— Можете прислать снимки в участок. — Эйб надеялся, что его голос звучит совершенно равнодушно. Он не собирался бегать за каждой встретившейся ему женщиной, словно какая-нибудь плохо воспитанная собака. Он бодро помахал на прощание, хороший полицейский, который не желает ничего, кроме правосудия и справедливости. — Не забудьте приложить счет.

После того как она ушла, он мрачно застыл на месте, не замечая, что к нему приближается лебедь, пока тот не оказался у него под ногами.

— Кыш! — сказал Эйб птице.

Но лебедь как ни в чем не бывало подошел еще ближе. Хадданские лебеди славились своим странным поведением, может быть, потому что им приходилось проводить в Массачусетсе всю зиму, выискивая крошки под дверью столовой, будто нищим или бродягам. Огромные стаи канадских гусей пролетали над городом, останавливаясь только для того, чтобы подкормиться, а лебедям приходилось оставаться здесь, гнездиться в корнях ив, сидеть, нахохлившись, под живыми изгородями из лавра и шипеть на снег и лед.

— Прекрати на меня таращиться, — велел Эйб лебедю.

По тому, как птица смотрела на него, Эйб решил, что она собирается напасть, но вместо этого лебедь вдруг завернул за «Меловой дом». Эйб подождал немного, а затем тоже завернул за спальный корпус. Он не желал думать о женщинах и одиночестве, лучше всего сосредоточиться на следах, которые ведут от задней двери «Мелового дома» к реке.

Когда Джоуи закончил ругаться с Мэри-Бет по поводу того, должен он или не должен быть дома, когда в воскресенье придут на обед ее родители, Эйб жестом позвал его к себе.

— Что-то здесь не так.

Склон был грязный и мокрый, и, хотя дождя не было уже несколько дней, в траве стояли лужи.

— Угу, — согласился Джоуи, опуская в карман телефон. — Здесь воняет.

— Ты ничего не замечаешь?

То, насколько по-разному они воспринимают окружающий мир, всегда изумляло Эйба. Когда внимание Джоуи было сосредоточено на тучах над Гамильтоном, Эйб замечал лишь дождь в Хаддане. Джоуи видел разбитую машину, а все, что замечал Эйб, — единственную каплю крови на шоссе.

— Чертов лебедь следит за нами.

Лебедь устроился на заднем крыльце, распушив перья, чтобы согреться. У него были черные глаза, похожие на камешки, способные не моргать, даже когда тишину темнеющего неба прорезал шум самолета.

— А еще что-нибудь? — спросил Эйб.

Джоуи осмотрел крыльцо, только чтобы не обидеть друга.

— Метла. Она должна для меня что-нибудь значить?

Эйб привел его на тропинку, ведущую к реке. Тропинка была слишком чистая, в самом деле, ее явно подмели. Когда они снова подошли к крыльцу, Эйб перевернул метлу: концы прутьев были испачканы в земле.

— Да они просто чистюли, — заметил Джоуи. — Подметают заднее крыльцо. Но я видел и более странные вещи.

— А как насчет тропинки? Судя по всему, ее тоже кто-то подмел.

Эйб сел на ступеньку и посмотрел за деревья. Река в этом месте была широкая, течение быстрое. Ни камыша, ни тростника, ни ряски — ничего, что могло бы задержать предмет, увлекаемый вниз течением.

— Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что ты ужасно подозрительный? — спросил Джоуи.

Люди говорили об этом Эйбу всю его жизнь, но с чего бы ему быть другим? По его мнению, любой, кто не проявляет осторожность, просто дурак, и именно поэтому он собирался как следует поразмыслить над этой ситуацией. Он, кто всегда следил за тем, чтобы не оказаться втянутым в чужие дела, уже завяз в этом деле слишком глубоко. После того как он высадил Джоуи возле дома, Эйб поймал себя на том, что думает о мальчиках, которые умерли слишком рано, и о женщинах, которые хотели слишком многого, и уже скоро он заблудился на улицах, знакомых ему с детства. Он не там свернул на Мейн-стрит, снова свернул не там на Лесной, подобную ошибку может совершить любой мужчина, которого отвлекают мысли о красивой женщине, и, прежде чем успел осознать, он уже ехал через мост туда, куда ездил его дед, к месту, где росли дикие ирисы. Спустя столько лет Эйб помнил, где это, он до сих пор с легкостью мог точно указать место, где река вливалась, медленная и глубокая, в пруд Шестой Заповеди.



Встречать этим же вечером в аэропорту отца мальчика выпало на долю Эрика Германа и Дака Джонсона, подобную обязанность добровольно не взвалил бы на себя никто, особенно Дак, для которого простой разговор казался делом сверхъестественным. Они выехали после ужина и ехали до самого Бостона в молчании. Уолтер Пирс ждал их перед терминалом «Ю-Эс-Эруэйз», и, хотя он был совершенно не похож на сына, Эрик с Даком тут же узнали его, они ощутили исходящую от него скорбь раньше, чем подошли пожать ему руку.

Они отнесли его чемодан к машине Эрика, к старенькому «вольво», повидавшему на своем веку столько миль. Пока они ехали, коротко поговорили о непостоянстве погоды, прекрасной, пока они проезжали Логан, но делавшейся все более пасмурной и ветреной по мере продвижения по трассе И-93, затем обсудили скорость перелета из Нью-Йорка. Час пик подходил к концу, когда они выезжали из города, и к тому времени, когда свернули на семнадцатое шоссе, дорога опустела, а небо сделалось синим, как ночью. Мистер Пирс попросил остановить в Гамильтоне, у лаборатории, где проводилось вскрытие, чтобы взглянуть на тело.

Хотя Гаса должны были привезти утром в Хаддан, чтобы кремировать в «Похоронном бюро братьев Хейл» и подготовить останки к перевозке в Нью-Йорк, хотя Эрик с Даком оба были измотаны всем этим делом до предела, они, разумеется, согласились сделать остановку. Кто бы мог отказать скорбящему отцу в последний раз взглянуть на сына? Но Эрик сожалел, что рядом нет Бетси. Она пережила жизненную катастрофу, лишившись родителей в раннем возрасте. Она, скорее всего, пошла бы в лабораторию вместе со старшим Пирсом, нашла бы какие-нибудь утешительные слова из тех, какие мечтают услышать люди, кому предстоит жить дальше. Но, поскольку ее не было, Уолтер Пирс один вошел в здание, тускло освещенное, с нехваткой персонала, где потребовалось несколько попыток, прежде чем было найдено нужное тело.

Дожидаясь на стоянке, Эрик с Даком недовольно бурчали и ели жареный арахис, который Эрик обнаружил в бардачке, затем перешли на энергетические батончики, которые Дак постоянно таскал с собой. Близость несчастья вызывает у некоторых людей голод, словно набитый желудок может защитить их от беды. Оба вздохнули с облегчением, когда мистер Пирс не потребовал от них никаких объяснений, особенно если учесть, что как раз они были теми взрослыми, которые отвечали за его сына. Хотя Эрик с Даком были воспитателями при «Меловом доме» уже пять лет, они никогда особенно не общались друг с другом. И теперь им совершенно нечего было сказать, особенно когда мистер Пирс вернулся в машину. Они слышали, как он плачет, пока выезжали на дорогу, ведущую в Хаддан, полоску асфальта, которая этой самой ночью казалась бесконечной. Мистер Пирс вдруг спросил, почему это случилось именно с его сыном. Голос его срывался и был едва слышен. Почему сейчас, когда мальчик только-только начинал жить? Почему Гас, а не чей-нибудь еще сын? Но поскольку ни Дак, ни Эрик не знали ответа, они не произнесли ни слова, а мистер Пирс так и проплакал всю дорогу до города.

Они отвезли его в гостиницу, обрадованные тем, что наконец можно вынуть из багажника его чемодан, и пожелали ему доброй ночи. После того как благополучно доставили мистера Пирса, Эрик с Даком Джонсом поехали прямо в «Жернов». Большинство народу из школы предпочитали сидеть в баре гостиницы, где мартини был дорогой, а шерри на сорок процентов состоял из водопроводной воды. Люди, которые родились и выросли в Хаддане, говорили, что если высокие цены и скверное обслуживание — это то, чего хочет Хаддан-скул, то так тому и быть, но сегодня Эрик с Даком хотели пива и виски и еще тихого местечка, где никто их не побеспокоит. Им требовалось что-нибудь тонизирующее после того, что они только что пережили, но пришлось отказаться от привычного сидения в гостинице — вдруг старший Пирс решит, что ему тоже нужно выпить; так что они доехали до «Жернова», заведения, на которое всегда поглядывали с презрением, хотя сейчас они быстро и с удобством устроились в баре.

Народ из Хаддан-скул почти не захаживал в «Жернов», за редким исключением, таким, как Дороти Джексон, школьная медсестра тридцати лет, которая любила час скидок, когда все напитки отпускались два по цене одного. Несколько местных мельком взглянули на новых посетителей, но никто к ним не подошел.

— Скверно, что Гас Пирс не был приписан к «Дому Отто», — произнес Эрик, ни к кому в особенности не обращаясь. Его не заботило мнение Дака Джонсона, он ни во что не ставил его, поэтому считал себя свободным говорить, что ему вздумается, в присутствии этого человека, особенно после того, как пропустил первую порцию «Джони Уокера», чистого, без льда и без воды. — Тогда бы это были проблемы Денниса Харди.

Он говорил о преподавателе геометрии, воспитателе из «Дома Отто», которого никто особенно не любил.

— Наверное, нам надо было внимательнее относиться к Гасу. Нужно было разговаривать с ним.

Дак сделал знак бармену, заказывая по второй. Тренера охватило неприятное чувство, какое он испытывал иногда, выводя каноэ на середину реки ранним утром, еще до восхода солнца, в то время, когда птицы распевают так, будто весь этот мир принадлежит им. В этот час бывало так мирно, что Дак ощущал собственное одиночество, огромную черную поклажу, которую ему предстоит тащить вечно. Человеку, предоставленному себе самому посреди реки, могут прийти на ум мысли, которых он избегает, он может зайти так далеко, что начнет анализировать свою жизнь. Каждый раз, когда это происходило с Даком, он всегда разворачивался и греб обратно к берегу.

— А я с ним разговаривал!

Эрик невольно засмеялся, вспомнив, что во внеурочное время парень был таким же некоммуникабельным, каким и на семинаре по истории для первокурсников, хотя присутствовал ли Гас или отсутствовал на семинарах Эрика, зависело от того, с какой стороны посмотреть. Мальчишка не снимал солнечные очки, несколько раз ему хватало наглости так прибавить громкость своего плеера, что весь класс слышал, как грохочет в наушниках бас. Эрик мечтал о том времени, когда Гаса Пирса исключат, и сейчас ему было несколько стыдно за такие мечты.

