Актер.
— Здесь никто не мог этого нарисовать, — задумчиво проговорил Кадзусе. — Сила притяжения, состав атмосферы и масса других аспектов делают планету непригодной для разумной жизни. Я составил отчет.
– Потолкуйте с ним.
— Ты неправ.
Розенкранц.
Это прозвучало отстраненно и очень тихо, но услышали все. Баркер и Богданов повернулись на голос. Кадзусе закатил глаза. Александр усмехнулся.
– Это можно.
— Неправ, — повторил Мацуме.
— В нашем представлении о разумной жизни… — начал было доктор.
Гильденстерн.
Но бортинженер перебил брата неожиданно резко.
– Но бесполезно.
— Вот именно. Вы все судите о разумной жизни и о жизни вообще в рамках известной вам флоры и фауны. Кто сказал, что в другом мире жизнь должна возникать и развиваться по земной схеме, земным законам? Кто сказал, что наш путь развития единственно возможный?
Розенкранц.
Мацуме говорил непривычно резко и непривычно много. В какой-то момент Александру показалось, что младший японец боится. Как тогда, раньше, когда боялся остаться наедине с самим собой и готов был даже говорить, только бы не быть одному. Так и сейчас он, похоже, болтал, пытаясь заговорить свой страх.
– Хотя возможно.
— Ты судишь о том, чего не знаешь, — не менее резко ответил Кадзусе. — Это не твоя тема. Нафантазировать можно все что угодно, но фантазии надо чем-то подкреплять. Нужен фундамент. Нужны факты. А других данных для анализа, кроме опыта Земли, у нас нет.
Гильденстерн.
Богданов наблюдал за спором в молчаливой растерянности. Даже Кларк притих, не ожидая такого напора ни от Кадзусе, ни уж тем более от Мацуме.
– Но ничего не даст.
— Тише, — примирительно вскинул руку Александр. — Этому спору лет двести, не меньше.
Розенкранц.
— Пусть, — упрямо повторил доктор. — Но иной жизни мы не знаем, равно как и возможности ее возникновения. А человек или любое подобное ему существо не может существовать на этой планете.
– Однако не запрещено.
— Откуда тебе знать? — взвился Мацуме. — А кого тогда ловит Агентство?
Гильденстерн.
— Это отдельная тема, — кашлянул Погребняк, но Мацуме его не слушал.
– Конечно. Мы не в тюрьме. Никаких ограничений не установлено, никаких запретов. Мы – пока что – обеспечили – или обрекли себя – на известную независимость – пока что. Случайности, каприз – в порядке вещей. Другие колеса, конечно, крутятся, но нас это не касается. Мы можем дышать. Можем отдыхать. Можем делать и говорить что хотим и кому хотим, без ограничений.
— А если я скажу, что человек может жить в безвоздушном пространстве, — продолжал давить он.
— На чем основано это заявление?
Розенкранц.
— А если я скажу, что я видел живого человека в открытом космосе. Без скафандра.
– Конечно, в известных пределах.
Кадзусе посмотрел на брата. Тот, казалось, тоже глядит на доктора, но взгляд Мацуме скользил куда-то в сторону, через плечо старшего.
Гильденстерн.
— А ты видел? — озадаченно спросил Кадзусе.
– Именно в известных.
Мацуме поспешно опустил взгляд. О том, кого и где он мог видеть, Александру оставалось только догадываться. Кадзусе ждал. Мацуме молчал. Надо было что-то делать.
Гамлет подходит к рампе и смотрит в публику. Остальные молча за ним наблюдают. Гамлет громко отхаркивается и плюет в зал. Секундой позже он подносит руки к глазам и, протирая их, уходит в глубь сцены.
— Посмотрите на рисунки, — поспешно проговорил Александр, отводя разговор в сторону от скользкой темы.
Розенкранц.
