Какое-то время ушло у него на чтение документов. Потом он разорался опять:

Его локоть мягко охватили белые пальцы:

— С вами все в порядке? Предупредите меня, если почувствуете недомогание, хорошо?

— Что вы тут все делаете? Что собрались? Хотел бы я знать!

— Прерогатива старика, — пробормотал он. Пальцы сжались сильнее, и он ради эксперимента переместил вес тела в сторону Вита. Тот забулькал.

— На улице познакомились. Выпить зашли. Поболтать. Вот журналисты из Москвы интересуются, как мы тут пьём, по каким обычаям. Что и чем закусываем, — сказал Че.

— Звук означает физическое напряжение, — пояснила Эмма.

— Чего ж не пьёте, раз всё так серьёзно? — доставал лейтенант.

И тогда Кристофер позволил себе упасть.

— Решали, кого пошлём в магазин.

Он рухнул на инопланетянина, охватив его извивающееся тело рукой и ногой. Один из выступов на полу уперся ему в почку, и внезапная ослепляющая боль заставила Кристофера на несколько секунд забыть о лягающемся и попискивающем гиде. Жидкости в теле цебсианина сжались под тяжестью его тела, и тонкая кожа туго натянулась. Издаваемые им звуки, как подсказала Эмма, выражали удивление и легкую боль.

— А что ж, Глеб Глебович не знает, кого лучше послать? — напирал полицейский.

— Кристофер? Вам плохо?

— Да, — простонал он. — Извини. Я сейчас с тебя слезу… только пилюли достану. Ты не пострадал?

— Да я и сам могу сходить, — сказал Глеб Глебович.

— Нет… Но ваше тело такое теплое! Как вы это терпите?

— Зачем же сам? Аркадия лучше пошлите, сынка вашего. Такой шустрый парень, мигом добудет, что надо, да ещё и бесплатно!

— Аркадия нет дома, — проговорил тихо Дублин.

— Тогда вот его отправьте, — лейтенант ткнул в Кольку торчащими из-под влажного лба красивыми, карими, как мухоморы, глазами. — Его Аркадий научил, как и где взять. Знаете его, а, Глеб Глебович?

— Холодная кровь, — пробормотал Кристофер. Потом, достав коробочку с пилюлями, рассыпал золотистые шарики вдоль белого тела.

— Это Николай, грузчик, — сознался Глеб.

— Черт побери! — воскликнул он, притворяясь огорченным.

— Он же Колька Грузовик. Так точно, — согласился лейтенант. — Глеб Глебович правду говорит. А теперь ты, Коля, правду Глебу Глебовичу расскажи. Про сына его Аркадия и про тебя, злоумышленного соучастника вышеуказанного сына.

Через секунду пилюли отреагировали на влажность воздуха и лопнули, выделив желатинообразную начинку, приклеившую тело цебсианина к полу. Тот издал звук, очень похожий на скрежетание трущихся камней.

Колька был очень усталый: на лице у него висел совершенно безжизненный вялый синий нос, на плечах — вялые синие руки.

— Вит встревожен.

— Колись, Колян, колись, — призвал лейтенант.

Кристофер перекатился в сторону. Вязкие капельки растекались и удерживали Вита все крепче — хвост, конечности, тело. Вит дернул ногой и оторвал лоскут кожи. Из раны потекла жидкость цвета моторного масла.

— Лежи спокойно, — приказал Кристофер. — Иначе поранишься.

— На той неделе, числа не помню, вечером, магазин как раз пора было закрывать, — вяло раскололся Грузовик, — поспорил я с продавцом Салаховой, в зале пусто уже было, она и я остались, покупатели ушли, уборщики не пришли ещё, а охранник куда-то отлучился. Салахова Чолпан Хаматовна, довольно недавнего года рождения, нерусская по национальности, незамужнего семейного положения, имела точку зрения о том, что я должен отнести коробку с мороженой барамундией обратно на склад. Я с гражданкой Салаховой в целом был согласен, но в частностях расходился во взглядах. То есть, что надо унести на склад, это было правильно, потому что уже подтаяла и был запах. А вот с тем, что унести должен я, тут у меня были другие убеждения, о чём я ей прямо и сообщил, имея право: «Сама неси!» Она в ответ обозвала меня грузчиком. У нас таким образом закрутилась дискуссия. Тут вошёл в магазин молодой человек, похожий на красивого интеллигента, ему Салахова сказала «закрыто», он ей: «Не волнуйтесь, отдыхайте, я сам всё сделаю». Потом схватил с полок три бутылки коньяка, колбасу, банку с килькой, печенье ещё, кажется, и — на выход. А нам подмигнул, пока, мол, ребята. Чолпан Хаматовна ему: «Вы куда». Он отвечает: «Взаймы, взаймы, завтра верну, честное слово, вот, говорит, моя визитка» Тут Салахова заорала и за ним. Он её оттолкнул вежливо. Она из коробки барамундию вытащила и ну его бить ею. Прямо по глазам и по спине, и по, простите, шее и другим местам. Молодой человек видит, что договориться не получается, покупки у кассы положил и стал Салахову взаимно бить. Тут барамундия у продавца сломалась, и продавец в пальто ему вцепилась. Он из пальто выскочил, сгрёб покупки и убежал. Я за ним. Он в обменник. А те тоже закрываются. Он им говорит: «Пять тысяч евро взаймы, быстро». Они испугались: «У нас, — говорят, — только доллары». Ну он взял, что дали, и убежал. Двое их там было, банкиров, охранник ихний тоже отлучился куда-то, потому что у них с магазином охранник был общий, один на всех. Вот, значит, убежал интеллигентный юноша, а я за ним. Спрашивает: «Чего за мной бежишь?» Говорю: «Да ничего, так просто, рабочий день закончился, куда хочу, туда и бегу». — «Как зовут?» — «Колька». — «А я Аркадий, пойдём выпьем». — «Пойдём!» Вот мы с ним сюда и пришли, в эту квартиру, а этот Аркадий вот этого Глеба Глебовича Дублина, не знаю какого года рождения, русской национальности, семейного, но не женатого человека, — сын.

