Угву не понял, расслышал ли Хозяин. Вдруг Малышка проголодается, а Хозяин не знает, что бананы в духовке? Угву думал об этом до самого вокзала, чтобы больше уже ни о чем не переживать. Вдоль всей платформы были расстелены циновки и грязные покрывала, а на них вплотную сидели мужчины, женщины, дети — плакали, жевали хлеб, перевязывали раны. Вокруг сновали торговцы с подносами на головах. Угву не хотелось заходить на этот грязный развал, но он пересилил себя и приблизился к сидевшему на земле человеку с кровавой тряпкой вокруг головы. Всюду жужжали мухи.

— Будете хлеб? — предложил Угву.

Он улыбнулся.

— Да, брат мой. Dalu, спасибо.

— Во всяком случае, до нынешнего дня. — И быстро добавил: — Это не заигрывание. Просто вы, пожалуй, первая из тех, с кем я говорил, для кого в случившемся есть хоть какой-то смысл.

Угву, стараясь не смотреть на глубокий порез на голове незнакомца, налил ему чаю и протянул хлеб. Завтра он уже не вспомнит лица этого человека, потому что не захочет вспоминать.

— И вы действительно не ближе…

— Дальше. Но вы, может быть, что-то нащупали. И еще кто-то сказал примерно то же, что и вы. Только не так хорошо.

— Будете хлеб? — спросил Угву другого человека, что сгорбился рядом. — I choro, хотите хлеба?

Новая пауза с ее стороны.

— Мне жаль, что я сказала то, что сказала. О зверствах полиции.

Человек обернулся. Угву отпрянул и едва не выронил термос. У незнакомца не было правого глаза, вместо него — кровавое месиво.

— Забудьте. Случается и такое. У полицейских тоже есть маленькие дочки.

— Спасли нас солдаты, — сказал первый, будто считая необходимым поведать свою историю в благодарность за хлеб, который он ел, макая в чай. — Велели бежать в казармы. Те изверги гнали нас, как сбежавшее стадо, но открылись ворота казарм — и мы были спасены.

— Вы правда ощущаете себя прокаженным?

К платформе подполз поезд, набитый битком — люди висели даже снаружи, держась за металлические поручни. Угву смотрел на усталых, запыленных, окровавленных людей, вылезавших из вагонов, но не бросился вслед за остальными на помощь. Страшно было представить Оланну среди этих несчастных, но еще страшнее — что ее среди них нет, что она застряла где-то на Севере. Он дождался, пока выйдут все. Оланны не было. Угву отдал остатки хлеба одноглазому, повернулся и бежал без оглядки до самой Одим-стрит.

— Иногда.

11

— И ваши друзья все в полиции?

Оланна сидела на веранде у Мухаммеда, пила холодное рисовое молоко и смеялась от удовольствия — губы были липкие, молочная струйка приятно холодила горло. Появился привратник и подозвал Мухаммеда.

Мухаммед вышел и через минуту вернулся с листовкой в руках.

— Не в том дело. Сама работа. Быть властью. Иерархия? Подчиняться людям, которых не всегда уважаешь. Никогда полностью не принадлежать себе.

— В городе беспорядки, — сказал он.

— Это вас мучит?

— Студенты бунтуют?

— Когда я встречаю людей, которые мне нравятся. Которые могут быть самими собой.

— Кажется, на религиозной почве. Ты должна сейчас же уехать. — Он избегал ее взгляда.

Она уставилась в даль.

— Мухаммед, успокойся.

— А это может подтолкнуть вас отказаться от нее?

— Суле говорит, везде перекрывают дороги и ищут неверных. Скорей, скорей.

— Что «это»?

Мухаммед поспешил в дом. Оланна — за ним. И что он так перепугался? Студенты-мусульмане по всякому поводу выступают, пристают к прохожим, одетым по-европейски, но всегда быстро утихомириваются.

— Не принадлежать себе полностью?

Мухаммед вынес из комнаты длинный шарф, сунул Оланне в руку:

— Почему вы спрашиваете?

— Повяжи, чтобы не выделяться.

— Просто… — Она пожала плечами. — То, что вы употребили эту фразу.

Оланна надела шарф на голову и обернула вокруг шеи.

— Но почему?

— Чем не правоверная мусульманка? — попыталась пошутить она.

Она помолчала. Потом посмотрела вниз на свои колени.

Но Мухаммед едва улыбнулся.

— Ну, у меня есть своя личная теория о том, что именно произошло. Крайне дикая. — Она улыбнулась ему чуть насмешливо. — В буквальном смысле слова. Если вы хотите ее послушать, это обойдется вам в чашечку чая. — Она подняла сумочку. — Я не взяла с собой денег.

— Едем. Я знаю короткую дорогу до вокзала.

Он встал и протянул ей руку.

— До вокзала? Мы с Аризе уезжаем только завтра. — Оланна едва поспевала за ним. — Я еду к дяде, в Сабон-Гари.

— Договорились.