Но больше всего Эрика волновало, что скажут на совете. Он опасался, что фиаско, которое он потерпел с Гасом Пирсом, оставит свою отметину. Факт оставался фактом: Эрик был старшим воспитателем, и мальчик, находившийся на его попечении, погиб. Вряд ли можно сказать, будто Эрик, да и, если уж на то пошло, кто-нибудь другой, проявил халатность. У всех первокурсников сейчас тяжелое время, разве не так? Они тоскуют по дому, перегружены заданиями и, разумеется, проходят обряд посвящения в жизнь коллектива, они остаются низшими в иерархии, пока не докажут, что чего-то достойны. Разве Эрик не об этом самом говорил мальчику? Разве не предлагал Гасу научиться брать на себя ответственность и привести свою жизнь в порядок?

— Кого мне действительно жаль, так это отца. — Дак Джонсон был мрачен, как никогда в жизни. — Мужик отправляет сына в школу и не успевает и глазом моргнуть, как парнишка совершает самоубийство.

Все говорили об этом именно так, и даже Дороти Джексон признавала, оглядываясь назад, что имелись тревожные признаки во время его пребывания в лазарете: депрессия, мигрени, отказ от пищи.

— Да и кто бы ему не посочувствовал? — согласился Эрик, частично ради того, чтобы утешить Дака.

Казалось весьма вероятным, что еще один стакан, и тренер зальется слезами. Эрик заказал по последней, хотя это и означало, что они с Даком опоздают к часу отбоя. Но могут же они, в конце концов, расслабиться. «Меловой дом» уже пережил одну трагедию, так ведь? Значит, по теории вероятностей этой ночью не случится ничего дурного, даже если их не будет.

Если бы Эрик с Даком предпочли этим вечером напиваться в гостинице, они, наверное, столкнулись бы с Карлин Линдер и им пришлось бы докладывать декану о том, что она нарушает режим. Но, к счастью для Карлин, они находились на другом конце города. Хаддан казался особенно тихим, когда она в самом начале десятого отправилась в гостиницу. Аптека и «Селена» были уже закрыты, движение почти затихло, только редкие машины проезжали мимо, фары прорезали тьму, а затем их свет угасал, удаляясь в черноту. Ветви дубов на Мейн-стрит колыхались на ветру, листья падали, затем собирались растрепанными кучами под заборами и припаркованными автомобилями. Уличные фонари, сделанные под старинные газовые, которые стояли здесь в былые времена, отбрасывали на улицу длинные тени, чередующиеся с полосами желтого света. Это была ночь из тех, когда одинокий путник невольно прибавляет шаг и добирается до места назначения несколько взбудораженный, даже если его или ее визит не был вызван страданием или чувством вины.

В фойе гостиницы было пусто, если не считать женщины за конторкой, которая была в настолько растрепанных чувствах, что, когда Карлин спросила, может ли она встретиться с одним из постояльцев, лишь молча указала на внутренний телефон. Карлин была в своем единственном приличном платье из негнущегося голубого сатина, которое мать купила ей на распродаже у «Люсиль». Платье плохо на ней сидело и было настолько летнее, что, даже если бы Карлин надела поверх пальто, а не легкий черный кардиган, украшенный маленькими жемчужными бусинками, который был на ней сейчас, она все равно дрожала бы от холода.

Как только она услышала, как Мисси Грин, секретарша декана, упомянула о приезде в город отца Гаса Пирса, Карлин поняла, что должна с ним встретиться. Но сейчас у нее потели руки, пока она набирала номер его комнаты. Она тут же решила повесить трубку, однако, прежде чем успела это сделать, мистер Пирс ответил, и Карлин поспешно заговорила, спрашивая, не могут ли они встретиться в баре. В баре было пусто, если не считать бармена, который налил Карлин диетической колы с лимоном и позволил ей остаться на высоком стуле, хотя она явно не достигла еще совершеннолетнего возраста. В гостинице подобное ночное сидение допускалось, поскольку человека, имеющего иные намерения, гораздо лучше обслужили бы в «Жернове», заведении, уже дважды за последние годы лишавшемся лицензии на торговлю спиртным. Здесь, в гостинице, не играли в дротики, как играли в них в «Жернове», здесь не случалось шумных стычек, не подавали жареной картошки с рыбой, никакие бывшие жены не гонялись за мужьями, требуя выплаты алиментов. Правда, в темных кабинетах в дальней части бара иногда бывали люди, женатые не на тех, с кем приходили провести вечер, но сегодня было пусто даже в кабинетах; какие бы события ни имели место в Хаддане этим вечером, все они происходили в каких-то иных частях города.

Мистер Пирс был уже в постели, когда позвонила Карлин, и прошло минут пятнадцать или даже больше, прежде чем он спустился. У него было помятое лицо человека, который только что плакал.

— Я благодарна за то, что вы согласились со мной встретиться, вы ведь меня совершенно не знаете и все такое. — Карлин понимала, что болтает как какая-нибудь идиотка, но она слишком волновалась и замолкла только тогда, когда посмотрела ему в глаза, откуда на нее глядело горе. — Наверное, вы устали.

— Нет, я рад, что ты отыскала меня. — Мистер Пирс заказал виски с содовой. — Я счастлив познакомиться с другом Гаса. Он всегда вел себя так, будто у него вовсе нет друзей.

Карлин допила колу и смутилась, увидев на деревянной стойке мокрое кольцо. Она догадывалась, что администрация гостиницы уже привыкла справляться с подобными явлениями, наверное, должна существовать какая-нибудь полироль, которая оттирает круги, чтобы никто никогда и не подумал, что здесь было мокрое пятно.

— Думаю, вам следует знать, что это я виновата в случившемся, — сказала Карлин, потому что пришла сюда признать свою вину.

Несмотря на то что она дрожала, лицо ее пылало от стыда.

— Слушаю.

Уолтер Пирс внимательно смотрел на Карлин.

— Мы поссорились, и я отвратительно вела себя с ним. Все это было просто глупо. Мы обзывали друг друга, и я так разозлилась, что позволила ему уйти после нашей ссоры. Я даже не побежала за ним следом.

— Ты никак не можешь быть виновата в том, что случилось той ночью. — Мистер Пирс залпом проглотил виски. — Во всем виноват я. Я не должен был отправлять его сюда. Я думал, что делаю как лучше, и вот что получилось. — Уолтер Пирс подал знак бармену и, когда в руке у него оказалась вторая порция виски, повернулся к Карлин. — Люди говорят, что это был не несчастный случай.

— Нет. — Карлин была совершенно уверена в своих словах. — Он все время писал мне записки без всякого повода. Если бы он задумал такое, он обязательно написал бы мне. — Карлин уже плакала. — Мне кажется, он просто оступился. Бежал прочь от меня и упал.

— Не от тебя, — сказал мистер Пирс. — Он бежал от чего-то другого. Может быть, от самого себя.

Поскольку она, кажется, не собиралась успокаиваться, Уолтер Пирс протянул руку и вынул из-за уха Карлин серебряный доллар, этот жест так удивил девочку, что она едва не упала со стула. Однако фокус произвел нужное действие: слезы перестали катиться из ее глаз.

— Это просто иллюзия. Монета все время была у меня в руке. — В тусклом свете бара отец Гаса казался измученным. Ему не уснуть этой ночью и, наверное, много следующих ночей. — Это моя вторая профессия, — пояснил он Карлин.

— Правда?

— А он тебе не рассказывал? На неделе я преподаю в школе, а по выходным работаю на детских праздниках.

— В Нью-Йорке?

— В Смиттауне. Лонг-Айленд.

Как ловко Гас состряпал себе фальшивую биографию, в точности так, как Карлин себе. Они лгали друг другу все время, и, осознав это, Карлин затосковала по Гасу еще сильнее, как будто бы каждая сказанная ими неправда еще крепче притягивала их друг к другу невидимыми узами.

Мистер Пирс предложил Карлин взять себе что-нибудь из вещей Гаса, что-нибудь, что напоминало бы о нем. Хотя Карлин не собиралась ни о чем просить, она не стала колебаться. Она хотела получить черное пальто Гаса.

— Эту жуткую одежду? Он купил его в секонд-хенде, и мы здорово с ним поругались из-за этого пальто. Разумеется, он настоял на своем.

Полицейский департамент Хаддана уже вернул одежду, в которой было найдено тело Гаса, и все вещи лежали в номере мистера Пирса. Карлин подождала в коридоре, пока он вынесет пальто, которое было сложено и завязано веревкой.

— Ты точно не хочешь взять что-нибудь еще? Какую-нибудь книгу? Его часы? Пальто до сих пор сырое. Это же просто хлам. Зачем оно тебе? Оно же скоро рассыплется на куски.

Карлин заверила его, что хочет получить только пальто. Когда они попрощались, мистер Пирс обнял Карлин, отчего она снова заплакала. Она плакала, пока спускалась по лестнице и шла через фойе, позаботившись отвернуть лицо от неприятной женщины за конторкой. Было настоящим счастьем выйти из жаркой гостиницы и снова оказаться на прохладном ветру. Карлин шла по пустынным улицам городка, звук ее шагов гулко отдавался от бетона. Она прошла мимо закрытых ставнями витрин магазинов, затем срезала путь за одним из белых домов на Мейн-стрит, пройдя через премированный цветник Луизы Джереми, прежде чем оказалась в лесу.

Погода переменилась, как это часто случалось в Хаддане, температура упала на целых десять градусов. К утру первые заморозки оставят ледяную корочку на лужайках перед домами и на полях, и Карлин дрожала от холода в своей летней одежде. Ей показалось разумным остановиться и надеть пальто Гаса, хотя мистер Пирс и был прав — шерсть все еще оставалась сырой. Пальто было толстое, слишком большое, но Карлин закатала рукава и запахнула пальто так, что оно пошло складками на талии. И ей тут же стало очень уютно. Она производила гораздо меньше шума, когда пошла по лесу дальше, словно ей подарили покров тишины, помогающий скользить между кустами и деревьями.

Был уже двенадцатый час, и, если бы отсутствие Карлин в «Святой Анне» обнаружилось, ее записали бы опоздавшей к отбою. Наказанием была бы уборка столов в кафетерии на все выходные, ничего хорошего, но Карлин все равно не спешила. Одной в лесу было хорошо, а темноты она никогда особенно не боялась. В здешних лесах, хоть и густых, не встречалось тех опасностей, к каким она привыкла на болотистых землях Флориды. В Хаддане не водились аллигаторы, змеи, пантеры. Самыми опасными созданиями, с какими можно было столкнуться в лесу, были дикобразы, жившие в пустых бревнах. Койоты пугались людей, разворачивались и убегали, почуяв запах, а те немногие рыси, каких не успели истребить охотники, были еще пугливее, они прятались в норах и пещерах, не без основания опасаясь ружей, собак и людей.