— Так? — спросил полицейский у Дублина.

— Кристофер!

— Не совсем… То есть так, но тут скорее допущение… — отвечал было Глеб.

— Что такое «не совсем»? Пасынок что ли? — разозлился силовик.

Подняв трость, он устало прислонился спиной к Сущности и перевел дух. Вит извивался на полу.

— Да нет, не пасынок, сын, но сын неочевидный, предполагаемый…

— Отвечайте на вопрос: сын? Или не сын? — повысил голос лейтенант.

— Скорее не…

— Не шевелись, — повторил старик. Приклеенный к стене картридж от камеры уже раздулся и запечатал единственный вход, перекрыв дверной проем желатинистой сеткой-паутиной. Долго эта сетка не продержится, но много времени ему и не понадобится.

— Сын или не сын?

— Что вы делаете?

— Тогда сын.

— Когда сын? Что такое «тогда сын»? Последний раз спрашиваю, сын или не сын.

— Создаю дипломатический инцидент, — ответил он, развинчивая трость.

— Сын, — сдался Глеб, — а что такое барамундия?

— Что это означает?

— Здесь вопросы задаю я! — одёрнул его лейтенант. — Что такое барамундия?

— Рыба, — ответил Колька.

— Кое-кто из моих знакомых захотел, чтобы я уничтожил картину Моне. Понимаешь, люди у меня дома уже давно сидят, засунув пальцы в задницу. Ведь они не смогли вернуть картину.

— Довольно вкусная, — добавил тунгус, — барамунди.

Трость была наполнена тремя различными безвредными жидкостями — все под давлением. Его приятели полагали, что он опрыскает ими картины в земной галерее. Раз-два — и дело сделано. Вместо этого Кристофер собрал штатив и тщательно прицелился тростью в верхнюю часть Сущности. Он уже включил механизм, который смешает химикаты и превратит их в кислоту. Из кончика трости с шипением вытекла зеленая капля.

— А вас не спрашивают, свидетель, — прикрикнул полицейский на тунгуса, затем обратился к Глебу. — Где ваш сын?

— Не знаю.

— Писк означает боль, — сообщила Эмма.

— А кто знает?

Кристофер взглянул на подростка. Вит извивался, пытаясь освободиться, и при этом вырвал из ноги кусок плоти.

— Не знаю.

— А вот я вас арестую…

— Послушай, — сказал Кристофер, — эти капсулы предназначены для того, чтобы удерживать человека. А твоя кожа, очевидно, очень нежна. — Ты должен лежать спокойно.

Дублин рассказал всё, что знал об Аркадии.

— М-да, — разочарованно оценил его рассказ лейтенант. — Ладно, узнаете что — немедленно сообщите. Мы вас ещё вызовем. Если что-то скрываете — узнаем всё равно. И накажем. Счастливо! Покатили, Колька, в каталажку.

Вит содрогнулся. В тех местах, где его удерживали липкие капли, кровоточили небольшие раны.

Колька отправился в каталажку, полиция за ним.

— Как же так… Получается, Аркадий самый настоящий бандит… Бьёт женщину, грабит банк… Врёт про Египет… — развёл в наступившей тишине руками Глеб Глебович.

— Хорошо, — сказал наконец Вит.

— Признаюсь, даже меня впечатлила эта история, — грустно удивилась Маргарита. — Какой персонаж! Но самого противного… и, пожалуй, страшного — вы ещё не знаете, Глеб Глебович. Майор доскажет…

Убедившись, что цебсианин перестал шевелиться, Кристофер вновь занялся уничтожением статуи. Трость пискнула, подав сигнал о том, что кислота готова. Кристофер тщательно прицелился в верхушку скульптуры.

— Глеб Глебович, дорогой, — разволновался вдруг Мейер. — Должен… Я должен… Вы должны знать, что… Аркадий Быков дважды проходил по делам о… связанным… по делам о детской порнографии…

— О господи, — вырвалось у Дублина.

И тут в его колено вцепились сильные пальцы, потянули назад. Кристофер потерял равновесие и упал. В тот же миг его охватила кровоточащая нога Вита. Из трости, которую он так и не выпустил, на них обоих закапала кислота. Кристофер закрыл глаза и прикрыл лицо. Большую часть кислоты впитал пиджак, но старик все же уловил запах своих опаленных волос.

— Его отпускали. Подозревали всерьёз, но улик не хватало, не было прямых улик. Хотя наши коллеги, кто дела вёл, уверены, что он как минимум причастен. А может, и один из организаторов педофильских преступных сетей, — тунгус помолчал. — Вот так.

— Бедный мой Величек, Велинька мой, маленький мой, солнышко моё, — зашептал Глеб, опускаясь на пол, будто для молитвы.

— Не делайте этого, Кристофер, — взмолился Вит.

— Но это ничего ещё не значит, — ритмично, словно зубы заговаривая, затараторил Евгений Михайлович. — Не доказали ничего, может, он и вовсе не виноват. Может, честный он человек, мало ли кого в чём подозревают…

Он попытался высвободиться так, чтобы не разорвать кожу Вита еще больше, и морщился всякий раз, когда слышал под собой журчание жидкости. Кислота прожигала длинные липкие полосы возле глаз Вита, а его плоть стекала расплавленным сыром. Наконец Кристофер сумел откатиться в сторону и приподняться на локтях, Прицелившись прямо с пола, он начал разбрызгивать кислоту, покрывая статую сплошным слоем, словно краской.

— Честный человек, а про Египет-то как же, — пробормотал Глеб.

— Ну, врать — не преступление, а особенность характера. И может, врозь они пропали. Может, просто уехал он, а Велик где-то без него…

Вит дернул старика за ногу и зашипел.

— Да-да! Не стоит с выводами торопиться. Отчаяние нам не поможет. И хотя полиция ищет не Велика, а Аркадия, Глеб Глебович прав, нам и это на пользу. Найдут Аркадия. Они найдут. Кривцов, когда надо ему было, и не таких сопляков, а куда посерьёзней деятелей из-под земли доставал, — успокаивающим тоном произнесла Острогорская. — Вам, Че, надо постараться, чтоб мы сразу узнали, когда они отловят Быкова.