Кларк послушно повернулся к экрану. Богданов, напротив, неотрывно смотрел на бортинженера. Видимо, сейчас, месяц спустя, этот несчастный романтик начал узнавать о своих подчиненных что-то новое.
– Потребность в философской интроспекции – его, можно сказать, главная черта. Что не значит, что он безумен. И не значит, что нет. Чаще всего это вообще ничего не значит. Что может быть и не быть разновидностью безумия.
— А с ними что не так? — нарушил тишину Кларк.
Гильденстерн.
— Вы видите в них что-то знакомое? Характерное для земной фауны?
– На самом деле все дело в симптомах. Многозначительные реплики, мистические аллюзии, перепутанные имена, старания уверить нас, что его отец – это его мать, и тому подобное; отказ от телесных удовольствий, намеки на самоубийство, потеря веселости, боязнь замкнутого пространства, чтоб не сказать – тюрьмы, упоминание верблюдов, хамелеонов, каплунов, китов, ласок, ястребов и цапель – загадки, каламбуры, отговорки; потеря памяти, паранойя, близорукость; миражи, галлюцинации; наскакивание с ножом на стариков, оскорбление родителей, презрение к возлюбленной; появление на людях без шляпы, дрожащие колени, спущенные чулки, вздохи, как у мучимого любовной лихорадкой школьника, – что в его возрасте уже немного чересчур.
— Я не понимаю твоего намека, Алекс. — Кадзусе, наконец, перестал сверлить взглядом брата.
Розенкранц.
Погребняк пожал плечами: мол, чего тут понимать? Включи логику, и все само встанет на свои места.
– И разговаривает сам с собой.
— Саша, а в этой твоей Наске кто нарисован? — заинтересовался Баркер.
Гильденстерн.
Видимо, Кларк первым уловил мысль.
– И разговаривает сам с собой.
— Кондор, обезьяна, колибри, паук, — начал перечислять Александр.
Розенкранц и Гильденстерн вместе отходят в сторону.
— Представители земного животного мира, — в голосе Мацуме проскользнули ликующие нотки.
– Н-да, и чем все это кончится для нас?
— Еще странная фигура, похожая на космонавта в скафандре, — припомнил Александр.
Розенкранц.
— Что тоже вполне вписывается в картину нашего мира, — окончательно успокоился бортинженер.
– Этот актер...
Александр встал и прошел к экрану, присмотрелся к изображению.
Гильденстерн.
— В этих рисунках земные реалии не сильно угадываются. Какие выводы из этого можно сделать?
– Его пьеса рассердила короля...
Он посмотрел на доктора. Кадзусе сидел молча, стиснув челюсти. Видимо, намек не просто уловил. Богданов тоже верно оценил ситуацию и, пытаясь вернуть контроль над происходящим, мрачно хлопнул пару раз в ладоши.
Розенкранц.
— Блестяще! Специалист по тарелкам и инженер спорят с биологом о биологии.
– ...рассердила короля...
«Специалист по тарелкам» резанул ухо. Внутри снова колыхнулась злость на капитана. Следом в который раз проскочила подленькая мыслишка, что ему стоит только пальцем шевельнуть, и Богданов по возвращении отправится в подвалы Агентства, откуда не выйдет уже никогда. Погребняк быстро облизнул губы.
Гильденстерн.
— Мы не спорим, а дискутируем, — сказал он как можно спокойнее. — И диспут не о биологии.
– ...который приказал его арестовать...
— Хорошо, — снова заговорил Кадзусе. — Тогда обратимся к изображениям. Рисунок три похож на стилизованного ископаемого ящера. Динозавры вполне вписываются в земную схему эволюции.
Розенкранц.
— Тупиковая ветвь, — отрезал Александр. — Вымершая ветвь. И были ли зачатки разума у этих ящеров, никто не знает.
– ...приказал арестовать...
— Рисунок четыре. Что-то вроде сухопутного осьминога.
Гильденстерн.
— Тоже явно не гуманоид.