Этой ночью единственным попавшимся навстречу Карлин зверем был маленький коричневый кролик, взбудораженное существо, напуганное ее присутствием до такой степени, что у него не хватало духу сдвинуться с места. Карлин опустилась на колени и попыталась прогнать кролика, в конце концов он побежал, помчался с такой скоростью, что можно было подумать, будто он только что спасся от гибели в кастрюле. Когда Карлин пошла дальше, она замедлила шаг, ей требовалось привыкнуть к тому, как пальто обвивается вокруг ног, иначе она запуталась бы в полах и упала лицом вниз. Намокшая ткань, должно быть, плавала на поверхности, как лист водяной лилии, пока Гас находился в воде, тяжелый и неподвижный. Поскольку Карлин занималась плаванием, она прекрасно знала о свойствах воды: человек движется в ней совсем не так, как в воздухе. Если бы она собиралась утопиться, то прежде всего сняла бы пальто, аккуратно сложила его и оставила на берегу.

Она уже миновала деревянную табличку, обозначающую границу школьной территории, сюда отчетливо доносился шум реки и острый запах мокрых берегов. Она слышала в воде плеск, наверное, серебристой форели, встревоженной внезапным падением температуры. Дальше по реке лесные утки сбились в стаю, чтобы было теплее, и Карлин слышала, как они переговариваются в зябком воздухе. Поднимался туман, особенно густой над глубокими омутами, где водилась самая крупная рыба. Серебристой форели было так много, что если бы каждая рыбина превратилась в звезду, реку залило бы светом, и тогда человек, плывущий на лодке, миновал бы Гамильтон и добрался до самого Бостона, ведомый сверкающей лентой воды.

Река Хаддан была на удивление длинной. Она текла, расходясь надвое, один рукав сливался с темными водами реки Чарльз, чтобы затем впасть в соленые воды бостонской гавани, а вторая часть растекалась по фермерским угодьям и лугам тысячью безымянных ручейков и протоков. Даже в ветреные ночи звук текущей воды можно было расслышать почти отовсюду в городе, наверное, из-за этого звука большинство горожан так крепко спали. Некоторые обитатели городка были не в силах проснуться, даже когда будильник трещал у них над самым ухом, а младенцы обычно спали часов до девяти-десяти утра. В начальной школе классные журналы были испещрены отметками об опозданиях, и все учителя прекрасно знали, что местные детишки большие любители поспать.

Но, разумеется, были и те, кто страдал бессонницей даже в Хаддане, и Карлин была из их числа. Теперь, когда Гаса не стало, самое большее, на что она могла надеяться, — слегка задремать и проснуться в два, в три пятнадцать или в четыре утра. Как она завидовала соседкам по комнате, которые умудрялись спать так крепко, не тревожась ни о чем на свете. Что же касается Карлин, она предпочитала по ночам уходить в лес, хотя пробираться через подлесок было непросто, здесь встречались абсолютно непроходимые заросли горного лавра и черного ясеня, а поваленные деревья преграждали путь. Не успела Карлин сообразить, что происходит, как наступила на полу черного пальто и, оступившись, споткнулась о перекрученные корни ивы. Хотя она быстро восстановила равновесие, лодыжка болела. Совершенно точно, эта прогулка по лесу отзовется ей во время завтрашней тренировки, она собьется со своего обычного темпа, может быть, даже придется отправиться в лазарет к Дороти Джексон, которая порекомендует ей прикладывать лед и наложить повязку.

Карлин нагнулась, чтобы растереть ногу и расслабить мышцы. И тогда, согнувшись, все еще проклиная кривые ивовые корни, она случайно заметила мальчишек, собравшихся в лесу. Вглядевшись в темноту, Карлин сбилась, насчитав семерых. На самом деле больше дюжины парней сидели на траве и поваленных бревнах. Небо к этому времени налилось свинцом, как будто на поверхность земли нахлобучили купол, и холод сделался неожиданно пронзительным. У Карлин в горле возникло странное ощущение, какой-то серный привкус, какой появляется, когда человек наталкивается на что-то такое, что явно хотели скрыть от посторонних глаз. Однажды, когда ей было всего пять лет, она зашла в комнату матери и обнаружила Сью и какого-то незнакомого мужчину, разгоряченных и голых. Карлин выскочила из комнаты и помчалась по коридору. Хотя она никогда не упоминала о том, что видела, еще несколько недель после того случая она не могла говорить, ей пришлось выдумать, будто она обожгла язык.

И сейчас, среди леса, ее охватило похожее чувство. Собственное дыхание эхом отдавалось в голове, она скорчилась, еще ниже пригнувшись к земле, как будто бы это она пыталась скрыться от посторонних глаз. Она могла бы уйти незамеченной, если бы осторожно поднялась на ноги и тихо продолжила свой путь, не успев разглядеть что-либо. Но Карлин вместо того перенесла весь вес на здоровую ногу, чтобы облегчить боль в растянутой лодыжке, и от этого движения у нее под ногой сломалась ветка.

В тишине раздавшийся звук ломающегося дерева прозвучал раскатом грома, отдался эхом, громким, как от пушечного выстрела. Мальчишки вскочили на ноги, сбившись в кучу, лица белели в темноте. Лужок, на котором они собрались, был особенно мрачным, поляна, где по весне мухи-поденки в изобилии откладывали перламутровые яйца и повсюду росла болотная капуста. Что-то от этого угрюмого места передалось и мальчикам, потому что в их глазах, лишенных всякого выражения, не было света. Карлин, со своей стороны, должна бы была обрадоваться, узнав мальчиков из «Мелового дома», и ощутить совершенное облегчение, заметив среди них Гарри, потому что с тем же успехом она могла бы натолкнуться на компанию гадких мальчишек из города. Но Карлин совершенно не успокоил тот факт, что это были ученики Хаддан-скул, от того, как они смотрели, вспоминались стаи диких собак, которые во множестве бродили по лесам Флориды. Дома, когда Карлин уходила ночью в лес, она всегда брала с собой палку на случай нежданного столкновения со сворой бродячих псов. При виде этих мальчишек, с которыми она училась в одной школе, Карлин в голову пришла та же самая мысль, которая посещала ее всякий раз, когда она слышала в лесу собачий вой. «Они могут растерзать меня, если захотят».

Чтобы совладать со страхом, Карлин развернулась к ним лицом, подпрыгнула и замахала руками. Несколько младших мальчиков, в том числе и Дейв Линден, с которым Карлин встречалась на некоторых занятиях, были охвачены ужасом. Даже Гарри выглядел угрюмо. Кажется, он не узнавал Карлин, хотя всего пару ночей назад говорил, что она любовь всей его жизни.

— Гарри, это я. — Голос Карлин прозвучал надломленно и жалко в сыром воздухе, когда она окликнула Гарри. — Это всего лишь я.

Она не сознавала, насколько сильно испугалась этих настороженно глядящих мальчишек, пока Гарри наконец не узнал ее и не замахал в ответ. Он повернулся к остальным и сказал что-то, явно успокоившее их, затем двинулся через лес, выбрав самый короткий путь, не затрудняясь посмотреть, на что наступает или что может сломаться у него под ногой. Голые черничные кустики и доцветающая виргинская лещина трещали под его ботинками, сминались хвощи и ядовитый сумах. Дыхание Гарри вырывалось холодными туманными облачками.

— Что ты здесь делаешь? — Он взял Карлин за руку и притянул ее к себе. Его куртка была из грубой шерсти, рука крепко держала девочку. — Ты нас напугала до полусмерти.

Карлин засмеялась. Она была не из тех, кто сознается, что испугался не меньше. Ее светлые волосы завивались локонами от сырого холодного воздуха, кожу покалывало. В зарослях кустов один из перепуганных кроликов пододвинулся ближе, привлеченный звуком ее приятного голоса.

— И за кого вы меня приняли? За чудовище из «ужастика»? — Карлин высвободилась из его хватки. — Вот я вас! — закричала она.

— Я серьезно. Двое парней решили, что это медведь. Хорошо, что у них не было ружья.

Карлин захохотала:

— Какие бравые охотники!

— Не смейся. В Хаддане встречаются медведи. Когда мой дедушка учился в Хаддан-скул, один медведь даже ворвался в столовую. Дед божится, что он сожрал пятьдесят два яблочных пирога и шесть галлонов ванильного мороженого, прежде чем его пристрелили. На полу, где теперь салатный бар, до сих пор видно кровавое пятно.

— Все это ерунда.

Карлин невольно улыбнулась, сбрасывая с себя ощущение жути, навеянное этим сборищем в лесу.

— Ну ладно. Может, и не там, где салатный бар, — согласился Гарри. Он заключил ее в объятия и притянул к себе. — А теперь ты скажи правду. О чем ты вообще думаешь, болтаясь по лесу в темноте?

— Ты со своими парнями тоже здесь.

— У нас собрание дома.

— Понятно, все вы пришли сюда, чтобы резать хвосты щенкам и есть улиток, или что у вас там принято.

— На самом деле мы собрались распить упаковку пива, которую раздобыл Робби. Как ты понимаешь, рассказывать об этом никому не надо.

Карлин приложила палец к губам, заверяя, что никому не скажет. Потом они посмеялись над тем, сколько правил нарушили и сколько раз их должны были бы за это отстранить от занятий. Они провели несколько ночей в лодочном сарае, и подобное романтическое времяпрепровождение, хотя и совершенно обычное среди учащихся, могло бы навлечь на них серьезные неприятности, если бы об этом узнали воспитатели.

Гарри настоял на том, чтобы проводить Карлин до школы. Хотя к тому времени, когда они добрались до Хаддан-скул, было уже за полночь, они все равно остановились поцеловаться в тени статуи директора, небольшое хулиганство, какое эта парочка любила позволять себе, проходя мимо.

— Доктор Хоув был бы потрясен, если бы увидел нас.

Карлин протянула руку, чтобы похлопать статую по ноге; некоторые утверждали, что это приносит удачу в любовных делах.

— Это доктор Хоув-то? Должно быть, ты никогда не слышала, что рассказывают об этом парне. Он никогда ни в чем себе не отказывал, а я должен обставить его. — Гарри поцеловал Карлин еще крепче. — Я просто обязан сломать ему хребет.

Листья буков шелестели, как бумага, сильно пахло рекой, пряной смесью дикого сельдерея и ряски. Когда Гарри поцеловал ее, Карлин показалось, как будто бы она сама тонет, а когда он оторвался от нее, она поняла, что думает о Гасе на дне реки; она представляла, как должно быть холодно лежать в тростнике, как, наверное, колышется вода от движения форелей, спешащих мимо в глубокую воду.

Лицо Гарри помрачнело, словно он догадался. Он провел рукой по волосам, как делал всегда, когда был чем-то раздражен и изо всех сил старался держать эмоции в узде.

— Это на тебе пальто Гаса?

Они стояли на дорожке, образующей контур песочных часов, какие придумала для влюбленных Анни, но больше уже не обнимались. На щеках Карлин рдели алые пятна. Она ощущала в груди что-то холодное, образовавшееся тогда, когда погиб Гас, это холодное грохотало и сотрясалось, чтобы напомнить ей о том, какую роль она сыграла в его гибели.

— А в чем проблема? — поинтересовалась Карлин.

Она отошла на шаг, и холод, который она ощущала, проявился и в ее тоне. Обычно девушки, с которыми гулял Гарри, были настолько ему благодарны, что никогда не перечили, так что реакция Карлин была для него неожиданностью.