— Остановитесь! — перевела Эмма.

— Фон Павелецц обещал сразу позвонить, — отозвался Че.

— А чего этот Павелецц сотрудничать взялся? — поинтересовалась Марго.

Кристофер с трудом набрал в грудь воздуха.

— Кривцова ненавидит. Завидует ему. На Аслана работает. Аслана чучмеком считает, от одной ненависти к Кривцову ему служит. Службой этой тяготится, отчего Кривцова ненавидит ещё больше. Думаю — поэтому. А что?

— Понимаешь, идея заключалась в том, что, уничтожив Моне, мы накажем и ваш музей, и людей в нашем правительстве, допустивших потерю картины. Ребята придумали эти хитрые штучки, надеясь, что я смогу пронести их сюда. Им был нужен старик, желательно такой, кто уже стоит одной ногой в крематории. Но земные экспонаты слишком хорошо защищены. — Глаза разъедал дым, образовавшийся при реакции кислоты с материалом статуи. — Кроме того, эта картина мне дороже родной матери. Можно сказать, она возродила мою душу.

— Важно знать мотивы предателей. Тогда можно оценить качество поставляемой ими информации. И вообще их услуг.

— И как в данном случае?

— У вас не было матери, — прошептал Вит.

— Если вы правы, если мотив такой, то — пять звёзд, — оценила Марго. — Не плачьте, Глеб Глебович.

— Я хотел послать их подальше. Но тогда вместо меня полетел бы кто-нибудь другой, неужели не понимаешь? А вдруг ему все же удалось бы уничтожить картину? Бессмысленная жертва. Все равно, что отрезать собственный нос, как у нас говорят. Я даже подумывал о том, чтобы предупредить власти, лишь бы спасти шедевр.

— Я не плачу.

— Плачете. А вы не плачьте. Мы Велика найдём, — и спросила, По-видимому, чтобы отвлечь как-то Дублина: — Глеб Глебович, какая у вас тут висит замечательная репродукция! Это кто? Не Кандинский. Не Поллок, кто же?

— Это не живопись. Это геометрия. Фрактал Хартера-Хейтуэя. Может быть описан системой рекурсивных функций на комплексной плоскости… Господи, что это я! О чём я! Велик, мальчик мой, где ты? — не поднимая головы, заголосил математик.

— Звук соответствует презрительному фырканью, — сказала Эмма.



§ 27

Юнга Юнг карабкается вверх по заиндевевшей Махатме. Так зовут мачту, одну из мачт, которых у корабля девяносто девять. Они разнорослые и расположены не в одну линию, как на обычных судах, а немного врассыпную. Имена им даны капитаном, и вот некоторые: Манна, Мага, Маха, Марья большая, Марья маленькая, Мамба, Мегера, Медея, Моравия, Москва, Марья-на-носу, МаксМара, Мара, Махатма… и всё в таком духе… Откуда капитан набрал таких имён, почему все на букву эм, зачем нарёк ими простые чисто технические корабельные сооружения — неизвестно. Мачта Махатма самая высокая. Юнга лезет на неё, потому что наступает Великое утро. Велико это утро по той причине, что именно этим утром удаётся впервые разглядеть с самой высокой мачты парусника заветную цель плавания — айсберг Арарат. Сегодня на горизонте появляется золотое сияние куполов Семисолнечного скита.

— Но тогда я подумал: раз уж мы собираемся провести эти хитроумные штучки через половину Галактики, то почему бы не применить их по назначению? И не наказать виновных вместо невинных?

Юнга посылается на самый верх всматриваться вдаль. И когда вдали начинает виднеться Арарат, кричит что есть силы: «Вижу! Вижу! Вижу свет!» — «Свет во тьме светит? И тьма не объяла его?» — откликается с палубы капитан Арктика. «Так точно! Не объяла!» — подтверждает Юнга. Капитан командует: «Слава Богу!» И по этой команде выстроенный в полном составе экипаж запевает троекратное «ура!»; нестроевые пассажиры, стиснув до слёз от восторга глаза, выгнув дудой губы и распахнув души, истово крестятся; попугай неистово порхает над строем; ледокол салютует Господу миллионом дальнобойных молний — полмиллиона с правого борта, столько же с левого гремящих, изломанных огненных дуг разлетаются по-над зеркальными льдинами, гремят, сверкают, ударяются о море и небо.

С потолка закапала вода, потом полилась внезапным мощным ливнем. Попадая на кислоту, капли шипели и дымились. Кристофер увидел, что статуя изменила цвет, но не пострадала. Причиненный ущерб, вероятно, можно ликвидировать, а кислоту уже смывала противопожарная система. Он проигрывал.

Наступление Великого утра празднуется всякий год, каждый раз, когда паломничество ангелов на Арарат близится к завершению и до скита остаётся всего-то каких-нибудь четыре ветра пути. И эта, финальная часть плавания проходит уже без помех и волнений: лёд становится чистым и мягким, раздвигается бесшумно перед парусником; воздух бывает только попутным, синим, немного хмельным и на вкус как разбавленное светом вино; а вокруг, куда ни взгляни, ни единой бури, ни тьмы, всюду ясное, немеркнущее нескончаемое утро.

Ничего больше он сделать не мог — другого оружия у него не было. Ребята пытались встроить бомбу в слуховой аппарат или протокольный компьютер, но добились лишь того, что при проверке прототипа уложили испытателя.

Высочайшая Махатма похожа на крест. Передохнув на её перекладине и подкрепившись постными щами из фляжки, юнга совершает последний рывок. На такой высоте атмосфера разрежена до почти нулевой плотности, и ангелу приходится дышать одним лишь св. духом. Конечности коченеют от морозов, источаемых северным океаном; лицо обдаёт жаром и копотью ближних звёзд нижнего неба (Солнце, Венера, Полынь, Тау Кита… до них здесь рукой подать). Парящая над головой комета задевает юнгу пыльным своим хвостом и тяжёлым изнурительным гулом. С пролетающего мимо скалистого астероида на него сердито каркают, крякают и кукарекают алконосты и гамаюны, вечно голодные хищные птицы открытого космоса, питающиеся орлами. Известны и случаи их нападений на ангелов. Двумя стоглавыми стаями сидят они на чёрных камнях, глядят на Юнга, что-то недоброе в умах держат; а когти у алконостов железные; у гамаюнов крики острей и быстрее стрелы.