– ...и он бежит в Англию...
— Рисунок семь. Если мы сделаем ссылку на стилизацию, и повернем рисунок на сто десять градусов против часовой стрелки, — японец щелкнул парой клавиш, изображение задвигалось вокруг собственной оси, — мы увидим в этой пиктограмме женскую фигуру. Нет?
Розенкранц.
Он поглядел на брата. Мацуме снова замкнулся.
– На корабле, где встречает...
— Да, — признал Баркер.
Гильденстерн.
— На этом спор можно закрыть? — язвительно поинтересовался капитан у Погребняка.
– Гильденстерна и Розенкранца, везущих Гамлета...
— Можно, — нехотя согласился тот. — Вынужден признать, что эта картинка в самом деле похожа на вашу подружку.
Розенкранц.
Александр говорил совершенно спокойно, зная, куда бьет. Прогнозируемая реакция не заставила себя ждать. Капитан едва заметно вздрогнул, молниеносно меняясь в лице. Уши Игоря вспыхнули красным, в глазах метнулась ярость.
– ...который тоже рассердил короля...
Погребняк жестко ухмыльнулся. Баркер, чувствуя грядущую бурю, подскочил с места, оказываясь четко между капитаном и Александром. Его могучая фигура казалась сейчас несокрушимой скалой.
Гильденстерн.
— Я думаю, всем стоит успокоиться, — примирительно заговорил он. — Мы летели сюда не для того, чтобы устраивать детсадовские свары.
– ...и заколол Полония...
Розенкранц.
— Вы забываетесь, Александр, — не обращая внимания на Баркера, процедил сквозь зубы Богданов.
– ...рассердил короля разными выходками...
— Я прекрасно знаю свое место, — в тон ему, с той же спокойной угрозой ответил Погребняк. — Как и ваше.
Гильденстерн.
— В таком случае, не забывайте, что я в интересах экспедиции имею право в любой момент закрыть вас под арестом.
–.... в Англию. (Пауза.) Так это выглядит.
— И остаться без специалиста по контакту в момент возможного контакта? Вам надоела карьера спейсмена и вы решили ее столь феерически закончить?
Розенкранц (взрываясь).
Богданов стиснул зубы, подался вперед, собираясь сказать что-то. Но перед ним возник Баркер.
– Случайность! Все, что мы делаем, случайность! Боже мой, да неужто мы не имеем права на хоть сколько-нибудь логический ход вещей?!
— Капитан.
В момент произнесения этих слов на корабль нападают пираты. Шум, беготня, вопли: «Пираты!»
— Алекс, перестань, — в свою очередь подал голос Кадзусе. — Это на вас так безвоздушное пространство действует? Сегодня же обоих прогоню через полный курс тестирования.
Все мечутся в замешательстве. Гамлет выхватывает меч и бросается к рампе. Розенкранц, Гильденстерн и актер выхватывают мечи и бросаются в глубь сцены. На полпути сталкиваются. Гамлет снова кидается, на этот раз в глубь сцены; Розенкранц и Гильденстерн – к рампе. Опять сталкиваются. В это время – большая перепалка и крики справа в глубине сцены. Все четверо – Гамлет, Розенкранц, Гильденстерн, актер – устремляются в глубь сцены, восклицая:
Александр обвел глазами кают-компанию. Бортинженер сидел с отсутствующим видом. Капитан был мрачен, едва сдерживался, чтобы не взорваться. Баркер замер перед Игорем и сверлил его взглядом. Напротив Погребняка в такой же позе застыл Кадзусе.
Бей их!
Спасатели недоделанные. Александр расслабил мышцы лица.
К оружию!
— Простите, капитан, — сказал без всякого сожаления. — Погорячился.
Пираты!
Кадзусе облегченно выдохнул.
Сюда!
— Принято, — мрачно отозвался Богданов. И Александр отметил как, подобно японцу, выдыхает Баркер.