— Я сама знаю, как это называется, — гневно отрезала герцогиня. — Почему не отполировано?

— Оланна! — Мухаммед завел мотор. Машина дернулась и рванула с места. — В Сабон-Гари опасно.

— Что значит опасно? — Оланна оттянула край шарфа: вышитая кайма врезалась в шею.

Капитан оглянулся, ища поддержки у матросов, но те смотрели на него и герцогиню, раскрыв рты. Каннингем опустил молоток, боцман закурил свою трубку, даже рулевой на шкафуте обернулся, чтобы лучше видеть происходящее.

Они пошли к деревьям Кенвуд-Хауса. Она упрямо придерживалась заключенной сделки. Ее теория не раньше чая. И поэтому они разговаривали, как незнакомые, случайно встретившиеся люди, какими и были. О своих профессиях, которые у них обоих были сопряжены с разочарованием, неизбежным из-за приписываемых им престижа и увлекательности. Когда он упомянул, что знает про ее рассказы для детей, она призналась в честолюбивом желании достигнуть чего-то на литературном поприще уже для взрослых. Она тщится написать роман. Он продвигается так медленно. Столько приходится зачеркивать и начинать сначала; и так трудно понять, действительно ли у тебя есть талант, или ты просто жертва литературной атмосферы, окружавшей тебя с детства. И он чувствовал к своей работе что-то похожее: заложенные и в ней разочарования и бесконечные недели, не приносящие ничего. К некоторому взаимному удивлению они обнаружили заразным культурным антуражем не высказанную словами идентичность их ситуаций. Он стоял в очереди к чайному столу позади своей свидетельницы, разглядывая ее затылок, нежную кожу над вырезом платья, крахмально-голубые полоски в мучной белизне. И он понял, что должен увидеться с ней снова вне службы. Проблем с девушками у него не было. Тут крылась не сексуальная неуверенность, не культурное и классовое различие, а нечто психологическое, сознание, что он вопреки нетактичности — но даже нетактичность эта была своего рода честностью — имеет дело с более быстрым и более взыскательным умом в сфере эмоций и личных отношений… Традиционна неприемлемость ему подобных для ей подобных, и вдобавок новый политический барьер, если ум этот был еще и прогрессивным, — то, что он назвал прокаженностью. Что-то в ней обладало чем- то, чего ему не хватало: потенциал, который как залежная земля ожидал именно этой маловероятной богини пшеничного поля; направление, которому он мог бы последовать, лишь бы она указала куда. Одним словом — честность. Он уже давно не испытывал такого мгновенного и такого напряженного желания. Тем не менее решение он принял мудрое.

— Это все из-за абордажных крючьев, — промямлил капитан. — Они, знаете ли, царапают борта…

— Суле говорит, они хорошо организованы. И на Эйрпорт-роуд лежат тела убитых игбо.

Они нашли свободный столик в углу. На этот раз она взяла сигарету.

— Ничего не хочу знать, — махнула рукой герцогиня. — Эй, вот вы, который с молотком!

Значит, это не очередная студенческая демонстрация. От страха у Оланны пересохло во рту. Она сжала руки и взмолилась:

— Ну так выкладывайте.

— Я? — удивился плотник Каннингем.

— Заедем сначала за моими, пожалуйста.

— Ничего реального. Одни выдумки.

— А кто же еще! — рявкнула герцогиня. — Когда закончите там с ремонтом, потрудитесь отполировать перила.

Мухаммед повернул в сторону Сабон-Гари. Мимо пропылил желтый автобус, вроде тех, в которых разъезжают по деревням политики и раздают жителям рис и деньги. Из дверей свешивался человек с рупором, медленно, гулко повторяя на хауса: «Игбо, убирайтесь вон! Прочь, неверные! Игбо, вон!» На обочине толпа юнцов распевала: «Araba, araba!»[61] Мухаммед притормозил, посигналил будто бы в знак солидарности; те помахали в ответ, и Мухаммед вновь прибавил скорость.

Она закусила губы, губы без номады, ожидая его реакции.

Плотник выронил молоток себе на ногу.

В Сабон-Гари первая улица была пуста. Серыми тенями поднимались клубы дыма, пахло гарью.

— Которые раскрывают дело?

— Жди здесь. — Мухаммед остановился, немного не доехав до двора дяди Мбези, выскочил из машины и побежал.

— Финт в сторону. Давайте притворимся, что все относящееся к Филдингам, даже мы с вами, сидящие сейчас здесь, содержится в романе. Детективном. Хорошо? Где-то кто-то пишет нас, мы не реальны. Он или она решает, кто мы, что мы делаем, ну, все про нас. — Она поиграла ложечкой, темные смеющиеся глаза обратились на него. — Вы понимаете?

— А вы почему курите на борту? — накинулась герцогиня на боцмана. — Вам что, не объяснили, что вы находитесь на деревянном судне? Вы вообще знаете, что курение — главная причина пожаров?..