Он проделал такой путь, но сумел лишь напугать цебсиан.

Страшно юнге, сил нет, но он сегодня герой. По законам моря и справедливости однажды в год самый младший по званию становится на несколько часов самым старшим. Это честь — первым увидеть свет. Переполненный гордостью и надеждой — он совершает последний рывок. И вот — макушка Махатмы, на которой реет нетленная хоругвь с изображением истины; выше некуда. Юнга ещё крепче обхватывает мачту руками и ногами, прижимается к ней щекой, слышит скрип её натянутых, как тетива, допотопных древесных жил и незабываемый, давно уже не встречающийся в земных трухлявых лесах запах благородного гофера. Замирает. Смотрит вперёд. Горизонт ровен.

Теперь главное не ошибиться, не принять за божественный свет какую-нибудь разукрашенную темень или пустой блеск. Тогда позор, насмешки Госпожи, глумление Волхова, убийственное молчание капитана, десять нарядов вне очереди и никакого никогда повышения.

— Гиду требуется немедленная медицинская помощь, — произнесла Эмма q обвиняющей интонацией.

Час за часом вглядывается юнга в будущее; от напряжения рябит в глазах, их заливает пот с раскалённого звёздами лба; ноги покрываются инеем, примерзают к мачте; чешется мозг.

— Хорошо, хорошо.

Сжимающие колено пальцы ослабли, и он снова сумел подняться. Заряд кислоты в трости убавился наполовину, и он потратил вторую половину на обработку закрывающей дверь сетки. За ней уже наверняка толпятся охранники, пытаясь пробиться в помещение… теперь Кристофер уже не видел причин, почему бы им не помочь.

— Приведите врача! — крикнул он.

Кристофер бросил последний взгляд на невредимую статую, а потом наконец заставил себя взглянуть вниз. Бугорчатый пол вокруг тела Вита был залит водой и золотистой кровью, а сам цебсианин словно таял. Пытаясь остановить человека, он буквально разорвал себя на части.

Самое смешное в том, что Кристофер никогда не мог выносить вида чужих ран — даже царапины, — но сейчас спокойно взирал на Вита. Это было все равно что наблюдать гибель монстра на экране.

— Они идут, — сказал он. — Держись.

— Звуки означают сильную боль!

— Когда я был мальчишкой, то подрабатывал экскурсоводом в музее своего города, — сказал он. — Сперва я приходил только в спокойные дни: мне не доверяли водить группы — лишь случайных туристов. И мне очень хочется думать, что у тебя такая же работа, Вит. Ведь у нас есть что-то общее!

— У нас нет ничего общего, — возразил Вит.

— После отставки я хотел работать в музее, но у нас никто больше не желает смотреть на картины. У всех теперь цифровые домашние галереи…

Старик опустился на колени, взял лоскут цебсианской кожи и попытался прижать его к ране. Изо рта подростка сочилась оранжевая пена.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил Вит, отстраняясь от прижатой к ране руки.

— Чтобы отвлечь.

— От совершенного вами осквернения?

Кристофер снова взглянул на Сущность, покрытую тонкими черными полосками в тех местах, где соприкасались разные материалы.

— У меня ничего не вышло.

Вит горько рассмеялся:

— Вы так говорите, потому что думаете, что я умираю.

— Нет. У тебя все будет хорошо. А я пытаюсь отвлечь тебя от неприятных ощущений.

— Вы хотели сказать — боли? — Если язык его тела и показал какую-то реакцию, то Эмма ее не уловила.

— Прости.

— Вряд ли мне поможет, если вы станете говорить со мной, как со слабоумным.

— Через минуту сюда войдут. Я не знал, что у тебя такая ранимая кожа, Вит…

— Заткнитесь! — Инопланетянин ухватился пальцами за выступ в полу и попытался подтянуться к заблокированному выходу. За ним волочились внутренности, вытягиваясь полосками на бугорчатом полу. Хвост оторвался, забрызгав статую кровью.

Вит находился уже в метре от двери, когда Кристофер наконец-то услышал, как охранники пробиваются сквозь ослабленную кислотой блокировку двери, орудуя резаком. Сперва в ней появилась небольшая прореха, которую сразу же заполнили их лица, и спасатели принялись отчаянно отдирать остальное, стараясь сделать проход для Вита. Кто-то из них просунул в отверстие хвост, свесив его наподобие спасательного каната.

Но они опоздали. Израненный подросток перестал шевелиться. Зашипел воздух, выходя из разрывов в эластичной белой коже — словно сдували спасательный плот. Тело Вита съежилось и замерло.

Через секунду хвост спасателя втянулся обратно, а в отверстие просунулось множество глазных стебельков. Штук пять уставилось на Кристофера.

— Это средство предназначено только для обездвиживания, — начал оправдываться он.

Ему не ответили. Старик отшвырнул трость и поднял руки. У них что, нет протокольных программ?

— Теперь я безоружен.

Никакой реакции. Спасатели попятились, лица исчезли.

— Разве вы не арестуете меня? — Он провел ладонью по лицу и с удивлением обнаружил, что оно мокрое.

Тишина. Он взглянул на бугорчатый пол. Разобранная и пустая трость уже не сможет выдержать его вес.

— Эй! Копы! Так вы будете меня выводить или нет?

— Вы находитесь на месте, где произошла смерть, — неожиданно услышал он голос Эммы. — Вам надлежит покинуть помещение и сдаться властям.

— Какого черта? — Он уже открыл рот, чтобы снова крикнуть, но тут до него дошло. Их главная культурная ценность теперь запечатана, отделена от общества системой жестких верований и кровью ребенка. Они оставят тело Вита гнить здесь, рядом с Сущностью, которой тот был столь предан.