На помощь!
— Детский сад, — натянуто усмехнулся Кларк.
Получай!
Напряжение спадало. Будто грозовая туча, порокотав и посверкав молниями, но так и не пролившись дождем, уходила в сторону.
Бей их!
— А разумной жизни тут все равно нет. — Богданов щелкнул кнопкой. Рисунки на экране сменились видом планеты.
Все четверо взбегают наверх, видят нечто, что им не нравится; oстанавливаются в замешательстве; потом бросаются назад к авансцене, спасаясь. Впереди – Гамлет, он прыгает в бочку, что слева. Актер забирается в бочку, что справа, Розенкранц и Гильденстерн влезают в среднюю.
Глизе 581-с повернулась темной стороной. Капитан приблизил картинку, двинул ее в сторону, давая ночную панораму.
Все крышки опускаются.
Там внизу стояла кромешная тьма без единого намека хоть на какой-то огонек.
Свет начинает меркнуть, пока слышится шум сражения.
Тридцать девятый день полета, 09:18. Относительное бортовое время по «Дальнему-17». Глизе 581-с
Шум затихает.
Могучий экзоскелет делал и без того массивного Баркера просто необъятным. Детали скелета металлически поблескивали, превращая человека едва ли не в робота. А огромный бур, что Кларк держал наперевес подобно плазменной пушке, довершал сюрреалистичность картины.
Светлеет.
Средней бочки – с Розенкранцем и Гильденстерном – не видно.
«Экзокостюм геологический усиленный „Бур-1702В“», гласил штамп на плечевой пластине. Великолепное ретро. Так представляли космогеологов в фантастических фильмах прошлого века. Сейчас такой костюм был устаревшей реальностью. Актуальную же действительность представлял широкий спектр робототехники, способной решать самые разные задачи.
Крышка правой бочки поднимается; высовываются головы Розенкранца и Гильденстерна.
Еще в шаттле, когда Баркер только облачался в это безобразие, Александр поинтересовался, почему бы не воспользоваться роботом. В ответ Кларк фыркнул, выказывая тотальное пренебрежение к современному роботостроению, и сообщил, что пока способен что-то делать сам, доверять электронике он не станет.
Крышка другой бочки – Гамлета – поднимается; высовывается голова актера.
Компьютер экзокостюма, по мнению Баркера, вероятно, к электронике никак не относился.
Все видят друг друга и тотчас опускают крышки.
Александр улыбнулся такой избирательности, но спорить не стал. В конечном счете, ведущую роль в этой высадке играл не он.
Пауза.
Вопреки ожиданиям, на этот раз далеко идти не пришлось. Правда, сегодня они сели совсем близко к скалам. Кларк отошел от шаттла не больше чем на километр. Остановился, огляделся по сторонам, прошелся вдоль ближней скалы, поводив по ней зачем-то рукой, хотя сквозь перчатку вряд ли что-то можно было почувствовать.
Крышки медленно поднимаются.
Баркер тем не менее остался доволен, отошел на пару метров и принялся устанавливать бур. Прибор щелкнул ножками зацепов. Кларк выровнял конструкцию, завозился с кнопками предохранителей. Аппарат задрожал, вгрызаясь в породу. Под ногами завибрировало.
Розенкранц (с облегчением).
Звука слышно не было. Звукоизоляция у скафандра была идеальной, а внешние микрофоны Александр отключил, оставив только внутреннюю связь с шаттлом и Баркером.
– Ушли. (Начинает вылезать.) Чуть не задело. Никогда не соображал быстрее.
— Что, ноги не трясутся? — мгновенно напомнил Кларк о своем существовании.
Все трое вылезают из бочек: Гильденстерн насторожен и нервничает; Розенкранц настроен легкомысленно, актер – флегматично. Замечают отсутствие одной из бочек.
— Ты меня с юной институткой не перепутал? С какого перепуга у меня при виде мужика в железе должны ноги трястись.