Улица казалась Оланне чужой, незнакомой; ворота выломаны, куски металла валялись на земле. Только сейчас Оланна увидела киоск тети Ифеки, вернее, то, что от него осталось: щепки, пакетики арахиса, затоптанные в пыль. Оланна открыла дверцу и тоже вышла. Замерла на миг от жары и ослепительного света — языки пламени плясали по крыше, в воздухе кружился пепел. Она кинулась к дому и окаменела. Дядя Мбези лежал ничком, неестественно скрючившись, разбросав ноги в стороны. Из глубокой раны на затылке проступило что-то белесое. Зияющие на голом теле ранки казались полураскрытыми густо-красными губами.

— Еле-еле.

— Я… — начал было боцман, но договорить ему не удалось. Герцогиня выхватила трубку у него из рук и швырнула за борт.

Оланне стало дурно, она не могла пошевелиться, ноги онемели. Мухаммед тянул ее прочь, до боли сжимая руку. Но как бросить сестру? Аризе вот-вот должна родить. Аризе нужен врач.

— У романа должен быть конец. Тайна невозможна без разгадки. Если вы писатель, то обязаны что-то придумать.

— Каждый, кого я застану за курением, будет строго наказан, — сообщила она. — Вы, любезный, останетесь сегодня без ужина. Вам ясно?

— Аризе, — выдохнула Оланна. — Надо забрать Аризе.

— Я почти весь прошлый месяц потратил на…

Боцман непонимающе посмотрел на капитана. Капитан счел необходимым вмешаться.

Вокруг сгущался дым, и Оланна не сразу поняла — то ли во двор хлынула толпа, то ли она приняла за людей столбы дыма, но тут увидела, как сверкают лезвия топоров и мачете, развеваются забрызганные кровью полы кафтанов.

— Да, но только в реальности. Разница между «у меня не хватает фактов, а потому я не могу принять решение» и «у меня не хватает фактов, но я абсолютно обязан что-то решить».

— Я прослежу, сударыня, чтобы боцмана оставили без сладкого на неделю, — заявил он, отчаянно подмигивая боцману. — Может, вам удобнее будет у себя в каюте?

Мухаммед втолкнул ее в машину и, обойдя кругом, сел сам.

Он ощутил некоторое уравнение в чашах весов: наконец-то и в этой девушке обнаружился недостаток — церебральная глуповатость. В ком-нибудь не столь привлекательном во всех остальных отношениях такой изъян вызвал бы у него раздражение, но в данных обстоятельствах принес только облегчение. Он улыбнулся.

— Чепуха, — сказала герцогиня, снова поворачиваясь лицом к открытому морю. — Мне необходим свежий воздух, у меня моцион.

— Спрячь лицо, — велел он.

Неторопливо она прошествовала вдоль всей палубы, устраивая выговор то одному матросу, то другому. Смитсон получил от нее замечание за неопрятный вид, а Бинс, снова подвернувшийся под горячую руку, был отчитан за плевок в море. Капитан следовал за герцогиней по пятам, то и дело оправдываясь за некрасиво натянутые снасти и смолу на такелаже.

— Мы тоже играем в эту игру. Ну да не важно.

— Мы вырезали всю семью. На то была воля Аллаха! — выкрикнул на хауса один из пришедших. Он пнул распростертое на земле тело, и Оланна, будто прозрев, увидела, сколько вокруг трупов — они валялись всюду, как тряпичные куклы.

— А это еще что такое? — возмутилась герцогиня, указав на якорь, подтянутый к борту. — Почему весь в водорослях?

— Вы кто? — спросил другой, преградив им путь.

Она снова закусила губы.

— Но это же якорь! — развел руками капитан.

Мухаммед, не выключая мотора, открыл дверь и заговорил на хауса, быстро, настойчиво. Человек посторонился. Мухаммед чуть не врезался в дерево кука. Большой стручок упал с ветки, хрустнул под колесом. Оланна оглянулась. Первый человек поддал ногой еще один труп — обезглавленное тело женщины — и перешагнул через него, хотя вокруг было куда ступить.

— Я намерена отбросить вариант с deus ex machina. Это не подлинное искусство. В сущности, жуткое жульничество.

Герцогиня отмахнулась.

— Аллах такого не прощает. — Мухаммед дрожал как в лихорадке. — Аллах их не простит. Аллах не простит тех, кто толкнул их на это. Аллах не простит никогда.

— Вы не могли бы…

— Оставьте свои оправдания, милейший, — заявила она ледяным тоном. — Чтобы к утру был начищен до блеска.

Они ехали в страшном молчании — мимо полицейских в забрызганной кровью форме, мимо сидевших у дороги грифов, мимо мальчишек с ворованными радиоприемниками под мышкой — до самого вокзала, где Мухаммед втолкнул Оланну в переполненный вагон.

Она улыбнулась.

