил Тру. — Дистанция?

Он уже повернулся лицом на северо-запад. Музыка гремела оттуда. Муха поднималась на противоположный склон горы, и у нее будет открытый обзор сцены.

— Триста двадцать семь ярдов.

При такой дистанции по дальномеру муху от сцены будет отделять более пятисот ярдов. Все еще поднимается, стрелять не сможет, пока не достигнет высоты группы «Сигнет».

— Подробности, — попросил Тру.

— Определенно с винтовкой, — сообщил командир «Сигнета».

Тру лишь секунду потратил, чтобы глотнуть слюну.

— Берите его. Вы знаете, что нужно. «Лоджик», вы в резерве. Как меня поняли?

— Понял вас, — ответил «Лоджик».

Тру пошел дальше. Через некоторое время он сообразил, что ходит кругами. Посмотрел на часы. Посмотрел на солнце. Прошел мимо почти голого мужика с длинными каштановыми волосами и тощей девицы топлесс, вытянувшихся вместе в теплой воде надувного детского бассейна. Поднес ко рту «Уоки-токи»:

— «Сигнет», как меня слышите?

Ответа не было. Наверняка заняты сейчас.

Он услышал из амфитеатра звук — завывание гитар, задающий ритм грохот ударных, яростные вопли клавиш и хриплый голос Джона Чарльза, но и еще что-то. Как крылья тысячи птиц. Однако наверху было только небо, полное белого огня.

Джон Чарльз вдруг резко оборвал песню. Раздался тяжелый удар взрыва, взвизгнула обратная связь в микрофонах. Что-то оглушительно хрустнуло и зазвенело.

Следующие два звука Тру распознал безошибочно.

Треск. Еще раз треск.

Выстрелы.

Он бросился к сцене.



Ариэль видала этих, расхаживающих гусиным шагом. Их было шестеро, бритых наголо и бледных, одетых в белые футболки, черные джинсы и блестящие черные ботинки. Они расхаживали среди публики быстрым шагом, выбрасывая руки в нацистском приветствии, врезаясь в других и пробиваясь через толпу тараном. Никто уже не слушал, никто в ее поле зрения уже не обращал внимания на музыкантов, — люди слышали музыку, как бегущие из тюрьмы заключенные слышат за спиной сирены, и хотели они только одного: прорваться через все торчащие перед ними препятствия.

Она на ритм-гитаре подыгрывала «Отчаяние некрасиво» и пыталась не отстать от бешеного темпа Берк. Терри, судя по звуку, лупил по клавишам кулаками, и даже Джон стал не попадать в ноты. Микрофон был у него почти во рту, и он орал, как столетний раб, испугавшийся плантаторского кнута.



Ничего себе, детка, сюрприз ты готовила мне.
Если б вышло по-твоему, мне бы висеть на сосне.
Ты брала мои деньги, меня же не ставила в грош.
И мне кажется, детка, давно ты напрасно живешь.


Но из списков живых тебя вычеркнет кто-то другой.
Посмотри, я свободен, и я расплевался с тобой.
Я хочу поглядеть, как, поняв, что все это всерьез,
Ты увидишь лицо свое в зеркале мокрым от слез.


Потому что отчаянье не пощадит красоты.
Ты увидишь, как слезы твои искажают черты.



Терри начал соло на клавишах, и Кочевник отступил от микрофона. Тяжелое, жесткое вибрато наполнилось блестящей золотистой болью. Кочевник посмотрел в публику, на людей, которые врезались друг в друга и расползались, огрызаясь. У самого края сцены он заметил нескольких человек, оставивших на миг свою войну и глядящих на него остекленелыми глазами. Увидев его, они протянули к нему свои татуированные руки, на шеях и на обнаженных грудях заиграли начерченные контуры, будто в каждом из тел сидело множество душ и они пытались вылезти наружу, использовав Кочевника вместо лестницы. Он увидел здоровенного коренастого хмыря с ежиком черных волос — тот шатался вокруг, расталкивая людей налево и направо внушительными локтями. На красной футболке написано было «Телотсип». Другая примечательная личность — мужик с эспаньолкой и кельтскими татуировками, от которых все горло у него было черным, — влетел в одного из нациков, и тот сел на задницу. Кочевник вспомнил поговорку матери: «Весело будет до тех пор, пока кто-то не заплачет». В данном случае — пока не начнет махать кулаками.