— Слушай, ты же не можешь вот так разгуливать в пальто Гаса.

Он говорил с ней как будто с ребенком, мягко, но уверенный в собственной правоте.

— Ты будешь указывать мне, что я могу делать, а чего не могу?

Она была особенно красива сейчас, бледная и холодная, как эта ночь. Гарри тянуло к ней еще сильнее, именно потому, что она ему не поддавалась.

— Ну, во-первых, это чертово пальто мокрое, — сказал он. — Посмотри на себя.

Бусинки воды выступали из тяжелой черной ткани, и куртка Гарри промокла только оттого, что он обнимал Карлин. Но все равно Карлин уже неистово привязалась к этому пальто, и Гарри понимал, что она ни за что не откажется от него. Еще он знал, что чем искреннее звучат извинения, тем больше будет награда.

— Послушай, прости меня. У меня нет никакого права указывать тебе, как поступать.

Зеленые глаза Карлин были все еще затуманены, ее мысли было невозможно угадать.

— Я серьезно, — продолжал Гарри. — Я идиот, и я прекрасно понимаю, почему ты разозлилась. Ты имеешь полное право наказать меня за глупость.

Карлин ощутила, что лед внутри нее начинает таять. Они снова обнялись и целовались, пока губы не посинели и не сделались восхитительно горячими. Карлин подумала, что, может быть, они снова отправятся в лодочный ангар, но Гарри перестал ее обнимать.

— Мне бы надо пойти посмотреть, как там мои парни. Не хочу, чтобы кто-нибудь попался этой ночью. Они, знаешь ли, без меня заблудятся.

Карлин смотрела, как Гарри возвращается той же дорогой, которой они пришли, он обернулся и улыбнулся ей, прежде чем уйти обратно в лес. В одном Гарри точно был прав: с пальто текло. Под ногами Карлин на бетонной дорожке образовалась лужа. Стекающая вода была серебристой, словно ртуть или слезы. Что-то шевелилось в луже, и, наклонившись, Карлин с ужасом разглядела маленькую серебристую рыбку, такие рыбки часто встречались у берегов реки Хаддан. Когда девочка взяла ее в руки, рыбка прыгала у нее по ладони, холодная, как дождь, голубая, как небо, и надеялась, что ее спасут. У Карлин не было иного выбора как только бежать без остановки до самой реки, но все равно ее не покидало ощущение, что она, скорее всего, опоздает. Хотя она забежала в прибрежные камыши прямо в своих лучших туфлях, не обращая внимания на грязь и водяные лютики, прилипшие к платью, рыбку все равно было уже не спасти. Карлин стояла в бывшей лучшей, а теперь испорченной одежде и плакала из-за какой-то одинокой серебряной рыбки, а вокруг нее плескалась вода. Как бы она ни старалась, всегда будут те, кого еще возможно спасти, и те, кому назначено судьбой камнем пойти ко дну.

ШАГАЯ ПО ОГНЮ

Бабье лето пришло в Хаддан посреди ночи, когда никто ничего не видел, когда люди благополучно спали в своих постелях. Перед восходом над лугами поднялся туман, теплый сонный воздух поплыл над полями и берегами реки. Внезапная жара, такая неожиданная и такая желанная в это время года, заставляла людей подниматься с постелей и распахивать окна и двери. Некоторые горожане вскоре после полуночи даже отправились досыпать на улицу, они захватывали подушки и одеяла и устраивались у себя во дворах под звездами, сбитые с толку и в то же время обрадованные внезапной переменой погоды. К утру температура поднялась выше двадцати пяти градусов, и немногие сверчки, еще оставшиеся в полях, с надеждой запели, хотя трава была коричневая и жесткая, а на деревьях больше не было листьев.

Был чудесный субботний день, и время тянулось, как оно тянется летом. Нежданная погода часто заставляет людей снимать защитные маски, и именно это случилось с Бетси Чейз, которая этим утром чувствовала себя так, словно вдруг очнулась от долгого, приводящего в смятение сна. Когда она проходила мимо старых вьющихся роз под спальным корпусом, часть из которых в этот теплый ноябрьский день еще цвела, Бетси думала об Эйбеле Грее и о том, как он на нее смотрел. Она думала о нем, хотя знала, что этого делать нельзя. Она прекрасно понимала, куда заводят подобные запутанные дорожки. Любовь с первого взгляда — возможно, неприятности — наверняка. Бетси предпочитала более рациональное влечение, какое она чувствовала к Эрику, она была не из тех женщин, которые больно падают, и собиралась продолжать в том же духе. По мнению Бетси, любовь, которая выскакивает вдруг, может сбить с ног. Она непременно ударится головой, если упадет, и обязательно будет горько об этом сожалеть.

Однако же, как ни старалась, Бетси не могла избавиться от наваждения. Ей казалось, он все еще смотрит на нее, даже сейчас, как будто бы видит ее насквозь. Она старалась думать об обыденных вещах, например, о телефонных номерах или списках покупок. Она повторяла про себя фамилии девочек из «Святой Анны», литанию, которую всегда считала сложной для запоминания, она вечно путала благонравную Эми Эллиот с недружелюбной Морин Браун, а Айви Купер, которая рыдала каждый раз, когда ее средний балл опускался до «пятерки» с минусом, — с Кристин Перси, которая вообще не раскрывала учебников. Ни одна из этих уловок не привела ни к чему хорошему. Как она ни старалась, от желания было не так-то просто отделаться, особенно в такой день, как этот, — когда ноябрь был так похож на июнь, все казалось возможным, даже столь безрассудная штука, как истинная любовь.

Работа способствует избавлению от праздных мыслей. Эта уловка всегда срабатывала, помогая Бетси войти в колею. С момента приезда в Хаддан-скул она была так занята с учениками, что у нее не было времени на собственные фотографии. «Святая Анна» со всеми ее проблемами полностью легла на плечи Бетси, поскольку надеяться на Элен Дэвис было бессмысленно, и Бетси особенно беспокоилась о Карлин Линдер, которая теснее всех общалась с погибшим мальчиком. Хотя велись споры, сам ли Гас лишил себя жизни или нет, отчаяние может оказаться заразным, известны случаи, когда жажда самоубийства охватывает целый коллектив. Всегда существуют личности, которые, выискивая для себя выход, приходят к убеждению, будто бы нашли дверь, ведущую прочь из темноты. И когда один такой человек выходит, дверь остается приоткрытой, маня остальных последовать за ним. По этой причине Бетси приглядывала за Карлин, она слышала, что девочка отказывается от еды, пропускает занятия, не обращая внимания на то, что ее средний балл опускается опасно низко. Очень часто Бетси обнаруживала постель Карлин пустой после отбоя, и, хотя это было против правил Хаддан-скул, Бетси ни разу не сообщала о нарушениях. Она очень хорошо знала, как горе влияет на тех, кто остался. Будет ли странным, если одна из девочек, находящаяся на попечении Бетси, ляжет в постель, проглотив пузырек таблеток, или порежет вены, или же заберется на подоконник, чтобы прыгнуть? Должна ли будет Бетси всюду следовать за такой ученицей, ползти за ней по гребню крыши, хватать каждую девчонку, которая вдруг вообразит, что можно улететь от всех огорчений и всех земных забот?

Если говорить откровенно, и саму Бетси посещали подобные мысли после смерти родителей. Ее отправили в Бостон, в семью друзей, и однажды вечером, в сумерках, она выбралась на крышу, когда на небе собиралась гроза. Прогноз погоды обещал молнии, и жителей просили не выходить из домов, а Бетси стояла, не удосужившись надеть плащ и туфли, протягивая руки к небу. Дождь лил сплошным потоком, ветер дул с такой неистовой силой, что от крыш отрывался гонт, и уже скоро сточные канавы вышли из берегов. Когда молния в самом деле сверкнула всего в квартале от Бетси, расколов надвое старую магнолию на Коммонуэлс-авеню, которая всегда славилась своими громадными, как блюдца, цветками, Бетси бросилась обратно в окно. К тому времени она промокла насквозь, и сердце тяжко билось у нее в груди. Чего она хотела от той грозы? Присоединиться к родителям? Заглушить свою боль? Ощутить, хотя бы на несколько коротких мгновений, что она сама хозяйка своей жизни? Однако как бы ни устала она от этого мира, одна-единственная вспышка молнии заставила ее кинуться обратно в спасительную комнату с такой сумасшедшей поспешностью, что во время бегства Бетси сломала два пальца: верное доказательство ее приверженности к яркому миру живых.

В этот странно теплый день Бетси снова пережила то же самое потрясение, какое испытала во время той давней грозы, словно она была не вполне жива и вот теперь медленно возвращалась в тело, атом за атомом. Она отперла фотолабораторию, радуясь возможности избавиться от своих девчонок хотя бы на несколько часов; ей требовалось немного побыть в одиночестве. У нее была всего одна пленка для проявки, та, которую она отсняла в комнате Гаса Пирса, и, даже если бы фотографии требовались не Эйбелу Грею, она все равно сделала бы все как следует. Бетси никогда не спешила в темной комнате, прекрасно зная, что фотографии получаются тем лучше, чем больше стараешься. Воздух дает жизнь всему, что есть человек, зато свет является той силой, которая оживляет фотографию. Бетси особенно хотелось вдохнуть свет в эту серию снимков, она хотела, чтобы каждый из них заблестел в руках Эйбела Грея, как блестели его глаза, пронизывая ее насквозь. Но посреди проявочного процесса что-то пошло не так. Сначала Бетси решила, что ее подводит зрение, надо немного подождать, и она все увидит как надо. Но уже скоро стало понятно, что с ее зрением все в порядке. Зрение у Бетси было отличное, как и всегда, ее единственное настоящее достоинство, может быть, в нем и крылась причина, по которой Бетси обладала способностью видеть то, чего другие не замечали. Как бы то ни было, ничего подобного Бетси никогда еще не видела. Она сидела в фотолаборатории, но время шло, а ничего не менялось. Она могла бы прождать часы или даже дни, но изображение оставалось прежним. На краю кровати, аккуратно сложив руки на коленях, сидел мальчик в черном пальто, с его мокрых волос стекала вода, кожа была такая бледная и прозрачная, что сквозь тело, как сквозь воздух, можно было видеть предметы.



Эйбел Грей, человек, который обычно спал как убитый, не шевелясь до самого рассвета, не мог заснуть, когда погода менялась. Ему казалось, что он охвачен огнем, и, когда он все-таки провалился в тревожную дрему, ему приснилась река, словно ее воды могли охладить его прямо во сне. Его дом стоял ближе к железнодорожным путям, чем к реке Хаддан, и чаще всего в его сны проникал свисток поезда в пять сорок пять, идущего на Бостон, но этой ночью он слышал реку, в такую необычайную погоду мухи-поденки роились над берегами, хотя обычно эти насекомые появляются только в теплые весенние дни.