Лишь через четверть часа герцогиня наконец покинула палубу. Спускаясь по лестнице, ведущей на ют, она обернулась и добавила:

Оланна сидела на полу вагона, поджав к груди колени, среди горячих потных тел. Снаружи тоже ехали люди — пристегнулись к вагонам ремнями или стояли на ступеньках, висели на поручнях. Оланна услышала сдавленный крик, когда с поезда упал человек. Вагон был ветхим, дорога тряской, и при каждом толчке Оланну швыряло на сидевшую рядом женщину; та держала на коленях большой сосуд-калебас. Одежда женщины была в пятнах, похожих на брызги крови, но Оланна не могла разглядеть как следует — болели глаза. Их будто запорошило песком пополам с перцем, веки жгло и щипало. Ни моргнуть, ни закрыть глаза, ни открыть. Хотелось их выцарапать. Послюнив пальцы, Оланна смочила глаза. Так она лечила царапины Малышки. «Мама Ола!» — хныкала Малышка, протягивая ушибленную ручку, и Оланна, облизнув палец, терла больное место. Но смоченные слюной глаза лишь сильней заболели.

— А палубу подмести! — и скрылась в своей каюте.

Капитан вытер лоб рукавом камзола.

Юноша напротив, вскрикнув, схватился за голову. Поезд качнуло, и Оланна вновь стукнулась о твердый калебас. Она протянула руку, бережно провела по стенке сосуда с резным орнаментом из косых линий. Не убирая руки с калебаса, Оланна просидела так несколько часов, пока не услышала возгласы на игбо: «Мы пересекли Нигер! Мы дома!»

— Я же говорил, — громко сказал плотник Каннингем. — Баба на корабле — к несчастью. Говорил я, или нет?

По полу вагона что-то потекло. Моча. Оланна почувствовала холод, у нее намок подол. Женщина с калебасом подтолкнула ее локтем, подозвала других пассажиров, сидевших рядом.

— Точно, говорил, — подтвердил матрос Бинс.

— Бог из машины. Прием греческих трагедий. Когда не удавалось разработать логический конец с человеческих позиций, за уши притягивалось что-нибудь свыше. Злодея поражала молния. Ему на голову обрушивалась печная труба. Понимаете?

— Bianu, подойдите! — сказала она. — Посмотрите… — И открыла калебас.

Заглянув внутрь, Оланна увидела голову девочки: пепельно-серое лицо, грязные косички, закатившиеся глаза, раскрытый рот. Оланна отвернулась. Кто-то вскрикнул.

— Помните тот бриг, на котором она плыла — как его? «Южная звезда», что ли?.. — продолжал плотник. — Сами видели, что с ними случилось.

— Я снова ощущаю почву под ногами.

Женщина закрыла калебас.

— А что случилось? — непонимающе спросил боцман.

— Знаете, — сказала она, — как долго я заплетала ей косички? У нее были такие густые волосы!

— Разумеется, посещение Британского музея могло быть чистейшим совпадением. С другой стороны, исчезнувший мужчина, возможно, действительно решил увидеться с этой девушкой. Поэтому, думается, писатель заставил бы его — когда он не нашел ее в читальном зале — позвонить в издательство, где она работает. В ее дне есть пробел. Между половиной пятого, когда она ушла с работы, до примерно восьми, когда она встретилась с Питером Филдингом, чтобы пойти на довольно мерзкую вечеринку.

— А то! Пираты на них напали, вот что!

Поезд лязгнул, остановился. Оланну вынесло людским потоком в давку на перроне. Какая-то женщина упала в обморок. Шоферы стучали по бортам грузовиков и выкрикивали: «Кому на Оверри? Энугу! Нсукка!» Оланне вспомнились косички в калебасе. Она представила, как мать заплетала их — помадила волосы, делила на ряды деревянным гребнем…

Боцман на секунду задумался, а потом неуверенно спросил:

12

Внезапно он ощутил куда большую растерянность. Его поддразнивают — то есть он ей нравится? Или над ним бесцеремонно смеются, то есть он ей не нравится?

— Мы, что ли?

Ричард перечитывал записку Кайнене, когда самолет коснулся земли в Кано. Записку он нашел случайно минуту назад, когда искал в портфеле журнал. Жаль, что не обнаружил раньше, жаль, что она пролежала в портфеле все десять дней, пока он был в Лондоне.

— Ну да, мы и есть, — сказал Каннингем. — Это что, большая удача, по-твоему?.. Эх, прогнать бы ее по доске!..

— Значит, они встретились?

Что такое любовь — необъяснимая потребность всегда быть с тобой рядом? Что такое любовь — когда так хорошо молчать вдвоем? Что такое любовь — единство, полнота счастья?

— Точно! — поддержал боцман. — Привязать к ноге ядро, и отправить к морским дьяволам.

Ричард улыбался. Ничего подобного Кайнене ему никогда не писала. Если на то пошло, Кайнене ему вообще не писала. «С любовью, Кайнене» на открытках ко дню рождения не в счет. Он читал снова и снова, задерживая взгляд на витиеватых буквах. Его уже не огорчало, что в Лондоне рейс задержали и эта пересадка в Кано на самолет до Лагоса — тоже потеря времени. На душе вдруг стало необычайно легко: все возможно, все трудности преодолимы. Ричард встал с кресла и помог соседке донести сумку. Что такое любовь — когда так хорошо молчать вдвоем?