Терри закончил соло, и Ариэль снова подхватила ритм. Кочевник шагнул к микрофону. Краем глаза заметил тощего парнишку с аккуратно подстриженными белокурыми волосами — тот пробивался через толпу к сцене, двигаясь медленно, с грацией танцовщика уклоняясь от локтей, коленей и черепов. Он был в джинсах и свободной серой футболке с цветной картинкой экзотических стран и зеленой подписью: «Каникулы во Вьетнаме. com». Глаза его были устремлены на Кочевника, который снова держал микрофон почти во рту.



Вот и кончилась роль, до конца ты не справилась с ней.
Но своих убивать — нет на свете поступка страшней.
Что я мог, если я для тебя то ли был, то ли нет?
Но того, что сказал я, не скажет тебе…



Пистолет.

Блеснуло на металле солнце.

Ветер зашелестел наверху в черном навесе.

Кочевник замолчал.

В руке белобрысого парнишки был пистолет. Маленький пистолет. Из-под футболки. И дуло направлено на Кочевника.

Парнишка мигнул — веки, наверное, нагружены наркотой — и повернул пистолет к Ариэль.

Подумать Кочевник не успел — просто прыгнул.

Он сбил стойку микрофона и рванул вперед, не сбросив с плеча лямку от гитары. Микрофон упал с гулким грохотом, заверещала обратная связь. Блок эффектов (или что-то другое) рухнул на сцену и завопил в колонках, как «Стратокастер» в агонии.

Сперва парня ударила гитара, потом сам Кочевник. Из пистолета в вытянутой руке щелкнули два выстрела, но стрелок уже лежал на земле. Кочевник сидел на нем и старался не выпустить руку, а та вертелась змеей, и вдруг белобрысый вскинул голову и ударил Кочевника в правый глаз. В голове замелькали искры, черной лентой взметнулась боль. Кочевнику показалось, что у него череп треснул, но этот гадский пистолет он не отдаст. Обоими кулаками он изо всей силы замолотил по белобрысому.

Кто-то подхватил его под мышки и поднял, кто-то другой упал на стрелка как одеяло. На этом одеяле была красная футболка, и он прижал коленом руку парнишки с пистолетом, глянул на Кочевника и на того, кто его держал, и сказал резко:

— Поднять его на сцену! Быстро!

На красной футболке была надпись «Телотсип». Кто-то еще наклонился и стал отдирать побелевшие пальцы парня от пистолета. У этого на щеке была татуировка паутины (нарисованная?) и уж точно настоящие стальные шестиугольники в ушах.

— Назад! Все назад! — крикнул тот, что помогал Кочевнику залезть обратно на сцену. Ариэль стояла у края, с лица ее сбежала краска. Она наклонилась, схватила Кочевника за руку, Терри наклонился и поймал его за рубашку.

Кочевник залез на сцену и рухнул на колени. В орбите правого глаза пульсировала боль. Может, он уже опухал и закрывался. Блин, да это же фонарь будет! Он же еще стрелял, ублюдок!

Ощущение было такое, будто сейчас стошнит. В носу застряла пороховая вонь. У человека, который ему помогал залезть, вся голова была в шипах каштановых волос, каштановая борода падала на голую грудь с татуировкой (фальшивой?) рогатого красного дьявола верхом на «харлее». В руках демонический фанат «харлея» держал раскрытый бумажник и показывал толпе полицейский значок.

Берк наклонилась к Кочевнику и что-то сказала. Он ни хрена не разобрал.

— Сейчас меня вывернет, — сказал он ей или хотел сказать, потому что себя он тоже едва слышал. Попытался скинуть с себя ремень от гитары, высвободиться, но ремень не отпускал.

Ариэль била дрожь. Она пятилась, пятилась от зрителей. Она чувствовала, что сейчас прорвется, она видела это в лицах, в стиснутых кулаках, в ярости, зарождающейся между пропащей землей и грязной водой. Юнца, который хотел в нее стрелять, подняли на ноги. Его пистолетом завладел агент Телотсип, и тут кто-то из нацистской шестерки прорвался и ударил мальчишку в ребра черным ботинком.