В своем сне Эйб сидел в каноэ вместе с дедом, и вода вокруг них была серебристого цвета. Когда Эйб посмотрел вниз, он увидел собственное отражение, но лицо его было голубым, такого оттенка, словно он был утопленник. Дед отложил в сторону удочку и поднялся, каноэ закачалось из стороны в сторону, но это совершенно не волновало Райта Грея. Он был старик, но высокий и крепкий и сохранил все свои силы.

«Вот как это можно сделать, — сказал он Эйбу во сне. — Надо прыгнуть головой вперед».

Райт как можно дальше кинул камень, и вода под ними разбилась. Теперь стало ясно, что серебристая жидкость вовсе не вода, а похожая на зеркало субстанция, по которой во все стороны побежали трещины. Куда бы ты ни посмотрел, всюду натыкался на собственное отражение в окружении лилий и камыша. Когда Эйб проснулся, у него здорово болела голова. Он был не из тех, кто часто видит сны, он был слишком уравновешенный и подозрительный по натуре, чтобы принимать близко к сердцу туманные иллюзии или отыскивать смысл там, где его нет. Но сегодня у него в ушах продолжал звучать голос деда, будто бы они только что говорили и их прервали посреди беседы. Эйб вышел на кухню, приготовил кофе и проглотил три таблетки тайленола. Раннее утро было ясным. Крупный кот, которого приютил Эйб, метался взад-вперед, требуя завтрак. Судя по всему, день исключительный, в такое утро нормальный человек начинает размышлять о рыбалке или о любви, а не о странных обстоятельствах внезапной смерти.

— Ну и нечего устраивать истерику, — сказал Эйб коту, открывая шкафчик. — Можно подумать, ты умираешь с голоду.

Вообще-то Эйб не любил котов, но этот был исключением. Он не увивался вокруг людей, выгибая спину дугой и выпрашивая подачку, он был настолько независим, что у него даже не было имени. «Эй, ты», — окликал его Эйб, когда хотел привлечь внимание кота. «Иди-ка сюда, приятель», — звал Эйб, протягивая руку за банкой дорогущей кошачьей еды, про которую он обычно говорил, что только идиот станет тратить на нее деньги.

Конечно же, это был кот с историей, поскольку одного глаза у него не было. Лишился ли он глаза в результате хирургического вмешательства или же потерял в каком-нибудь из давних сражений, оставалось загадкой. Это увечье было не единственной отталкивающей чертой кота, черная шерсть у него на спине была в колтунах, а душераздирающее мяуканье напоминало скорее мычание коровы, а не мурлыканье, свойственное представителям кошачьего племени. Уцелевший глаз был желтым и мутным, его взгляд приводил в смущение каждого, на кого был нацелен. Сказать по правде, Эйб вовсе не огорчался тому, что кот поселился у него. Беспокоило только одно: Эйб начал с ним разговаривать. Хуже того, он начал прислушиваться к мнению кота.

Когда Джоуи заехал за Эйбом, что делал на протяжении последних четырнадцати лет, Эйб успел принять душ и одеться, но все еще никак не мог отделаться от сна.

— Что выглядит как вода, но ломается, как стекло? — спросил Эйб друга.

— Что за дурацкие загадки в половине восьмого утра? — Джоуи налил себе кофе. Он заглянул в холодильник, но молока, как обычно, не оказалось. — Там такая жарища, что от тротуаров валит пар. Подозреваю, Мэри-Бет заставит меня снова навешивать на окна ставни.

— Ну, угадай. — Эйб достал из шкафчика, где держал кошачьи консервы, коробку сухого молока и протянул Джоуи. — Я с ума схожу от этой загадки.

— Извини, приятель. Понятия не имею.

Хотя столовые приборы были немытые, а сахара в сахарнице на самом донышке, Джоуи наскреб ложку для кофе и кинул туда же слипшегося комками молока. Быстро выпил концентрированную микстуру из кофеина и сахарозы и подошел к раковине, чтобы поставить свою чашку поверх кучи грязной посуды. Мэри-Бет упала бы в обморок, если бы увидела, как Эйб содержит свой дом, но Джоуи завидовал способности друга жить в таком беспорядке. Чего он не мог понять, так это появления кота, который сейчас вспрыгнул на кухонный стол. Джоуи замахнулся на него газетой, но кот остался на месте и мяукнул, если, конечно, можно назвать мяуканьем те хриплые звуки, какие он издавал.

— Тебе жалко это отвратительное животное? Это поэтому ты его завел?

— Я его не заводил, — сказал Эйб о коте, потом насыпал в миску сухого молока, добавил воды из-под крана и поставил миску на стол перед котом. — Это он меня завел.

Несмотря на принятые таблетки, голова у Эйба гудела. Во сне он прекрасно понимал, о чем говорит ему дед. А когда проснулся, все стало бессмысленным.

— Что с тобой такое и что это за загадки? — спросил Джоуи, когда они пошли к машине и задняя дверь с грохотом захлопнулась за ними.

По дороге Джоуи загнал черный седан в автомойку, пристроенную к мини-маркету, и сейчас солнце сияло в капельках воды на крыше, отчего черный металл сделался похожим на стекло. Золотистый свет заливал Стейшн-авеню, пчела лениво летала над неухоженной лужайкой Эйба, которую он не стриг с июня. Все соседи Эйба были у себя во дворах, изумляясь погоде. Взрослые мужчины не сомневались, что прогуляют сегодня работу. Женщины, которые всегда были сторонницами машинной сушки, собирались развесить белье на веревке.

— Ты только посмотри, — сказал Эйб, глядя на глубокое сияющее небо. — Настоящее лето.

— Долго это не протянется. — Джоуи сел в машину, и Эйбу ничего не оставалось, как последовать его примеру. — К вечеру мы уже будем трястись от холода.

Джоуи завел мотор и, как только они тронулись с места, развернулся на сто восемьдесят градусов и поехал в город, свернув направо в проулок между Мейн-стрит и Дикон-роуд, где стояла гостиница. Сестра Никки Хамфри, Дорин Беккер, которая работала в гостинице менеджером, развесила на перилах несколько ковров, пользуясь прекрасной погодой, чтобы выколотить из них пыль. Она помахала им, когда они проезжали, а Джоуи посигналил, приветствуя ее.

— Как насчет Дорин? — Джоуи смотрел в зеркало заднего вида, как Дорин перегнулась через перила, закатывая ковер. — Она вполне бы тебе подошла. У нее прекрасная задница.

— Ты что, только эту часть тела и замечаешь? Наверное, потому что они вечно от тебя уходят.

— Я-то тут вообще при чем? Мы же говорим о тебе и Дорин.

— У нас с ней уже был роман в шестом классе, — напомнил Эйб. — Она со мной порвала, потому что я не умею брать на себя ответственность. Пришлось выбирать: или она, или Молодежная лига.

— Да, ты же был отличным подающим, — вспомнил Джоуи.

Эйб никогда не ездил в город этой дорогой, предпочитая срезать путь через западную часть города, таким образом полностью минуя его восточную часть. Гостиница обслуживала в основном приезжих, родителей учеников Хаддан-скул, приезжающих на выходные, или туристов, приехавших полюбоваться листопадом. Эйбу же гостиница напоминала о коротком и ненужном романе с девушкой из Хаддан-скул. Ему было шестнадцать, самый пик разгульного поведения, в тот год, когда погиб Фрэнк. Он был тогда совершенно безумен, все время проводил на улице, болтался часами по городу в поисках неприятностей, и, как оказалось, именно неприятностей искала и та девушка из Хаддан-скул. Она была из тех учениц, какими полнилась школа в те дни, хорошенькая и избалованная девушка, ничего не имеющая против того, чтобы подцепить местного парня и снять лучший номер с помощью кредитки своего папы.

Хотя Эйб предпочел бы забыть о том случае навсегда и ни разу не рассказывал о нем Джоуи, он помнил, что девушку звали Минна. Он подумал сперва, что она говорит ему о каких-то минах, и девушка долго смеялась над этим. Как бы там ни было, прошло уже много времени с тех пор, как он вспоминал об ожидании на гостиничной стоянке, пока Минна регистрировалась в гостинице. Когда они проезжали мимо гостиницы, он вспомнил, как она махала ему из окна снятого номера, совершенно уверенная, что он последует за ней когда угодно и куда угодно.

— У меня не было времени позавтракать, — сказал Джоуи, пока они ехали дальше.

Он потянулся мимо Эйба к бардачку, где у него было припрятано печенье «Орео». Он рассказывал всем, что это для детей, но его дети никогда не ездили в этой машине, и Эйб знал, что Мэри-Бет запрещает им есть сладкое. Люди все время так поступают, и разве это преступление? Большинство людей постоянно прибегают к маленькой невинной лжи, как будто бы правда — слишком простое блюдо, чтобы его готовить, как вареные яйца или яблочная шарлотка.

— Предположим, это не было самоубийством и несчастным случаем, тогда остается только одно.

Может быть, это раскрытые глаза мальчика так повлияли на Эйба. Невольно задумываешься, какие события запечатлелись в мозгу, что видел, чувствовал и знал мальчик в последние мгновения своей жизни.

— Старик, что-то ты этим утром весь в загадках. — В эту раннюю пору на улицах было пусто, поэтому Джоуи прибавил скорость, он до сих пор получал удовольствие от возможности превысить городское ограничение в двадцать пять миль в час. — Интересно, сможешь ли ты разгадать загадку, которую придумала Эмили? Как называется полицейский, у которого на голове кукурузный початок?

Эйб покачал головой. Он говорил серьезно, а Джоуи не желал прислушиваться к нему. Но разве они не общались всегда в подобной манере? «Не спрашивай, не рассказывай, не чувствуй ничего».

— Кукуруза на копе. — Джоуи закинул в рот очередное печенье. — Догадался?

— Все, что я пытаюсь сказать, — существует возможность преступного замысла, особенно в Хаддан-скул. Обычно все оказывается не тем, чем кажется.

В машину через открытое окно умудрилась залететь пчела и теперь размеренно билась о лобовое стекло.

— Ага, а иногда оказывается именно тем, чем кажется. Самое лучшее — сказать, что парень погиб в результате несчастного случая, но я сомневаюсь, что это так. Я просмотрел в школе его личное дело. Он то и дело попадал в лазарет из-за мигреней. Он принимал прозак и кто знает какие еще запрещенные таблетки. Признай, Эйб, он не был невинным маленьким мальчиком.

— Половина населения нашего города принимает прозак, но это не значит, что все они бросаются в реку или падают в нее или что там еще могло случиться. А откуда синяк у него на лбу? Он что, ударил себя по голове, чтобы затем утопиться?

— Знаешь, это все равно что спрашивать, почему в Гамильтоне идет дождь, а в Хаддане нет. Почему один человек поскальзывается на грязи и ломает себе шею, а другой проходит благополучно? — Джоуи взял пакет от печенья и прижал им пчелу к стеклу. — Пускай летит, — сказал он Эйбу, выбрасывая помятую пчелу за окошко. — Лети давай!