— А ну, заткнуться всем! — рявкнул капитан.

Она подняла палец.

— Боцман дело говорит! — сказал матрос Бинс. — Выбросьте ее за борт, сэр!

«Спасибо вам», — поблагодарила женщина, судя по говору, ирландка. Самолет был полон иностранцев. Кайнене наверняка съязвила бы: «Полюбуйтесь — мародеры-европейцы». Сойдя с трапа, Ричард пожал руку стюардессе и зашагал по бетону; добела раскаленное солнце палило нещадно, и Ричард рад был очутиться в прохладе аэропорта. В очереди на таможне он вновь перечитал записку Кайнене. Что такое любовь — необъяснимая потребность всегда быть с тобой рядом? Вернувшись в Порт-Харкорт, он попросит ее руки. Сначала Кайнене ухмыльнется: «За белого, да еще и нищего? Позор для моих родителей!» А потом согласится. Наверняка согласится. С недавних пор она переменилась, стала мягче, ласковей — отсюда и эта записка. Неясно, простила ли она ему случай с Оланной, они никогда это не обсуждали, но ее записка, ее откровенность означали, что Кайнене смотрит в будущее. Ричард разглаживал записку на ладони, когда к нему обратился молодой, очень темнокожий таможенник.

— Писатель мог бы устроить им встречу. Он бы сделал это спонтанным решением. Очевидно, встреча была бы куда лучше спланирована, если бы исчезнувший человек заранее ее задумал. Ему бы пришлось сказать что-нибудь вроде… Я только что сломался, не выдержал всего, что скрыто меня давило. Я не знаю, к кому обратиться, а вы кажетесь отзывчивой и разумной девушкой, вы…

— Будете что-то декларировать, сэр?

— Тихо ты! — зашипел капитан, зажимая рот Бинсу своей огромной лапой. — Я даже представить себе боюсь, что она с нами сделает, если мы выбросим ее за борт.

— Эта разумная девушка рассказала бы мне все это?

— Нет. — Ричард протянул паспорт. — Я лечу в Лагос.

Он оттолкнул Бинса и окинул команду мрачным взглядом.

— Только при полной уверенности, что доказать ничего нельзя. А такая уверенность не исключена. Поскольку к этому времени полиция, видимо, даже не заподозрила возможности такой встречи.

Боцман снял с головы матросскую шапочку и мял ее в руках.

— Поправка: не нашла доказательств.

— Прекрасно, сэр. Добро пожаловать в Нигерию. — Таможенник был молод, но тучен, и форма не красила его грузную фигуру.

— Кэп, — сказал он. — Мы вас все уважаем, но… Надо что-то делать.

— Никакой разницы.

— Давно вы здесь работаете? — поинтересовался Ричард.

— Сам вижу, — огрызнулся капитан.

— Ну хорошо.

— Только прохожу практику, сэр. К декабрю получу диплом таможенника.

Он отвернулся от команды, уцепился рукой за ванты и уставился в море. Рука сама нащупала на поясе фляжку, капитан медленно поднял ее к губам и сделал приличный глоток.

— Поздравляю. А откуда вы родом?

— Есть только один выход, — сказал он. — Только один.

— С Юго-Востока, из городка Обоси.

— Так, чтобы он мог ее разжалобить? Этот, по-видимости, опустошенный человек изливает свое отчаяние. Безнадежность. Крайне трудно написать, но возможно. Потому что девушка горда своей независимостью. И своей способностью судить о людях. И не забудьте, у нее вообще нет времени для мира, от которого он бежит. — Реальная девушка поиграла пластмассовой ложечкой, посмотрела на него, на этот раз без улыбки, испытывая его. — Нет, ничего сексуального. Она сделает это только по доброте душевной. И требуется не так уж много. Просто помочь ему спрятаться на несколько дней, пока он не ориентируется. А она, будучи такой, какая она есть, раз решив, что поступает правильно, не допустит, чтобы что-то — даже обаятельные молодые полицейские, угощающие ее чаем, — заставило ее выдать эти факты.

Команда молчала.

Он уперся взглядом в свою чашку и блюдце.

— Ага, маленький сосед Оничи.

— Случайно вы не…

— Сэр, — робко позвал боцман. — Что прикажете делать, сэр?

— Вы знаете наши места, сэр?

— Просто один из вариантов, какой мог выбрать писатель.

Капитан молчал. Свободной рукой он поглаживал исцарапанный планшир бакборта, потом обернулся к команде. Рука его скользнула по вантам, пока не уперлась в деревянный круглый юферс. Капитан хлопнул по юферсу ладонью, ванты, продетые в отверстия юферса, загудели. Решение далось ему нелегко.

— Прятать людей очень непросто.