Может, ярость выплеснулась потому, что он испортил представление. Может, просто надо было кого-то забить до смерти. Как бы там ни было, на него набросились, и агентам ФБР пришлось драться за жизнь своего пленника.

Кочевник сел на сцену. Ариэль отвернулась, ей показалось, что ее тоже сейчас стошнит, и она побежала по коридору черных штор и напоролась на Труитта Аллена — он глянул на нее вопросительно и бросился на сцену. В одной руке у него был пистолет, в другой «уоки-токи».

Берк села за свои инструменты — самое для нее лучшее место в мире — и уставилась в никуда. Терри стоял, глядя на драку, вскипевшую по всему амфитеатру. Он видел, как молодого парня в голубой рубашке месили кулаками, перекидывая друг другу, два здоровенных, татуированных, ухмыляющихся хулигана. Парень упал на колени, из носа у него текла кровь. Еще одного, тощего и с бородой, топтал мужик в футболке с эмблемой «Уайлдкэтс».

Терри шагнул к микрофону Ариэль и крикнул в него:

— Перестаньте! Перестаньте, прошу вас!

Никто его не слышал, никто не перестал.

Тру подошел к краю сцены. Глядя на все это безумие, он поднял пистолет и стал выпускать пулю за пулей в сторону безмолвной красной горы.

Глава двадцатая

Сбрив волосы только что купленной электрической бритвой, Джереми Петт выходит из мужского туалета стоянки грузовиков «Трипл-Т», расположенной рядом с шоссе I-10 в девяти милях к юго-западу от Тусона.

Он принял душ, облегчился и теперь — чистый, свежий, выбритый до розовости — выходит в продуктовый отдел купить себе поесть. Требуется что-нибудь такое, что не нужно готовить или даже разогревать, потому что в его укрытии электричества нет. Стоянка грузовиков находится всего в нескольких милях от места, где он живет с тех пор, как увидел в телевизоре свое лицо, описание своей машины и ее номера. Это было вчера, когда он лежал на кровати в номере пятнадцать мотеля «Краткий отдых» на Южном Ногелз-хайвее. Он сразу же встал, собрал свое барахло, расплатился со старым мексиканцем (который в субботу, когда Джереми въезжал, спросил его, не нужна ли ему симпатичная студентка для компании) и уехал. Но не торопясь, чтобы не привлекать внимание.

Он идет по проходам, выбирает пару банок свинины с фасолью, банку чили, три бутылки воды, пакет пончиков и пакет чипсов. Еще нужны сахар и соль, потому что там, где он живет, очень жарко. Увидев стойку с бейсбольными кепками, он выбирает себе коричневую с логотипом «Трипл-Т». Еще пару батончиков тоже неплохо. Припарковался он за зданием, под прикрытием отдыхающих грузовиков. И все время приглядывает за входом. За поясом джинсов под синей рубашкой у него автоматический пистолет с обоймой на восемь патронов.

В «Кратком отдыхе» (оказалось, что мотель как следует заряжен множеством симпатичных студенток, которые то и дело стучали ночью к нему в дверь и улыбались, показывая гнилые от метамфетаминов зубы) он смотрел новости. Прием по кабельному телевидению был нечеткий, смотреть трудно, но все, что нужно, Джереми узнал.

Один убитый в Свитуотере, один в реанимации в Тусоне. Снайпер охотится за рок-группой. Тусонской полиции и ФБР нужна помощь общественности. Разыскивается подозреваемый, ветеран морской пехоты, служивший в Ираке. Фирма «ГБ Промоушн» проводит девятый фестиваль «Стоун-Черч» в Хила-Бенд с четверга тридцать первого июля по воскресенье третьего августа. Билеты продаются на месте или могут быть приобретены онлайн через «Тикетмастер». «ГБ Промоушн» заверяет зрителей, что охрана будет надежной и все меры предосторожности будут приняты.