Когда они приехали в участок, Эйб продолжал размышлять над своим сном. Обычно он спускал все на тормозах, двигался дальше, не зная сожалений: характерная особенность, на которую могли бы указать большинство одиноких женщин Хаддана. Но время от времени он застревал на месте, и именно это случилось теперь. Может быть, на него повлияла погода, он с трудом дышал. Кондиционеры официально отключали по принятому в городе закону каждый год пятнадцатого сентября, так что полицейские изнемогали от жары. Эйб распустил галстук и посмотрел в стакан, который принес из кулера в коридоре. «Ты не видишь воду, но знаешь, что она все равно здесь».

Он все еще размышлял над этим, когда Глен Тайлз пододвинул себе стул, чтобы сообщить о расписании на следующую неделю, которое он разложил на столе Эйба. Глену не понравилось выражение лица Эйба. Назревали неприятности: Глен уже видел такое раньше. Была бы воля Глена, Эйба вообще никогда не взяли бы на работу. Во-первых, надо принимать в расчет его прошлое, во-вторых, он явно так и остался неуравновешенным типом, то и дело возвращаясь к старым привычкам. Он неделями работал на износ, а потом вдруг не являлся на дежурство, и Глену приходилось звонить ему и напоминать, что он не герцог, не наследный принц и не безработный, по крайней мере пока. С Эйбом ни в чем нельзя быть уверенным. Он отпустил Шарлотту Эванс с одним только предупреждением, когда она жгла листья, — хотя она, прожив в городе всю жизнь, должна была бы знать все городские правила, — а затем выписал недавно приехавшим в город людям, живущим в одном из дорогих домов на семнадцатом шоссе, огромный штраф за то же самое нарушение. Если бы Эйб не был внуком Райта Грея, Глен вышвырнул бы его с работы за одни только перепады настроения. Но поскольку он все-таки был Греем, Глен только регулярно обдумывал такую возможность.

— Я не совсем уверен, что мальчик из Хаддан-скул совершил самоубийство. — Эйб говорил Глену последнее, что шеф хотел бы услышать таким прекрасным утром, как это. За окном те птицы, которые не улетели, воробьи, траурные голуби и вьюрки, распевали так, словно на улице стояло лето. — Мне хотелось бы узнать, возможно ли, чтобы кто-то посторонний имел отношение к случившемуся?

— Даже не думай об этом, — ответил ему Глен. — Не выискивай проблему там, где ее нет.

Эйб и сам был из тех, кому требуются доказательства, поэтому понимал скептицизм Глена. Как только закончил работать с бумагами, он вышел из участка, сел в потрепанный «крузер» своего деда и направился к реке. Выйдя из машины, он услышал, как лягушки поют на разогретых солнцем камнях. Форель плескалась на мелководье, кормясь последними в этом году комарами, оживившимися от нежданно вернувшегося тепла.

Эйбу нравилось, что жизнь заново возродилась на этих берегах в то время, когда обычно все уже увядало. Рядом с ним пролетали вьюрки, садились на раскачивающиеся ветви русских олив, которые росли здесь в изобилии. В холодное зимнее время река сильно замерзала, и тогда можно было за полчаса доехать до Гамильтона на коньках, а по-настоящему хороший конькобежец мог добраться и до Бостона меньше чем за два часа. Разумеется, всегда существовала вероятность внезапной оттепели, особенно в холодном синем январе или в мрачные, ненастные недели февраля. Опасность подстерегала любого конькобежца, как подстерегла много лет назад тех учеников из Хаддан-скул. Когда это случилось, Эйбу было всего восемь, а Фрэнку девять. На дорогах в тот день было скользко, зато воздух был необычайно теплый, как сегодня, пар поднимался от асфальта и от промерзших, обледенелых лужаек. Люди чувствовали, что мир ждет под коркой льда; дуновение весны угадывалось в нежных желтоватых ветвях ив, в запахе мокрой земли, в облачках ошалелых насекомых, возвращенных к жизни солнечным светом и теплом.

По счастливой случайности Райт решил поехать на реку в тот день, когда треснул лед. Старик держал в багажнике ящик с рыболовным снаряжением и несколько удочек для ловли на муху на случай хорошей погоды, и, когда эта самая погода установилась, он был готов.

— Давайте поедем поглядим, как там форель, — сказал он внукам, но вместо форели они обнаружили троих зовущих на помощь учеников Хаддан-скул, которых тянули в ледяные глубины коньки, все еще бывшие у них на ногах.

Эйб с Фрэнком сидели в «крузере» и не двигались с места, точно так, как велел им дед. Но прошло некоторое время, и Эйб уже не мог сидеть спокойно, он всегда был непослушным, поэтому перебрался на переднее сиденье, откуда было лучше видно, и вытянул шею, чтобы руль не заслонял обзор. Он увидел реку, покрытую льдом. Там были мальчики, провалившиеся в воду, их руки метались, как камыш.

«Он ужасно на тебя рассердится, — сказал Эйбу Фрэнк. Фрэнк был такой хороший мальчик, ему никогда не приходилось дважды повторять приказание. — Тебе нельзя было двигаться».

Но с переднего сиденья Эйбу было гораздо лучше видно все происходящее. Он видел, что дед схватил моток веревки, который держал в кузове вместе с удочками, и бежит вниз к обледенелому берегу, крича тонущим мальчишкам, чтобы они держались. Двое учеников Хаддан-скул сумели доползти до берега по веревке, но третий был слишком испуган или слишком сильно замерз, чтобы двигаться, и Райту пришлось лезть за ним в воду. Дед Эйба снял шерстяное пальто и бросил на землю пистолет, оглянулся, прежде чем нырять, думая, возможно, что видит этот прекрасный мир в последний раз. Он заметил, что Эйб наблюдает, и кивнул; несмотря на предостережение Фрэнка, он совсем не казался рассерженным. Он казался абсолютно спокойным, как будто собирался поплавать в летний денек и все, что его ждало, — пикник на траве.

Как только Райт нырнул в воду, все, кажется, замерло, хотя лед под ним сломался, разлетевшись на тысячу осколков, хотя приятели тонущего мальчика кричали что-то с берега. Эйбу казалось, будто он сам оказался под водой, все, что он слышал, — звук трескающегося льда и молчание черной недвижной воды. А затем, с громким плеском, дед вынырнул обратно, показался в полынье, держа мальчика на руках. После этого все вокруг зашумело, у Эйба зазвенело в ушах, когда дед крикнул, чтобы ему помогли.

Вытащенные на берег ученики Хаддан-скул были совершенно бесполезны, слишком испуганные, слишком замерзшие, чтобы соображать, но, к счастью, Эйб был смышленый ребенок, во всяком случае так всегда утверждал его дед. Он достаточно часто играл в «крузере», так что знал, как связаться с участком, чтобы попросить скорую помощь и подкрепление. Позже Райт утверждал, что замерз бы насмерть на берегу реки с этим глупым мальчишкой из Хаддан-скул на руках, если бы его младший внук не оказался достаточно сообразительным и не вызвал бы «скорую».

«Ты не сделал ничего такого великого», — шепнул позже Фрэнк брату, и Эйб вынужден был согласиться с ним. Героем в тот день был их дед, наконец-то те, кто принадлежал к школе, и обитатели городка оказались единодушны во мнении. В ратуше устроили торжественную церемонию, на которой Райту вручили награду от попечителей Хаддан-скул. Сам старый доктор Хоув, заслуженный директор в отставке, которому тогда было под восемьдесят, сидел на помосте. Семья мальчика, который провалился под лед, оплатила городу издержки; фонд, учрежденный для постройки нового полицейского участка на семнадцатом шоссе, позже был назван именем Райта. Стоя в толпе, Эйб аплодировал вместе с остальным городом, но еще много месяцев спустя никак не мог отделаться от образа деда, поднимающегося из воды со льдом в волосах. «На мне это нисколько не отразилось», — постоянно заверял Эйба дед, но с тех пор пальцы у него на ногах так и остались синеватыми, как будто холодная вода струилась по его венам, может быть, поэтому он и был лучшим рыбаком в городе и еще, по мнению Эйба, лучшим человеком. До сих пор, если кто-то хотел сделать Эйбу комплимент, ему было достаточно просто сказать, что он весь в деда, хотя Эйб никогда не принимал это утверждение за чистую монету. У него были те же голубые глаза, это верно, тот же рост, и он точно так же закусывал губу, как и Райт, когда внимательно слушал, но никакие силы в мире не убедили бы Эйба, что он такой же хороший человек, как его дед. Так, может быть, ему наконец выпала возможность проявить себя в деле найденного мальчика, его собственного утопленника?

В этот редкостный прекрасный день, когда мужчины пораньше ускользали с работы, чтобы заняться с женами любовью, когда собаки убегали далеко в поля, гоняясь за куропатками и гавкая от радости, Эйб шел вдоль реки. Как бы он хотел, чтобы дед до сих пор жил на семнадцатом шоссе, чтобы старик был рядом и мог дать ему совет. Он подумал о сне, который видел, о серебряной реке из стекла. Он перебрал уже все, что способно разбиться: замок, окно, сердце. И догадался, только приехав домой, к концу дня, когда небо начало темнеть, несмотря на теплую погоду. Он оставил машину на подъездной дорожке, слишком усталый, голодный и раздраженный, чтобы размышлять над загадками, и тут вдруг понял, о чем был его сон. Это была истина, которая всегда прозрачна, как вода, пока ее не разрушат. Разбей истину, и все, что останется, — ложь.



У людей в Хаддане долгая память, но обычно они прощают проступки. Кто же из них сам не совершал ошибок? Кто ни разу не выходил за рамки здравого смысла? Рита Имон, которая держала балетную школу и была благонравной прихожанкой церкви Святой Агаты, так напилась в «Жернове» на прошлый Новый год, что танцевала на стойке бара, сорвав с себя блузку, но никто после этого не смотрел на нее косо. Список правонарушений Тедди Хамфри занимал собой целый лист, начиная с несчастного случая, когда он на тренировке по стрельбе из лука, еще в средней школе, угодил в учителя, и заканчивая тем, что нарочно въехал на своем джипе в «хонду-аккорд» соседа Расселла Картера, узнав, что тот встречается с его бывшей женой.

Те, кто называл юных Джоуи с Эйбом головорезами, с удовольствием отмечали, какими достойными гражданами они сделались. Почти все помнили те времена, когда мальчишки заказали в аптеке лимонад с жареной картошкой, не имея ни гроша в кармане, а потом выскочили за дверь, почти уверенные, что Пит Байерс погонится за ними с топором, который, по слухам, он держал рядом с кассой на случай пожара. Вместо того Пит просто дождался, пока они сами осознают свою ошибку. Как-то утром Эйб зашел к нему по дороге в школу и уплатил их долг. Спустя несколько лет Джоуи сознался, что сделал то же самое, и они шутили между собой, что теперь Пит Байерс должен им денег, включая накопившиеся за двадцать с лишним лет проценты.