Когда прошла еще минута, а за ним так никто и не пришел, Кристофер прилег у основания статуи, расположившись внутри изгиба хвоста. Голова и ноги оказались слегка приподнятыми, и он обнаружил, что такая поза его вполне устраивает. Покрытый мхом пол подарил ему блаженный комфорт, как Вит и обещал.

— Вот и соломка, чтобы на нее упасть, — пробормотал он, устраиваясь поудобнее. Нога все еще побаливала после падения на бугристый пол, а в усталых пятках пульсировала кровь. Он сбросил туфли, пошевелил пальцами в теплом и влажном воздухе.

В бедро упирался последний выступ — камера. Он извлек ее, переключил на режим проекции и стал проецировать кадры на белую изогнутую поверхность статуи. Уорхол. Спенсер. Мальта. Фальшивый Пикассо. Набросок Билла Рейда. А вот и он сам, позирующий для несуществующих внуков. Вит. Погребальный холм. Снова Вит.

— Выражение соответствует дружеской улыбке, — сообщила Эмма.

Кристофер выдрал из уха капсулу наушника и вернулся к картинам.




Перевел с английского Андрей НОВИКОВ


Алексей Калугин



СОВЕТНИК ПО КУЛЬТУРЕ





_{Иллюстрация Владимира БОНДАРЯ}



Вы напрасно надели костюм из шейота. Здесь мы такие не носим.

Вот и началось. Не успел Николай Стверцов ступить на землю Нионы, как ему тут же сделали замечание. И кто — шофер из посольства, приехавший за ним в космопорт!

— Почему? — поинтересовался Стверцов, усаживаясь на заднее сиденье посольского лимузина.

— Не принято, — коротко ответил шофер.

— Странно, — начал было по привычке размышлять вслух Стверцов, но вовремя остановился. Советнику по культуре негоже высказывать свои сомнения шоферу.

Но ведь действительно странно. Изделия из превосходно выделанной кожи (фирменное название — «шейот») являлись основным предметом товарообмена между Нионой и Землей. Выглядела одежда из шейота великолепно, настолько, что ее невозможно было спутать ни с каким другим изделием из натуральной кожи. Костюм из шейота идеально облегал тело, даже у толстяков живот подтягивался и фигура становилась стройнее. Лучшие модельеры изъявляли желание поработать с шейотом, но все как один получали отказ: с Нионы поступала только готовая одежда. Никто так и не смог разгадать, что превращало шейот в уникальный, не похожий ни на что другое материал — свойства шкур инопланетных животных или же особенности технологии, используемой при их выделке. Поставки с Нионы осуществлялись хотя и регулярно, но небольшими партиями, и модники и модницы Земли выкладывали за изделия из шейота суммы, которые в иной ситуации сами назвали бы немыслимыми. Собственно, потому Стверцов и облачился в костюм из шейота — дабы тем самым подчеркнуть связь Земли с Нионой и то, что лично он, Николай Стверцов, новый советник по культуре при посольстве Земли, высоко ценит вклад нионцев в развитие добрососедских отношений и крайне…

На этом мысль Стверцова оборвалась, потому что лимузин остановился возле главного посольского корпуса.

На первую встречу с послом Стверцов явился в том же костюме из шейота, вызвавшем неодобрение шофера. В конце концов, шофер — это только шофер, а посол — личность во всех отношениях незаурядная. Можно даже сказать, легендарная. В свое время именно он, Петроний Криглов, сумел отстоять на переговорах с сидоннами приоритет Земли в проекте «Восхождение» для Нионы.

Сейчас же выражение лица посла не допускало вариантов толкования.

— Простите… — начал неуверенно Стверцов.

— Вас должны были предупредить по поводу костюма, — перебил Криглов.

— Да, но…

— Переоденьтесь!

Уже выбегая за дверь, Стверцов услышал за спиной голос посла:

— На Нионе мы такого не носим.

* * *

Когда, переодевшись, Стверцов вновь вошел в кабинет посла, Криглов встретил его вопросом:

— Какие языки Нионы вы знаете?

— Гаррапский, — замер на пороге Стверцов.

Посол смотрел на новоявленного советника по культуре так, будто ждал продолжения.

— В соответствии с отчетами, гаррапы являются доминирующей расой на Нионе, — голос Стверцова прозвучал так, словно он оправдывался, хотя на самом деле никакой вины за собой не чувствовал. — Я решил, что главным образом мне придется работать с гаррапами.

— Придется, — подтвердил посол, после чего провел ладонью по коротко остриженному затылку. — Однако помимо гаррапов на Нионе живут еще четыре гуманоидные расы: джаззиры, миккопы, шекконары и диммины. Для формирования первоначального этноса гаррапы были выбраны по причине их многочисленности. Кроме того, в силу своего военного превосходства они, скажем так, имели влияние на прочие расы. Гаррапов боялись, с ними предпочитали не конфликтовать. Впрочем, боятся их и сейчас, хотя времена, когда безумные, пьянеющие от одного только вида крови воины-кочевники совершали опустошительные набеги на своих оседлых соседей, остались, хочется верить, в прошлом. Первым этапом проекта «Восхождение» стал перевод гаррапов на оседлый образ жизни. С нашей помощью они возвели посреди серединных степей нечто, отдаленно напоминающее поселок городского типа, получивший название Даш-Шадун. Официально Даш-Шадун является столицей Нионы. Кстати, — снова бросил взгляд на советника Криглов, — как бы вы перевели название столицы?

— Ну, — Стверцов на секунду замялся. — Что-то вроде Катитесь-Все-К-Черту.

— Верно, — согласился посол. — Если придерживаться рамок нормативной лексики, то примерно так оно и звучит. Одно это уже дает представление о том, что представляют собой гаррапы. Но теперь они не грабят, а получают дань со своих соседей. Прочие же расы готовы платить гаррапам, лишь бы кочевники не вторгались на их территорию. Мы же все переговоры с представителями прочих рас вынуждены вести только при посредничестве гаррапов. Кроме того, именно гаррапы поставляют нам изделия из шейота.