Не езди туда, сказал ему Ганни в номере пятнадцать, когда Джереми укладывал вещи. Ганни стоял в дверях ванной, ботинками в луже от потекшего унитаза. Мокрые полотенца валялись на полу, словно дохлые белые собаки. Сегодня и завтра отдохни.

— Надо смываться. Меня накрыли.

У Джереми в голове вертелось одно слово, одна цель: Мексика… Мексика… Мексика…

Ганни ему напомнил, что еще не накрыли, пока не поймали. Да, у них есть его имя, его портрет, модель и цвет его машины, ее номера… но его самого же у них нет?

— Вопрос времени, — ответил Джереми.

Тогда ты знаешь что делать, сказал Ганни, проходя по комнате. Забейся в нору.

— Мексика. Мексика. Мексика.

Джереми застегнул молнию на чехле винтовки.

Ты не готов. Джереми? Ты понял? Забейся в нору.

И Ганни это сказал так убедительно, таким железным-в-бархатной-перчатке голосом, от которого один человек заглядывается на другого с восхищением, и Джереми посмотрел в тот угол, где стоял Ганни, на краю луча яркого света, пробивающегося из-под изогнувшейся шторы.

— Забейся в нору, — повторил Джереми, будто постигая идею. — Как? Где?

Ты морпех — и должен быть морпехом, напомнил Ганни, мрачно на него глянув.

Перевод: парень с девчачьей фамилией не должен быть девчонкой — в Корпусе служат мужчины.

Джереми останавливается у кассы, ждет, пока девушка упакует его покупки. А она еще при этом болтает по сотовому и потому работает одной рукой. И меееедленннно. На полке за стойкой бормочет телевизор, и там по новостям «Кей-ГАН 9» показывают молодую корреспондентку с микрофоном. Внизу надпись: «Беспорядки на фестивале „Стоун-Черч“». Похоже на название вестерна в бумажной обложке — Джереми много таких читал в лагере в Фаллудже.

— Гай, это было час назад, — говорит репортерша, обращаясь, очевидно, к ведущему. Грива каштановых волос бьется на ветру, репортерша пытается ее укротить, но безуспешно. У нее за спиной мелькают татуированные люди, строят рожи в камеру, показывают рога дьявола и высовывают языки. — Когда выступала группа «The Five», кто-то вытащил пистолет и сделал два выстрела. В давке несколько человек контужено, но всерьез никто не пострадал, а стрелявший задержан. Есть несколько потрясающих роликов, которые мы можем показать.

Краткий клип: дергаются тела, камеру мотает взад-вперед, мелькнуло что-то, похожее на пистолет в руке, потом со сцены прыгает в толпу человек с волосами до плеч.

Джереми знает, кто это.

— Гай, у нас будет куда больше материала и подробностей после интервью с членами группы «The Five» в шесть вечера. Пока что представитель «ГБ Промоушн» заявил, что «Стоун-Черч» будет продолжаться, как запланировано, до вечера воскресенья.

— Потрясающее видео, просто потрясающее, — говорит Гай.

— Кепку? — спрашивает женщина за кассой.

Джереми смотрит на нее и соображает, что она спросила.

— Я ее надену, — отвечает он и тут же перестает смотреть ей в глаза — это единственный способ остаться невидимым. Но она и без того тут же возвращается к телефонному разговору, а он выходит на жаркое желтое солнце позднего дня и идет к своей машине. Уезжает он медленно, не спеша, но поглядывает в зеркала, не видно ли мигалок.

Джереми едет на юго-запад, к месту, которое он нашел вчера, когда уехал из «Краткого отдыха» в поисках укрытия. Он его нашел, проехав по ряду плакатов «Дома на продажу», а внизу по-испански «Casas para la venta». Это чуть меньше четырех миль от стоянки грузовиков, на главной дороге, за жилым районом домов среднего класса с кактусовыми садиками и красными черепичными крышами — трех разных типов, на выбор. Здесь многие дома стоят «на продажу». Некоторые, похоже, уже давно. Надо проехать молл с аптекой и магазином мексиканской еды навынос, мимо секонд-хенда и маникюрного салона, но продуктовый магазин и видеосалон тоже «на продажу», хотя вывески все еще красуются над пустыми витринами. Надо свернуть направо, еще в виду умирающего молла. Построен он на собственной земле Господа Бога — на твердой земле пустыни под голым синим небом, где видны на востоке поросшие кактусами подножия и серые горы. У поворота небольшая группа мескитовых деревьев и между ними каменная стена с надписью «Ла-Пас Эстейтс» — потемневшими латунными буквами, вбитыми в камень.