(Озираясь.)
Кларк весело рассмеялся. Бур вгрызался в грунт с упорством озверевшего кладоискателя.
– А где?..
— Как думаешь, найдем что-то неожиданное? — поинтересовался Александр.
Актер как бы в знак скорби снимает шляпу.
— Скорее, ожиданное, — охотно отозвался Баркер. — Я же брал пробы сверху. Зачастую этого достаточно, чтобы судить о том, что под землей.
Актер.
— Есть предположения?
– Опять одни – остается рассчитывать лишь на самих себя.
— Скорее, уверенность процентов в девяносто.
Гильденстерн (обеспокоенно).
— Тогда зачем мы тут время тратим?
– Что ты имеешь в виду? Где он?
— Чтобы догнать уверенность до знания.
Актер.
— Хватит болтать, — вклинился в разговор капитан.
– Испарился.
В голосе Богданова сквозило недовольство.
Гильденстерн.
— Прошу не засорять эфир и пользоваться рабочими частотами.
– Куда?
— Принято, — за обоих ответил Баркер.
Актер.
Какое-то время не было слышно ничего, только улавливалась вибрация. Александр глазел на голые скалы и откровенно скучал. Чужая безжизненная планета радостных эмоций не вызывала.
– Можно сказать, убийственно повезло. Если это то слово.
Время ползло. Ничего не происходило.
Розенкранц (недоуменно).
— Говорит капитан, — спустя минут десять снова ожил динамик. — Что у вас?
– Убийственно?
— Сверлим, — сказал Погребняк.
Актер.
— Попал в твердый пласт. Пытаюсь забуриться. Контрольное время до выхода на нужный пласт и забора пробы — четверть часа.
– Повезло.
— Принято, — отрезал Богданов. — До связи.
Розенкранц (размышляя).
Снова возникла скучная тишина, а затем сухо, едва ощутимо щелкнуло в ухо. С таким звуком отключается внутренняя связь. Александр напрягся, чуя недоброе.
– Он что, убит?
— Прием, — хрипло позвал он.
Актер.
— Прием-прием, — отозвался Баркер насмешливо.
– Кто знает?
От сердца отлегло. Если с напарником связь есть, это уже хорошо.
Гильденстерн (встревоженно).
— Что происходит? — спросил Александр.
– Он не вернется?
— Ничего. Нарушаю инструкцию. Я их отключил. У нас связь сейчас только с тобой.
Актер.
Погребняк снова почувствовал подступающее напряжение.
– Вряд ли.
— Зачем?
Розенкранц.
— Поговорить хотел. Без свидетелей. Хорош болтать, у нас не так много времени. Если кэп выйдет на связь по графику, то осталось меньше десяти минут. А если ему припрет поговорить с нами раньше, то и того меньше. Наткнется на отсутствие связи, забьет тревогу. Сразу, конечно, к нам не ломанется, благо, мы на виду, но наладка связи будет приоритетной, так что у нас, в любом случае, не больше десяти минут.
– Значит, он мертв. Для нас, во всяком случае.
— Хорошо, — ответил Погребняк, успокаиваясь. — Говори.
Актер.
— Сейчас послушай, сделаешь потом, — заговорил Баркер. — Повернись к скале. Далее налево вдоль скалы шагов пятнадцать. Смотри на высоте плеча.
– Или мы для него. (Отходит и садится на пол сбоку.) Не так уж плохо, а?
— Твоего плеча? Или моего? — уточнил Александр, оценивая взглядом экзокостюм Баркера, благодаря которому нос Погребняка был тому не выше груди.
Гильденстерн.
— Моего. Только не торопись и не привлекай внимания. Капитан чуткий, реагирует на каждый чих. Я пока включу связь. Пройдешься туда-обратно. Потом поговорим. Я сам скажу, когда можно говорить.
– Но он не имел права... Мы должны... У нас письмо... Мы едем в Англию... Письмо для короля...