Во второй день жары Эйб размышлял над тем, с каким изяществом Пит разрешил сложную ситуацию; он как раз подъезжал к аптеке, куда частенько заходил в память о старых временах и просто, чтобы пообедать. В аптеке сидели за столиком над чаем и ячменными лепешками Луиза Джереми и Шарлотта Эванс из клуба садоводов. Женщины помахали Эйбу, когда увидели его. Они обе обычно добивались то одного, то другого для своего обожаемого клуба, который собирался каждую пятницу в городской ратуше, и Эйб помогал им, чем мог. Совесть особенно мучила его всякий раз, когда он встречал миссис Эванс, из дома которой они с Джоуи однажды украли триста долларов, обнаруженные под кухонной раковиной в жестяной коробке. Об этом ограблении так и не узнала полиция, о нем ни разу не написала «Трибьюн», и позже до Эйба дошло, что эти деньги были тайной заначкой миссис Эванс от мужа, известного дебошира и зануды. Эйб теперь никогда не выписывал Шарлотте Эванс штрафные квитанции, даже в тех случаях, когда ее машина блокировала подступы к пожарному гидранту или была припаркована на перекрестке. Он всегда ограничивался одним лишь предупреждением, говорил миссис Эванс, чтобы пристегнула ремень, и желал ей счастливого пути.

— В нашем городе что-то странное творится с мерами безопасности, — сообщила Луиза Джереми из-за своего столика. — Не вижу ни малейшей причины, по которой мы не могли бы ставить перед ратушей полицейского на время собрания нашего клуба. — Она относилась к Эйбу и ко всем прочим городским служащим так, будто они были ее личной прислугой. — На Мейн-стрит разразится настоящая катастрофа, если никто не будет регулировать движение.

— Я узнаю, что можно сделать, — заверил ее Эйб.

Мальчишкой Эйб оскорблялся по малейшему поводу, но сейчас его больше не задевало, когда люди из восточной части города разговаривали с ним в пренебрежительном тоне. Прежде всего потому, что по долгу службы ему приходилось заглядывать за фасады Мейн-стрит. Например, он знал, что сын миссис Джереми, Эй-Джей, переехал к ней в комнату над гаражом, после того как развелся с женой, поскольку полицию несколько раз вызывали, чтобы утихомирить парня, когда он слишком сильно напивался и буянил, пугая миссис Джереми до полусмерти.

Пит Байерс, у жены которого, Эйлин, был чудесный цветник, хотя ей до сих пор ни разу не предлагали вступить в клуб садоводов, сочувственно поглядел на Эйба, когда миссис Джереми завершила тираду.

— Эти дамы продолжали бы разводить цветы, даже если отправить их на Луну, — сказал Пит, ставя перед Эйбом кофе с молоком. — Мы смотрели бы на небо и видели нарциссы вместо звезд, если бы они там всем заправляли.

Эйб заметил за прилавком нового паренька, смуглого, скованно державшегося юношу со скрытым беспокойством во взгляде, которое было знакомо Эйбу.

— Я его знаю? — спросил он Пита Байерса.

— Вряд ли.

Парень стоял рядом с грилем, но, должно быть, ощутил на себе тяжелый взгляд Эйба: он быстро поднял глаза и еще быстрее отвел их. На его лице застыло презрительное выражение человека, который сознает, что его судьба висит на волоске. У него под глазом был шрам, который он потирал словно талисман, как будто желая напомнить себе о чем-то, что давно уже потерял.

— Это сын моей сестры из Бостона, — сказал Пит. — Шон. Он живет у нас с лета, теперь вот доучивается последний год в Гамильтоне.

Парень принялся скрести решетку гриля — работа, какой не позавидуешь.

— Он будет хорошо себя вести.

Пит понимал, что Эйб соображает, нужно ли ему будет подозревать мальчишку, в случае если у какой-нибудь дамы из клуба садоводов угонят машину или в какой-нибудь дом по Мейн-стрит вломятся поздно ночью. После того как Эйб изучил вывешенное над грилем меню, которое обещало салат с тунцом на ржаном хлебце и густую похлебку с моллюсками, суп, неизменно предлагаемый каждый день на протяжении последних восьми лет, он принялся рассматривать паренька, допивая кофе. У кофе был какой-то странный вкус, и Эйб жестом подозвал племянника Пита: у него появился подходящий повод рассмотреть, из чего сделан этот парень.

— И что это такое?

— Это cafe au lait,[4] — ответил ему юноша.

— С каких это пор здесь подают такие изыски? — Эйб догадывался, что у Шона были в Бостоне неприятности и обеспокоенные родственники отправили его к дядюшке в деревню, где воздух свежее, а преступлений совершается гораздо меньше. — Что же дальше? Суши?

— Я угнал машину, — сказал Шон. — Вот как я оказался здесь.

Он держался с вызовом, который Эйб так хорошо помнил. Все, что ему ни скажи, будет воспринято как вызов, каждый ответ будет вариацией одной-единственной мысли: «Я не дам ни гроша за то, что ты там говоришь или думаешь. Это моя жизнь, и я живу так, как считаю нужным. Если я испорчу себе жизнь, то сделаю это по собственному выбору!»

— Это что, признание?

Эйб помешал кофе с молоком.

— Я вижу по тому, как вы на меня смотрите, что вы хотите знать. Теперь вы знаете. На самом деле я угнал две машины, но попался только на одной.

— Ладно, — произнес Эйб, на которого произвела впечатление такая искренность.

Люди иногда по-настоящему изумляют. Даже когда ты думаешь, будто точно знаешь, чего ожидать от другого человека, он может поступить совершенно иначе: сострадание обнаруживается там, где предполагалась желчность, щедрость там, где раньше были лишь равнодушие и корыстолюбие. Бетси Чейз была точно так же изумлена, насколько разные мнения высказывали люди, когда речь заходила о Эйбеле Грее. Некоторые, например Тедди Хамфри из мини-маркета, где Бетси покупала себе йогурт и холодный чай, говорил, что Грей душа компании, что в «Жернове» на одном из стульев у стойки бара едва ли не выбито на спинке имя Эйба. Зик Харрис, державший химчистку, куда Бетси относила свои свитера и юбки, высказывал мнение, что Эйб настоящий джентльмен, зато Келли Эйвон из «Процентного банка» придерживалась иной точки зрения. «Он прекрасно выглядит и все такое прочее, но поверь мне, — сказала ей Келли, — я знаю по личному опыту, в эмоциональном смысле он просто покойник».

Бетси не собиралась расспрашивать об Эйбе, пока занималась в городе делами, но его имя все время всплывало само, наверное, потому что она постоянно думала о нем. Ее так взволновала та фотография, которую она проявила, что Бетси даже нашла номер Эйба в телефонной книге Хаддана. Она дважды набирала номер и вешала трубку прежде, чем он успевал ее поднять. После чего она вроде бы никак не могла остановиться и все говорила и говорила о нем. Она обсуждала его в цветочном магазине, куда зашла купить для своей комнаты плющ в горшке и где узнала, что Эйб всегда покупает на Рождество не елку, а просто венок. Она узнала от Никки Хамфри, что Эйб любит кофе с молоком, но без сахара и что в детстве он просто обожал шоколадный «хворост», который сейчас полностью променял на простые рогалики с маслом.

Хотя Бетси была готова услышать новые подробности из жизни Эйба, когда входила в аптеку, чтобы купить «Трибьюн», она совершенно не была готова обнаружить там Эйба собственной персоной, сидящим у стойки и пьющим второй кафе-о-лэ. Бетси показалось, что она сама призвала его, нанизав на одну ниточку факты его биографии. Сейчас она знала о нем столько же, сколько и люди, знакомые с ним всю жизнь, она могла даже назвать марку носков, которые нравились Эйбу больше всего; ей рассказала продавщица у Хинграма.

— И незачем вам прятаться, — сказал Эйб, когда заметил, как она метнулась за стойку с газетами.

Бетси подошла к прилавку и заказала кофе, черный; хотя обычно предпочитала с сахаром и сливками, она чувствовала, что кофеин поможет ей проявить благоразумие. По счастью, у нее с собой был рюкзак.

— У меня для вас фотографии.

Она протянула Эйбу пачку довольно плохих фотографий, сделанных в тот день.

Эйб просмотрел фотографии, закусив губу, точно так, как делал обычно Райт, когда над чем-то размышлял.

— У меня есть еще одна фотография, сделанная в тот же день. — Кровь бросилась Бетси в лицо. — Наверное, вы решите, что я ненормальная.

Она держала в руке одинокую фотографию, боясь показывать ее, но теперь, увидев, насколько он серьезен, вновь воспрянула духом.

— Давайте посмотрим, — предложил он.

— Я понимаю, это звучит полным бредом, но мне кажется, я сфотографировала Гаса Пирса.

Эйб кивнул, дожидаясь продолжения.

— После его смерти.

— Ладно, — рассудительным тоном произнес Эйб. — Покажите мне.

Бетси внимательно изучала фотографию, ожидая, что образ исчезнет, но он по-прежнему был здесь, сохранялся все прошедшие дни, изображение мальчика в черном пальто. В верхней части снимка запечатлелись вспышки света. Во время проявки не было допущено ни одной ошибки, которые обычно отображаются в виде белых пятен, но далекое свечение, льющееся с потолка комнаты, словно поток энергии, запечатлелось на фото. Бетси всегда мечтала выйти за рамки обыденного и увидеть то, чего не видят другие. Теперь ей удалось именно это, она верила, что только что передала Эйбу портрет привидения.

— Кадры наложились один на другой, — тут же предположил Эйб. — На пленке уже что-то было, и поверх старых кадров оказались те, что вы отсняли в его комнате. Это ведь возможно, не так ли?

— Вы имеете в виду двойное экспонирование?

— Именно так. — Но на какое-то мгновение он поверил. Он действительно почувствовал хватку ледяной руки, которую, как говорят, люди ощущают, когда граница между этим миром и параллельным вдруг стирается. — Это просто ошибка.

— У этого предположения всего лишь один недостаток. Вода. С него льет ручьями. Как вы объясните это?

Они оба уставились на фотографию. Потоки воды стекали по лицу Гаса, как будто он только что вынырнул из реки, где пробыл достаточно долго и уже посинел. У него в волосах застряли водоросли, а одежда так пропиталась водой, что на полу под ногами скопилась лужа.

— Вы не возражаете, если я возьму это себе?

Когда Бетси дала разрешение, Эйб убрал фотографию в карман пиджака. Конечно, это было всего лишь его воображение, но ему казалось, он почти чувствует мокрое пятно, расползающееся по боку от этой фотографии.

— Та девочка, которая была в комнате Гаса, прежде чем вы пришли фотографировать… Судя по всему, мне стоит с ней поговорить.

— Карлин. — Бетси кивнула. — Она обычно бывает в бассейне. Мне кажется, она была единственным другом Гаса.

— Иногда одного друга вполне достаточно. — Эйб расплатился за кофе. — Если это настоящий друг.