А за поворотом, за деревьями, за стеной — пыльные улицы без названий, ведущие к пустым подъездным дорожкам и голым гаражам девяти домиков из необожженного кирпича, трех разных типов, на выбор, все с красными черепичными крышами. За этими девятью домами еще два наполовину недостроенных и один едва-едва начатый. Улицы проходят поодаль от заборов, означающих границу владений. Тут и там лежат мешки цементной смеси, брошенные тачки и черные мусорные мешки, плавящиеся на солнце. За последним владением, где еще пытались работать, отмеченным кучами камней и коричневым кактусом, улицы сдаются пустыне, и здесь кончается чья-то умершая мечта.

Именно что умершая. Джереми направляет машину к своему собственному белокаменному куску рая в стороне от главной дороги — достаточно далеко, чтобы не опасаться. Таблички «Продается» повсюду, хотя некоторые рухнули под напором ветра и времени. «Открытый дом!» — объявляют некоторые. «Новые низкие цены!» — уговаривают другие. Сегодня утром Джереми видел здесь койота, неспешно трусившего посреди улицы.

Ни в одном из этих домов никого нет. Джереми думает, что неудачен был подряд на строительство, или у кого-то кончились деньги, или банк перекрыл поток наличности до тех пор, пока не начнут продаваться хотя бы существующие участки. Как бы там ни было, кому-то убыток, а ему, Джереми, укрытие.

Сейчас надо туда залезть и разобраться. Сообразить, что к чему. Он здесь так близко к Мексике, что просто в воздухе чует запах свободы. Запах новой жизни, как аромат лука, жарящегося на сковородке. Джереми заезжает на подъездную дорожку, девятую из девяти, ставит рычаг на нейтраль, выходит и откатывает гаражную дверь, которой полагалось бы отходить самой по нажатию кнопочки на пульте владельца, но сегодня владелец не приедет, и Джереми уже заранее отпер щеколду.

Он заезжает, снова ставит дверь на место, и, когда заходит в дом с пакетом продуктов, ему хочется крикнуть внутрь: «Милая, я дома!»

Но кухни на самом деле еще нет. Есть белый кухонный стол и какие-то шкафчики, и можно понять, что здесь намечалась кухня, но никаких кухонных приборов. Новый линолеум защищен от пыльных сапог рабочих и от пятен ярко-синим пластиком. Тот же слой синего во всех комнатах защищает ковер. Деньги, очевидно, кончились внезапно, потому что покраску не закончили и несколько банок краски остались лежать.

Что-то в этом цвете ему не нравится. Что-то в нем такое, что хочется бежать без оглядки, а в комнате, где он спит, он синий пластик снял и вынес, так что можно теперь свернуться на песочном ковре, подложив одежду под голову, и отдохнуть малость.

Он думает, что, быть может, такой был цвет у мешков для тел. Или он видел по телевизору такой пластик на крышах домов в Новом Орлеане. А может быть… может быть… что-то другое. Что-то.

Очень хочется, очень тянет, до боли тянет съесть пончик с сахарной пудрой.

Тебе нужна машина, говорит Ганни, и его лицо скользит поперек плеча Джереми.

Жарко в доме. Воздух застоялся, чувствуется отсутствие людей.

Машина, повторяет Ганни, будто умственно отсталому. Ты понимаешь зачем.

Джереми понимает. Пока что ему повезло — проехался до стоянки грузовиков и обратно. Не видел ни одной патрульной машины, и ни одна не видела его. Но вот это «забейся в нору» может оказаться капканом, построенным собственными руками. В этом пикапе ему не выехать на хайвей и в Мексику. Не получится прорваться в свободу и затеряться в будущем. Так что — да, машина ему нужна.

Ганни спрашивает тихо и проникновенно, какой умеет, где Джереми думает искать себе машину.