— Я работаю в Нсукке, в университете, и пишу книгу о здешних местах. А невеста моя из Умунначи, что недалеко от вас. — Ричарда переполнила гордость: с какой легкостью выговорил он слово «невеста» — это добрая примета. Он улыбнулся и едва не прыснул. Совсем ума лишился от счастья, а всему виной записка.

— Ничего не поделаешь, — сказал он. — Иного выхода у нас нет, ребята.

— А!

— Невеста, сэр? — Во взгляде юноши мелькнуло неодобрение.

И отдал приказ.

— Особенно если они действовали под влиянием момента, и не обеспечили себя финансово, чего установить, во всяком случае, не удалось. И если они не из тех, кто действует под влиянием момента.

— Да. Ее зовут Кайнене. — Ричард произнес ее имя не спеша, старательно выделяя второй слог.

Часом позже, когда все необходимое было погружено в шлюпку, а матросы уже сидели на веслах, капитан вслед за остальными членами команды перебрался через борт «Разбойницы» и уселся на носу шлюпки.

— Справедливо.

— Вы знаете игбо, сэр? — Теперь в глазах молодого таможенника читалось уважение.

— Кроме того, я не так понимаю ее характер.

— Кончено, — дрогнувшим голосом сказал он. — Отчаливай.

— Более заурядный?

— Nwanne di nа mba, — уклончиво ответил Ричард, надеясь, что к месту употребил пословицу «Брат твой может быть родом из иной страны».

Матросы налегли на весла. Через час «Разбойница» пропала из виду, скрывшись за горизонтом. Капитан не отрываясь смотрел ей вслед. Боцман подсел к нему.

— С более сильным воображением.

Она отклонилась, опершись на локоть, улыбаясь.

— Все будет хорошо, сэр, — сказал он. — Вот увидите. Доберемся до берега, захватим какой-нибудь бриг, а то и фрегат… Есть ведь и другие корабли, сэр! Мы еще поплаваем! А эта… Пусть плывет хоть в свой Каракас, хоть к черту на рога!

— Теперь вижу! I na-asu Igbo![62] — Юноша схватил руку Ричарда, радостно потряс и пустился в рассказ о себе. Звали его Ннемека. — Знаю я жителей Умунначи, — говорил он. — Беспокойный народ. Вся родня предупреждала мою двоюродную сестру, чтоб не выходила за парня из Умунначи, но она не послушалась и вышла замуж. Ее что ни день били, ну и она собрала вещи и вернулась домой к отцу. Я не говорю, что в Умунначи одни негодяи живут. Моя родня по матери оттуда. Не слыхали о моей бабушке? Нвайике Нквелле. Напишите о ней в вашей книжке, она замечательная травница, знала лучшее средство от малярии. Если б она брала с людей больше денег, я бы сейчас учился медицине за границей. Но родителям не на что меня отправить за границу, а в Лагосе чиновники дают стипендии только детям тех, кто может взятку сунуть. Это из-за бабушки я хочу учиться на врача. Я не говорю, что на таможне работать плохо. Как-никак, без экзамена сюда не берут, и многие мне завидуют. Когда я получу диплом таможенника, настанут другие времена, жизнь изменится к лучшему, люди будут меньше страдать…

— Так что нашему писателю следует порвать такой конец?

Капитан молча кивнул. Боцман ободряюще потрепал его рукой по плечу.

— Навались, ребята! — гаркнул боцман матросам. — Я чую землю! Мы потеряли корабль, но зато спаслись!

— Если у него есть лучше.

Диктор объявил по-английски с акцентом хауса: пассажиры, прибывшие рейсом из Лондона, приглашаются на посадку на рейс до Лагоса. Ричард вздохнул с облегчением.

Матросы навалились. Шлюпка легко скользила по волнам, сопровождаемая ритмичным плеском весел, а капитан сидел на носу, подставляя лицо ветру.

— Есть-есть. Можно мне еще сигарету?

— Приятно было побеседовать. Jisie ike,[63] — сказал он.

Его щеки, усы и борода были мокрыми, но были ли это слезы, или только брызги волн — так и осталось неизвестным.

Он щелкнул зажигалкой. Она подперла подбородок обеими руками и наклонилась вперед.

— Спасибо, сэр. Привет Кайнене.

— Как по-вашему, что бросилось бы писателю в глаза в его истории, если бы он перечел ее до этого места?

Ннемека направился к своей стойке, Ричард взял портфель… и вдруг боковая дверь распахнулась, вбежали трое в зеленой армейской форме и с винтовками. Ричард удивился: к чему так врываться, нет бы войти спокойно — но тут увидел их дикие, налитые кровью, невидящие глаза.

— Во-первых, ему вообще не следовало ее начинать.

Первый солдат потрясал винтовкой:

Ценный сотрудник

— Почему?

— Ina nуаmmi![64] Где здесь игбо? Кто из вас игбо? Где неверные?

— Забыл внедрить положенные подсказки.

Взвизгнула женщина. Другой солдат указал на Ннемеку:

— Вот объясните мне, чем вы думали?