— Быть может, — набравшись смелости, спросил Стверцов, — имеет смысл постепенно переносить акцент проекта на представителей других рас?

— Не имеет, — качнул головой Криглов. — Уровень общественного развития у всех рас примерно одинаковый. За исключением шекконаров, которые по сей день живут небольшими племенами, скрываясь от врагов среди болот. Второй этап проекта «Восхождение» заключается в объединении всех рас в единый суперэтнос, основой которого должны послужить гаррапы.

Стверцов с сомнением поджал губы, что не осталось незамеченным.

— Согласен, — посол вновь провел ладонью по затылку. — Не самый лучший путь. Но в условиях Нионы — единственно возможный. Период шаткого мира между расами продолжается чуть более четырех лет. И держится исключительно на авторитете землян, выступающих гарантами мирного договора. Если, не приведи Господь, наш авторитет пошатнется, если нам придется покинуть Ниону, здесь начнется настоящая бойня, война всех против всех.

— Какие причины могут заставить нас покинуть Ниону? — удивленно приподнял бровь Стверцов.

— Сидонны, — коротко ответил посол.

Да, конечно, сидонны. Раса разумных ящерообразных, активно оспаривавшая в Сенате Галактической Лиги право землян заниматься проектом «Восхождение» для Нионы на том основании, что уровень развитии цивилизации сидоннов превосходит земную на пятьдесят две универсальные единицы. Недовольные решением Сената, сидонны ждали малейшего повода, любого просчета со стороны дипломатической миссии Земли, чтобы подать апелляцию.

— Из-за них мы вынуждены работать в режиме постоянного цейтнота. Малейшее нарушение графика равносильно для нас потере контроля над проектом «Восхождение». Между тем ключевым моментом второго этапа является приобщение четырех главенствующих рас Нионы к единым культурным традициям.

— Четырех? — переспросил Стверцов. — Кого вы сбрасываете со счетов?

— Шекконаров, — ответил посол. — Шекконары не имеют мест компактного проживания: отдельные племена, состоящие главным образов из представителей двух-трех поколений одной семьи, всячески избегают встреч не только с чужаками, но даже с представителями своей расы. Поэтому эффективно работать с ними невозможно.

— А что скажут на это сидонны? В соответствии с требованиями, предусмотренными Пактом о Восхождении, проект должен быть рассчитан на представителей всех рас и народов, обитающих на планете.

Посол ответил не сразу. Сначала он медленно поднял голову, положил тяжелый подбородок на сложенные вместе ладони и посмотрел на Стверцова — не то с тоской, не то с жалостью.

— Мне это известно, молодой человек, — устало вздохнул Криглов.

— Но также я знаю, что если нам не удастся реализовать на Нионе проект «Восхождение», то обитающие здесь гуманоиды, наши потенциальные союзники, окажутся под влиянием сидоннов. К чему это может привести, вам, надеюсь, понятно.

Сказать по чести, Стверцов плохо представлял, к каким серьезным последствиям может привести переход проекта из рук землян в когтистые лапы сидоннов. Ну да, государственный престиж. Еще, как уже сказал посол, потенциальные союзники. Военная база в малоосвоенном землянами секторе… Неясно только, кто и с кем собирается воевать — контролирующие сектор сидонны всегда были и остаются военными и стратегическими партнерами землян. Правда, куда ж мы без господ с аксельбантами…

— Как я уже сказал, на Нионе нам предстоит создать единый суперэтнос, в который войдут, по крайней мере, четыре из пяти рас. Мы уже начали работать над созданием единой экономической системы Нионы. А языком и культурой придется заниматься вам, Стверцов. У вас две недели на то, чтобы осмотреться и составить план необходимых мероприятий.

* * *

Две недели могут вместить в себя очень много, особенно если выбрать в качестве средства передвижения скайдер. От шофера Стверцов отказался — он и сам неплохо водил машину. Компанию ему составил проводник из гаррапов.

Что-то сверкает; сверкает опять, ещё и ещё, но что — непонятно. Вперёдсмотрящий ждёт, дожидается — нет, не то, просто восходит над океаном созвездие Гончих Псов.

При первой встрече гаррап произнес длинную фразу, которую Николай расценил, как традиционное приветствие. Однако оказалось, что это было родовое имя гаррапа. Представив, как он станет обращаться к своему спутнику, Стверцов озадаченно прикусил губу. Гаррап же снисходительно похлопал советника по плечу, после чего позволил называть себя просто Шуни. В переводе с гаррапского имя проводника звучало, как Мозоль-Ha-Пятке.

Вот какая-то вспышка, длится несколько минут, увеличивается, повисает на Северном полюсе. Кажется, это оно. Юнга уже открывает рот, готовится крикнуть «свет!», но в последний момент понимает, что это блестит чешуя выпрыгнувшей из-подо льда резвящейся рыбы.

Между землянами и аборигенами Нионы существовали некоторые анатомические различия, но внешне гаррап мало чем отличался от землянина, разве что ростом пониже и в плечах пошире. Лицо у Шуни было круглое, нос слегка приплюснут, глаза широко расставлены, нижняя губа отвислая. Волосы зачесаны назад и обрезаны на уровне плеч. Из одежды на проводнике был только жилет из шейота и здорово смахивающие на плавки короткие шортики из того же материала, поддерживаемые широченным поясом с огромной медной бляхой. На ногах — обувка, похожая на мокасины, тоже кожаная, но уже не из шейота. Довершали костюм кожаные поручи, прошитые петельками, в каждую из которых была вставлена метательная стрелка. Но главным оружием Шуни был большой складной нож с широким изогнутым лезвием; гаррап носил его, заткнув за пояс.

Час за часом проходит; в глазах темнеет; тело немеет, как мёртвое. «Я сейчас упаду», — думает юнга от усталости и онемения. «Не упадёшь», — думает ему в ответ некто незримый. «Это ты, Господи?» — узнаёт Юнг. «Закрой глаза, пусть отдохнут. И увидишь», — учит некто. «Как же я закрою глаза, Господи? Я ведь вперёдсмотрящий!» Но страшная сила наваливается на его веки, опускает их, закрывает ему глаза, как мёртвому.