Они вышли на солнечный свет, несколько пчел вились вокруг белых хризантем, которые жена Пита, Эйлин, выставила в керамическом горшке перед аптекой. На другой стороне улицы находилась балетная школа Риты Имон, где училась дочка Джоуи, Эмили, а рядом химчистка Зика Харриса, появившаяся лет на сорок раньше. Эйб знал всех владельцев магазинов и все улицы, точно так же, как знал: каждый, кто родился и вырос в городке и был настолько глуп, чтобы связаться с кем-нибудь из Хаддан-скул, заслуживает те неприятности, на которые сам напросился.

— Мы могли бы как-нибудь вместе пообедать, — предложил Эйб. Он тут же подумал, что приглашение прозвучало слишком уж серьезно и официально. — Ничего такого, — исправился он. — Просто какая-нибудь еда на тарелке.

Бетси засмеялась, но на ее лицо набежало облачко.

— На самом деле, думаю, нам не стоит больше видеться друг с другом.

Ну вот, он взял и сделал это, выставил себя полным идиотом. Он заметил, что один из этих чертовых школьных лебедей вышагивает по улице вдоль тротуара и шипит на Никки Хамфри, которая шла в банк положить денег на счет, но теперь слишком испугалась, чтобы идти дальше.

— Я собираюсь замуж, — продолжала объяснять Бетси. Она была достаточно умна, чтобы знать: далеко не все из того, чего хочется человеку, может оказаться для него полезным. Что, если бы она съела дюжину шоколадок подряд? Что, если бы напилась допьяна красным вином? — Семнадцатого июня. Свадьба состоится в Ивовой комнате «Хаддан-инн».

На другой стороне улицы Никки Хамфри размахивала руками, пытаясь отогнать лебедя. Эйб должен был бы кинуться ей на помощь, но он застыл в дверях аптеки. Многие люди назначают дату свадьбы, но не у всех получается так, как было запланировано.

— Я не прошу приглашать меня на церемонию, — сообщил он.

— Отлично. — Бетси засмеялась. — Я не стану вас приглашать.

Она, должно быть, лишилась рассудка, что стоит здесь с ним, ей лучше бы оказаться в каком-нибудь другом месте. Но в такой прекрасный день было невозможно предсказать чье-либо поведение, человека или кого-то еще. Например, лебедь на той стороне улицы, раздраженный народом и жарой, вышел из себя. Он гнался за Никки Хамфри по тротуару до самого «Счастья цветовода» и теперь переходил Мейн-стрит, не дожидаясь зеленого света. Несколько машин со скрежетом затормозили. Те, кому не было видно лебедя, начали гудеть в клаксоны, надеясь, что какой-нибудь полицейский появится и наладит движение. Эйб должен был бы сам разобраться с этим происшествием — кто-нибудь мог пострадать из-за лебедя, гуляющего посреди улицы, — но он продолжал стоять там, где стоял.

— Вы могли бы пригласить меня куда-нибудь еще, — сказал он тоном человека, привыкшего слышать постоянные отказы. — Не на свадьбу, а в какое-нибудь другое место, и я обязательно приду.

Бетси не могла понять, в самом ли деле он имеет в виду то, о чем говорит. Она смотрела на лебедя, который остановился посреди дороги, взъерошивая перья, и стал причиной пробки, вытянувшейся до самой Дикон-роуд.

— Я подумаю над вашим предложением, — ответила она легкомысленно. — И дам вам знать.

— Сделайте это, — сказал Эйб, когда она пошла прочь. — Был рад встрече, — крикнул он ей вслед, как будто они только что по-соседски обменялись рецептами или полезными советами, например о том, что уксус помогает при солнечных ожогах, а оливковое масло годится для обработки поврежденных изделий из дерева.

Майк Рэндалл, президент «Процентного банка», вышел на улицу в рубашке, держа пиджак в руке. Он подошел прямо к лебедю и принялся махать пиджаком, как будто это была матадорская мулета, наконец упрямая птица взлетела, шипя, поднялась в воздух и все еще сердито шикала, приземлившись на дорожке перед домом миссис Джереми.

— Эй! — Майк окликнул Эйба, как только заметил его, мрачного и рассеянного, перед дверью аптеки; он стоял в пятне солнечного света и смотрел глазами влюбленного мальчишки. — Чего еще ты ждешь? Лобового столкновения?

Это больше походило на крушение поезда, Эйб действительно видел однажды такое крушение, когда был ребенком. Тогда поезд, идущий в Бостон, сошел с рельсов. Еще много недель спустя вдоль путей попадались обрывки одежды и башмаки без подметок. Эйб ездил вместе с дедом, помогал отыскивать личные вещи, разные ключи и кошельки. Тот несчастный случай было невозможно предотвратить или остановить, крушение застало людей врасплох, так что они как раз завязывали шнурки или дремали, совершенно не готовые к тому, что произойдет.

Во второй половине дня, когда небо начало чернеть и последние гуси пролетели над Хадданом, направляясь на юг, Эйб подъехал к Хаддан-скул и оставил машину на стоянке у реки. Погода уже начала меняться, все знали, что так оно и будет. Еще немного, и от потепления не останется и следа. Эйб обошел грязную лужу, которая к утру покроется ледяной коркой. Он знал дорогу к спортивному залу: местные ребята всегда завидовали здешней баскетбольной площадке и особенно закрытому бассейну. Однажды вечером, когда они учились в последнем классе школы, Эйб с Джоуи, Тедди Хамфри и еще с полудюжиной парней болтались по городу, как следует нагрузившись, и выдумывали новый способ ввязаться в неприятности. В итоге они выбрали мишенью бассейн Хаддан-скул. Они вошли посреди тренировки, как будто это место принадлежало им, пьяные от пива и ненависти, полные той отваги, которая проистекает от стадного чувства. Они скинули с себя одежду и нырнули в воду, вопя и ругаясь, оттягиваясь по полной, голые, как в тот день, когда родились.

Ученики Хаддан-скул, плававшие в бассейне, поспешно выбирались из воды. Эйб до сих пор помнил выражение лица одной девушки, презрение в ее взгляде. Они были для нее свиньи, не более того, придурки, которые радуются собственной идиотской выходке, не способные ни на что большее. Один парень, Эйб сейчас уже не помнил, кто именно, поднялся по лестнице и помочился в глубокую часть бассейна, за что был награжден бурными аплодисментами. И тогда Эйб согласился с той девушкой, которой они были столь отвратительны.

Он первый выбрался из бассейна, натянул джинсы и футболку на мокрое тело, и им всем повезло, что он так сделал, потому что кто-то уже вызвал полицию, и Эйб первый услышал сирену. Он поторопил приятелей, и они удрали из спортивного зала раньше, чем Эрнест вошел и обвинил во всем Эйба, как он обычно поступал в то время.

Этим вечером Эйб в качестве полицейского имел полное право войти в бассейн и найти Карлин, однако его пробирала та же дрожь, что и много лет назад. Он шел по выложенному кафельной плиткой коридору, пока не дошел до стеклянной загородки, через которую можно было посмотреть на пловцов. Все девушки в команде были в черных купальниках и шапочках, но он сразу же узнал Карлин. Ее манера выделяла ее из остальной команды. Она была сильной пловчихой, явно лучшей в команде, у нее имелся талант, но, судя по всему, добиваться успеха ей помогали амбиции: когда остальные девочки уже вылезли из воды, Карлин еще плавала, выжимая из себя все силы, чего больше не делал никто.

Девочки из команды уже приняли душ и оделись, когда Карлин только вышла из воды. Она присела на бортик бассейна и сняла очки, из-за черной резиновой шапочки голова у нее была гладкая, как у морского котика. Она поболтала в воде ногами и закрыла горящие от хлорки глаза, сердце тяжело колотилось от напряжения, руки болели.

Услышав, как кто-то стучит по стеклу, Карлин подняла глаза, ожидая увидеть Гарри, но вместо него там стоял Эйбел Грей. Карлин должна была бы расстроиться, увидев, что к ней пришел коп, но на самом деле испытала облегчение. В последнее время находиться рядом с Гарри было все сложнее, каждый раз, когда они встречались, ей приходилось скрывать от него часть себя: свою скорбь, свое горе. Она перестала приходить на обед в столовую, частично из-за того, что у нее не было аппетита, но в основном чтобы не встречаться с Гарри. К сожалению, он ждал, что Карлин будет точно такой же, какой была, когда он впервые увидел ее на ступеньках библиотеки, но она уже не могла быть той девочкой. Теперь она стала человеком, лишившимся друга, человеком, который не может перестать думать, на что похоже, когда свет проникает сквозь толщу воды, и каково это — вдыхать водяные лилии и камни вместо воздуха.

— Гарри тебя искал, — неизменно сообщала ей Эми, когда Карлин возвращалась ночью после прогулок по тропинкам, которыми ходил Гас, а заодно и по улицам и переулкам. — Не понимаю, почему ты с ним так обращаешься.

Часто, когда Гарри звонил или заходил, Карлин отправляла Эми сказать, что она спит или мучается головной болью.

— Ты такая странная, — изумлялась временами Эми. — Что ему в тебе, видимо, и нравится. Он-то привык к таким, как я.

Слишком трудно было находиться рядом с Гарри, притворяться, будто жизнь состоит из радости и игр, когда для Карлин она была сплошь горе и речная вода. По крайней мере, с этим копом она сможет быть сама собой, такой холодной и отстраненной, какой ей хочется быть.

— Чего вы хотите? — крикнула она Эйбу, ее голос отдался эхом от кафельных стен.

Эйб пальцами руки изобразил говорящую голову, словно хотел устроить на кафельной стене театр теней.

Карлин указала на дверь:

— Подождите меня у входа.

Она пошла в раздевалку, насухо вытерлась и оделась, не удосужившись зайти в душ. Эйб ждал снаружи рядом со статуей доктора Хоува. Была половина пятого, но небо уже потемнело, лишь на далеком горизонте еще держалась одинокая призрачная полоска синего цвета. Погода снова была обычной для ноября: промозглой, достаточно холодной, чтобы на мокрых волосах Карлин начали застывать льдинки. Она знала, это глупо, но где-то в глубине души надеялась, что коп искал ее, чтобы сообщить об ошибке: это вовсе не Гаса нашли в реке. Вот что хотела услышать Карлин: какой-то другой несчастный юноша упал в реку и утонул.

Эйб похлопал по ноге статую доктора Хоува. Он слышал, что от этого везет в любовных делах, хотя никогда и не верил в подобные глупости.

— Какой кошмарный был тип, — сказал Эйб, имея в виду прославленного директора. — Настоящее чудовище.

— Говорят, он прибирал к рукам все, до чего мог дотянуться. — Холодный комок, который начал расти в груди Карлин со смерти Гаса, зашевелился. — Вы разве не знаете? Он был жуткий бабник.

— Доктор Хоув? Я думал, он был книжный червь.

— У книжных червей тоже бывает секс. Это просто омерзительно.

Во всяком случае, это было справедливо по отношению к Гарри, который делался все более эгоистичным, казалось даже, что ему наплевать, с кем он, главное, чтобы это была живая, дышащая девушка и чтобы она делала все, что он велит.