— А разве это не говорит что-то о центральном персонаже? Вы знаете, в книгах они действительно обретают своего рода собственную жизнь.

— Ты игбо.

— Он не хотел, чтобы улики были найдены?

Иван потупился. Клаус вздохнул, потеребил пальцами усы.

— Нет, я из Кацины! Из Кацины!

— Я думаю, писателю пришлось бы с этим смириться. Его главный персонаж ускользнул от него. И ему остается только решимость этого персонажа настоять на своем. Вот так. Без удовлетворительного завершения.

Солдат двинулся к нему через зал.

— Нет, я примерно представляю, чем, — сказал Клаус. — Но всему же есть предел. Вот это, — Клаус ткнул пальцем в сторону Венеры, — вот это уже чересчур.

Сержант улыбнулся ей.

— Скажи «Аллах Акбар!».

Венера хихикнула, Иван бросил на нее быстрый взгляд и зарделся.

— Да, только писатели могут завершать истории, как сочтут нужным.

Весь зал умолк. Ричард почувствовал, как холодный пот заливает глаза.

— Хватит пялиться! — рявкнул на него Клаус, затем обернулся к Венере. — А ты накинь на себя что-нибудь!

— Скажи «Аллах Акбар», — повторил солдат.

— Вы хотите сказать, что детективные истории должны завершаться полным объяснением всего? Это часть правил?

Венера проигнорировала его слова. Она ласково улыбалась большому пальцу ноги, которым рисовала что-то на пыльном полу, и тихонько напевала под нос.

Ннемека упал на колени. Ужас превратил его лицо в маску. Он не станет говорить «Аллах Акбар», его выдаст акцент. Пусть все-таки скажет, думал Ричард, пусть хотя бы попробует, пусть хоть что-нибудь случится, нарушит удушливое молчание. И тут грянул выстрел. Грудь Ннемеки пробило навылет, брызнула кровь, и Ричард выронил записку.

— Иван, давайте выйдем в коридор, — вздохнул Клаус. — Тут с вами говорить не получается.

Пассажиры распластались на полу, попрятались за кресла. Кто-то кричал на игбо: «Мама, мама, о-о! Бог этого не допустит!» Оказалось, бармен. Один из солдат подошел к нему, выстрелил и тут же принялся палить по бутылкам. Запахло виски, кампари и джином.

— В нереальности.

Иван позволил увести себя в коридор, в курилку, под большой красный знак «No smoking». Там Клаус приобнял его за плечи и начал внушать.

С каждой минутой солдат становилось больше, трещали выстрелы, бармен корчился на полу, из горла рвались хрипы и бульканье. Солдаты выбегали на взлетную полосу, врывались в самолеты, выводили пассажиров-игбо, строили в ряд и расстреливали, а тела бросали посреди полосы, и на пыльном черном бетоне пестрела одежда. Охранники в форме, скрестив на груди руки, наблюдали бесстрастно. Ричард обмочился, в ушах звенело. Он едва не опоздал на свой рейс: пока остальные пассажиры, спотыкаясь, семенили к самолету, он стоял в стороне — его рвало.

— Я все понимаю, вы, Иван, сотрудник молодой, неопытный. Вам многое у нас еще в новинку…

— Следовательно, раз наша история не подчиняется литературным правилам нереальности, не значит ли это, что но сути она ближе к жизни? — Она снова закусила губы. — Оставляя в стороне факт, что все это действительно произошло. Так что в любом случае это должно быть правдой.

Сьюзен встретила Ричарда в банном халате. Волосы ее, тусклые, нечесаные, были небрежно перехвачены на затылке и открывали пунцовые уши. Ее нисколько не удивил его нежданный приход.

— Да что вы, Клаус! — попытался протестовать Иван. — У меня восемь лет стажа…

— Я почти забыл.

— Вид у тебя усталый. — Сьюзен дотронулась до его щеки.

— Нет, Иван, у вас месяц испытательного срока, — вежливо, но твердо возразил Клаус. — А еще у вас два неснятых наговора и голая девица в офисе. Я вам вот что скажу. Забудьте вы про свой стаж. Здесь никому дела нет, где и сколько вы проработали, вы теперь наш. Испытательный срок, это конечно… — Клаус неопределенно взмахнул рукой. — Мы вас все равно берем на постоянную работу, потому что работник вы ценный. Ценный вы работник, Иван, понимаете?

Она использовала свое блюдечко как пепельницу.

— Я только что из Лондона, летели с пересадкой в Кано.

Иван понимал.

— Следовательно, все, что наш писатель мог сделать, гак это найти убедительную причину, почему главный персонаж вынудил его совершить чудовищное литературное преступление — отступить от правил? — Она сказала: — Бедняга.

— Неужели? Ну и как свадьба Мартина?

— Но неорганизованный. Неорганизованный. Вас, Иван, еще организовывать и организовывать. Вас, Иван, надо, как амебу, надо путем деления… Вы улавливаете?

Ричард оцепенел на диване; поездка в Лондон начисто стерлась из памяти. А Сьюзен не замечала его состояния.