Проводник поначалу побаивался скайдера, но вскоре освоился и с интересом посматривал в приоткрытое оконце на проносящееся под самым днищем вершины деревьев. В полный восторг приводила Шуни волна, что гнал перед собой скайдер во время движения над водной гладью. Зная гаррапский язык лишь по учебнику, не имея языковой практики, Стверцов опасался, что в общении с гаррапом могут возникнут проблемы. Но оказалось, что Шуни неплохо объясняется по-русски. Коряво, путая безбожно падежи и времена, но все же понять можно. Шуни похвалялся подвигами своих героических предков, при этом врал так, как не снилось даже ирландским сказителям. Поначалу слушать истории Шуни было забавно, когда же пошли повторы, Стверцов переключился на изучение документов, которые прихватил с собой в дорогу. Но все его попытки увидеть картину культурной жизни аборигенов Нионы разбивались о тот факт, что индекс уровня культуры здесь застыл вблизи нулевой отметки.

«Мёртвые сраму не имут», — говорит про себя юнга, расслабляясь, уступая усталости, готовясь сорваться и прикидывая, сколько раз он успеет прочесть символ веры, пока будет падать, пока не треснется сердцем о палубу у ног Госпожи. Сказав это, с удивлением обнаруживает, что мышцы его снова свежи, тело бодро, голова умна, а закрытые глаза — прекрасно видят и океан, и небо. Не видят же они всё мелкое, несущественное, второстепенное. Не видят комет и алконостов, звёзд не видят, созвездий и прыгающих рыб. Только океан и небо, и там, где встречаются океан и небо, — семь золотых зарев. «Вижу! Как я мог перепутать! Свет», — понимает юнга и кричит вниз: «Свет! Свет! Вижу свет!»

А снизу голос капитана Арктика: «Свет во тьме светит? И тьма не объяла его?» — «Так точно! Не объяла!» — «Слава Богу!»

Все расы говорили на разных языках, но при этом ни у одной не было письменности. Даже договоры с землянами заключались в аудиоформате. Все культурное наследие сводится к устным историям вроде тех, что травил с большой охотой Шуни, так ведь это даже фольклором не назовешь. Казалось, прошлое нисколько не беспокоило аборигенов. «Что прошло, то ушло навсегда», — сказал советнику один из миккопов. Никто не заботился о том, чтобы оставить потомкам какие-то зримые напоминания о прежних временах. Когда каждый день приходится думать о еде, тут уж не до песен, не до плясок, не до сказок вечером у костра.

За заревами поднимаются над горизонтом семь крестами осиянных солнечных куполов скита, поднимается плавучая льдина Арарат. Теперь их видно и с палубы корабля.

Стверцов начинал понимать план Криглова. В условиях полунищенского существования, когда населению не хватало порой самого необходимого, а властные структуры внутри общин были в лучшем случае только отмечены, но при этом не, обладали ни малейшей возможностью осуществлять свои полномочия, ни о каком экономическом сотрудничестве между расами не могло быть и речи. Сильный забирал у слабого то, в чем в данный момент нуждался, и хорошо еще, если при этом понимал, что слабому все же нужно что-то оставить, иначе в следующий раз некого будет грабить. Вот и вся экономика. Но то, что ни одна из рас не обладала даже минимальным культурным наследием, позволяло надеяться, что базисные элементы, привнесенные извне, включая единые для всех язык и письменность, послужат основой для их слияния в единый суперэтнос.

Во всполохах молний и бурных, протяжных «урааа» спускается юнга на палубу. Капитан приветствует его, славит, хлопает по плечу, зовёт молодцом, подносит в награду стакан пунша. Юнга пьёт и пьянеет. Госпожа целует его, Жёлтый обнимает, оборотень, не придумав, чем угодить герою, скачет вокруг, попугай неистово порхает над ним, цыгане застенчиво предлагают ему закурить «чем Бог послал».

За десять дней стремительных перемещений с места на место Стверцов успел побывать на территориях обитания джаззиров, миккопов и димминов. Целый день ушел на обследование болотистой низменности, густо заросшей колючим кустарником и высокой, в рост человека, травой, похожей на тростник, в надежде отыскать представителей шекконаров. Шуни сразу же заявил, что ничего у них не выйдет, и оказался прав: им не удалось обнаружить даже следов.

Тут по обычаю начинаются танцы. Все пьют пунш, играют туш на всех, каких только можно, инструментах и пляшут. Начиная с вальсов и менуэтов, доходят потом до твиста, брейка, ламбады, гопака.

— Шекконар хитрый такой, — поглядывая в приоткрытое окно скайдера, качал головой Шуни. — Но все равно глупый.

Госпожа танцует с героем, медведем, рокнролл с первым цыганом, со вторым цыганом цыганочку, собирается потанцевать с капитаном, но не находит его среди празднующих. Она догадывается, где он, идёт в рубку.

Капитан Арктика, совсем один, без попугая, без фуражки стоит перед прибором вечного всевидения. «Он сутулится… С каких это пор? Что с ним? Бедный…» — думает Госпожа.

— Как это? — удивленно спрашивал Стверцов. — Хитрые, но глупые?

— Можно тебя обнять? — спрашивает она.

— Так, так, — быстро кивал Шуни. — Хитрый — уметь хорошо прятаться. Глупый — поймать легко. Приманка нужна.

— Да, — отвечает он, не оборачиваясь.

— Приманка? — еще больше удивлялся Стверцов.

Она обнимает его сзади, шепчет ему на ухо:

— Так, приманка, — Шуни запрокидывал голову назад и старательно скреб ногтями шею. Стверцов уже успел уяснить, что таким образом гаррап выражал свое презрение к тому, о чем говорил. — Лучше — бралан. — Речь шла о домашних животных, стада которых пасли диммины. — Бралана тащить на топкое место, так. Чтобы вылезать не мог. Бралан мекать, шекконар думать: бралан сам на болото пришел. Прибежит мясо есть. Много шекконаров прибежит бралана есть. Шекконар мясо не жарит — сырым ест. Дикий совсем.