Иван мычанием дал понять, что, несмотря на определенные трудности, в целом, да, он улавливает.

Сержант ощутил разделяющую их бездну. Люди, которые живут идеями, люди, которые вынуждены жить фактами. Он смутно почувствовал себя униженным, потому что был вынужден сидеть здесь и слушать все это и одновременно видеть ее нагую, обворожительно нагую в его кровати. Ее кровати. Любой кровати или вообще без кровати. Соски проглядывают сквозь тонкую ткань, руки такие маленькие, глаза такие живые.

— Капельку виски и много-много воды? — спросила она, уже наполняя бокалы. — В Кано есть на что посмотреть, правда?

— Ну вот. Значит, вы понимаете, что как руководитель отдела, я буду просто вынужден…

— А вы ее случайно не знаете?

— Да, — послушно согласился Ричард, хотя на самом деле ему хотелось рассказать, как странно было видеть шумные улицы Лагоса с машинами, автобусами, торговцами, — улицы, где жизнь шла своим чередом.

— Но, Клаус, я же как лучше…

— У его жизни был автор. В определенном смысле. Не человек. Система, мировоззрение? Что-то, что написало его. Действительно уподобило его персонажу книги.

— Не понимаю я этих северян: готовы иностранцам платить вдвое больше, лишь бы не нанимать южан. Зато нажиться там легко. Только что звонил Найджел и рассказывал про своего друга Джона, препротивного шотландца. Джон — частный пилот и за эти дни сколотил состояние, перевозя игбо в безопасные места. Он говорит, в одной только Зарии погибли сотни людей.

— Ну и?..

— Ни-ни-ни! — поспешно покачал головой Клаус. Густая белая борода смешно замоталась из стороны в сторону. — Даже не говорите мне ничего. Вы же знаете, где у нас дороги мостят добрыми намерениями. Вы же в командировку у нас ездили в прошлом месяце, стало быть, видели. Вы хотите как лучше, а я потом получаю наговор от начальства. Вы хотите как лучше, а я… Кто оленей летать учил? А-а, вот то-то. Хорошо еще, не коров.

Ричарду казалось, что он больше не властен над своим телом, что вот-вот затрясется или вовсе рухнет без чувств.

Иван умоляюще смотрел на пожарный гидрант, торчащий из стены, словно ожидал от него помощи. Гидрант безмолвствовал.

— Кому-то, кто никогда не оступается. Всегда говорит то, что надо, одевается, как надо. Причем Надо с большой буквы. Все роли, которые ему приходилось играть. В Сити. В деревне. Скучный, выполняющий свой долг член Парламента. Так что в конце концов не осталось никакой свободы. Ничего по его выбору. Только то, чего требует система.

— То есть тебе известно, что там творится?

— А я потом полдня на этой треклятой крыше с лопатой… — Клаус достал из кармана красной форменной куртки пачку сигарет. — Спички есть?

— Но ведь это относится…

— Конечно. Надеюсь, до Лагоса не дойдет, но такие события непредсказуемы. — Сьюзен залпом осушила бокал. Лицо у нее было землистое, а над верхней губой блестели мелкие капли пота. — Здесь очень много игбо, — да их везде много, куда ни глянь. Если подумать, они сами виноваты: держатся особняком, нос задирают, все рынки у них в руках. Как евреи, право слово. И при этом темные, дикие — никакого сравнения, скажем, с йоруба. Те много лет имели дело с европейцами на побережье. Помню, когда я сюда приехала, меня предупредили: тысячу раз подумай, прежде чем нанимать слугу-игбо, не успеешь оглянуться, он и дом твой, и землю присвоит. Еще виски?

Иван протянул ему зажигалку. Клаус затянулся.

— Значит, надо поискать в нем что-то очень необычное. Раз он поступил очень необычно? — Сержант кивнул. Она теперь избегала его взгляда. — И вот это доходит до него. Вероятно, не сразу. Медленно. Мало-помалу. Он словно написанный кем-то другим литературный персонаж. Все заранее спланировано. Разложено по полочкам. Он — точно окаменелость… хотя он еще жив. И тут не требуется перемены во взглядах. Будто Питер переубедил его политически. Будто он увидел Сити, какое оно на самом деле: казино для отвратительного мелкотравчатого богача. Нет, он все винил бы равно. Как его использовали. Ограничивали. Заперли в ловушке.

— Раньше трубку курил, а теперь вот… Времени на трубку нет. Трубка — ритуал, Иван. Трубка времени требует. Трубка — она как женщина. С ней надо… — Клаус свободной рукой показал в воздухе, как надо с трубкой. Иван понимающе покивал.

Ричард мотнул головой. Сьюзен налила себе еще бокал, на сей раз без капли воды.

Она стряхнула пепел с сигареты.

— Клаус, я не хотел вас подводить.

— Вы видели его альбомы вырезок?

— Ее еще кто-нибудь видел, кроме меня?

— А в аэропорту Кано все было спокойно?

— Его — что?