— Пойдём потанцуем.

— Мы уже танцуем, — он гладит её ладони.

И в самом деле дикие, озабоченно качал головой Стверцов. Видно, придется для шекконаров отдельную программу разрабатывать.

— Что ты делаешь в рубке? Сегодня Великое утро. Значит — путь чист и прям. Дойдём на самоходе.

* * *

— Да так…

— Ну вот. Потанцевали. Теперь пойдём займёмся любовью. Так ведь принято у людей? Пунш, танцы, секс.

Визит в столицу гаррапов Даш-Шадун Стверцов намеренно отложил на конец путешествия. Поскольку гаррапы были доминирующей расой Нионы, нужно вначале составить хотя бы самое общее представление об остальных. Если бы Стверцов не видел соломенных шалашей джаззиров, задымленных землянок миккопов и сараев, в которых диммины спали вместе со своим скотом, если бы не помотался по болотам в поисках хитрых, но глупых шекконаров, то непременно назвал бы поселок гаррапов убогим. Куча домов, собранных из доставленных с Земли стандартных строительных панелей и раскиданных как попало на огромной площади. Невозможно пройти от дома к дому, не провалившись по щиколотку в жидкую грязь, в которой копошились большие, с локоть длиной и в руку толщиной, белые черви. Стверцов знал, что черви эти насекомоядные, что-то вроде земных лягушек, и все равно старался обходить их стороной — уж очень напоминали они выросших до гигантских размеров опарышей.

— Ты правда хочешь?

— Очень.

Советнику было известно, что в свое время земляне поставили на Ниону партию полностью автоматизированных швейных станков вместе с программным обеспечением. Тому, кто обслуживал такой станок, оставалось только загрузить в приемное устройство несколько отрезков материала требуемых размеров, нажать кнопку «пуск» и спустя какое-то время получить на выходе готовое изделие. И все равно Стверцову трудно было представить того же Шуни обслуживающим один из «умных» станков. Хотя, конечно, глупо оценивать способности человека, исходя из того, как он одет.

— Пошли.

Через три часа Госпожа просыпается в капитанской каюте. Архангела рядом нет.

Дверь, ведущая в резиденцию гаррапского вождя, по совместительству являющегося еще и официальным представителем планеты Ниона, болталась на неумело закрепленных петлях. Зато за дверью в небольшой прихожей гостей поджидали трое здоровенных по местным меркам гаррапов, вооруженных широкими палашами с зазубренными на концах лезвиями. Посматривая с интересом на землянина, охранники перекинулись парой фраз на гаррапском с Шуни, которого, судя по всему, хорошо знали, после чего гостям было позволено пройти дальше.

— Где он опять? — она идёт его искать, завернувшись в плед. Находит. В рубке.

Открыв дверь в следующую комнату, Стверцов замер на пороге, не зная, что делать — ужаснуться или рассмеяться. Большая комната, в типовом доме выполнявшая роль гостиной, выглядела подобно юрте кочевника. Окна завешены тростниковыми циновками, по стенам — оружие, пол застелен звериными шкурами, в центре — обложенный камнями очаг, в потолке, как и положено, прорублено отверстие для дыма. Типичное жилище воина-кочевника — если бы не два инородных предмета: нежно-голубой холодильный шкаф на аккумуляторах и большой плоский телемонитор.

Теперь он сидит перед мониторами на раскладном стуле с загадочной надписью «Михалков». Этот стул Волхов выловил в прошлом году в полынье возле острова Голый. Высушил, отреставрировал и подарил капитану.

— Скажи, наконец, что происходит, — требует Госпожа.

— Гаррап-хозяин живет, как должен жить воин.

— Там, — показывает архангел на правый верхний угол.

Обернувшись на голос, Стверцов увидел улыбающегося гаррапа, ростом едва ему по плечо, с большой головой, росшей как будто прямо из плеч, и заметно выпирающим круглым животиком. Одет гаррапский вождь был так же, как и Шуни, — шорты и жилет из шейота, вот только оружия у него не было.

— Добрый день, — учтиво наклонил голову Стверцов. — Рад знакомству. Я новый советник по культуре при посольстве Земной Федерации на Нионе. Мое имя Николай Стверцов. Можете называть меня просто Ник.

Госпожа смотрит.

— Вон там монитор видишь? Вон тот, рядом с двумя тёмными? — уточняет, тыча перстами вправо и вверх капитан.

— Вот этот? Толстяк на велосипеде? Негр с кошкой? — подходит к экранам Госпожа.

— Чуть дальше, правее и выше? — подсказывает капитан Арктика.

Слушая Стверцова, низкорослый гаррап то и дело кивал, как будто соглашался с тем, что говорил советник.

— Этот? Мальчик? Какой хорошенький! Грустный, как ты. Даже напуган, кажется.

— Велик. Мальчика зовут Велик. Велимир Глебович Дублин. Десять лет ему.

— Так, — еще раз кивнул он, когда советник закончил свою короткую речь. — Ник — понятно. Меня, — он ткнул себя большим пальцем в грудь. — Даш-Даш Катун. Так, — гаррап усмехнулся. — Нужно очень простой имя, или землянин не запомнит.

— И?

Шуни подобострастно засмеялся.

— Он похищен.

— Как жаль!

Даш-Даш Катун глянул на проводника и что-то строго сказал по-гаррапски. Шуни кивнул и присел на корточки слева от двери.

— Проходи, Ник, проходи.

— Ему страшно.

Улыбчивый Даш-Даш Катун учтиво взял Стверцова за локоть и повел к центру комнаты, где возле очага имелось несколько возвышений, покрытых шкурами различной расцветки.

— Бедный…

— По всему судя — ему не выжить…

— Есть будешь, Ник?

— Ужасно, — голос Госпожи дрожит.

— Нет, — отказался Стверцов.

— Он просит спасти его.

— Пить? У меня много разных банок, — гаррап очень старательно, почти правильно выговаривал слова чужого языка. — Банки с напитками, так.