Александр хотел сказать: «хорошо», — но услышал новый едва различимый щелчок и благоразумно заткнулся. Капитан на связь выйдет вовремя. Значит, на проходки и разговор осталось минут восемь. Но торопиться нельзя.
Актер.
С чего вдруг Кларк решил поиграть в шпионов, было совершенно непонятно, но раз решил, значит, причины были.
– Да, ну что ж, поздравляю вас с прояснившейся обстановкой.
Погребняк неторопливо переступил с ноги на ногу, потянулся. Словно разминаясь, неспешно пошел в сторону, считая одновременно шаги и уплывающие секунды.
Гильденстерн.
На шестом шаге, не поворачивая головы, начал буравить взглядом скальную породу на уровне плеча Баркера, значит — практически у него перед глазами.
– Но ты не понимаешь... оно содержит... у нас были инструкции... Без него все бессмысленно!
Седьмой шаг, восьмой…
Актер.
Ничего не было. Может, не там смотрит?
– Пираты могут напасть на каждого. Просто доставьте письмо. Они пошлют послов из Англии, и те объяснят...
На двенадцатой секунде и девятом шаге он развернулся, мысленно готовясь уже ко второму заходу, но не спуская глаз со скалы.
Шаг, второй…
Гильденстерн (возбужденно, свое).
Сердце заколотилось. То, о чем говорил Баркер, бросилось в глаза сразу. Он и не мог увидеть этого раньше. Ракурс был не тот. А с нового ракурса не заметить рисунок мог только слепой.
– Да нет же, нет же... ты не понял... пираты... все пропало... все пошло прахом... теперь мы нигде... мы дали маху... это полный прах... то есть крах.... а-а-а-а!
Картинка резко отличалась от тех, что они нашли позавчера. Если прошлые рисунки были примитивными и сложными одновременно, то новая пиктограмма была проста до безобразия.
Актер (успокоительно.).
Все также неторопливо Александр вернулся к Баркеру и остановился на прежнем месте в пол-оборота к шаттлу. Земля вибрировала под ногами, заставляя трястись поджилки.
– Ну, ну...
Уже привычно тихо щелкнуло. И тут же заговорил Кларк.
Гильденстерн (почти плача).
— Видел?
– Без него же ничто не может быть решено...
— Да, — кивнул Александр.
Актер.
— Знаешь, что это?
– Ну...
— Свастика. Один из древнейших графических символов. Известен со времен палеолита, позднее унаследован многими народами. Встречался в культурах Египта, Ирана, Индии, Китая, Армении, Грузии, России и прочих, включая культуру индейцев Майя. У большинства древних светлый символ. Олицетворял движение, жизнь, солнце, свет, удачу, благополучие. Само слово в основе имеет два санскритских корня «су» — добро и «асти» — жизнь. Использовался буддистами и джайнистами.
Александр быстро облизнул губы.
Гильденстерн.
— Неплохо. А еще этой символикой пользовались немцы в первой половине двадцатого века. В тысяча девятьсот двадцатом году свастика была утверждена как символ национал-социалистической немецкой рабочей партии и символизировала борьбу за торжество арийской расы. С этим крестиком связана вторая мировая война, концентрационные лагеря, геноцид и еще куча всяких прелестей. Закрытый курс специальной истории. А вопрос тот же, что и в прошлый раз: откуда здесь эта дрянь, и кто ее нарисовал?
– Нас без него не отпустят!
Александр слушал задумчиво. Услышанное было в новинку. История, как и любые другие знания, подавалась избирательно и дозировано. Доступ ко всему, что могло быть вредно или провокационно, не ограничивался, но интерес к такого рода знаниям последние лет сто усиленно размывался. Историку Баркеру было известно то, о чем Погребняк лишь смутно догадывался.
Актер.
– Ну, ну...
— Почему ты это сделал? — спросил Александр, наконец.
Гильденстерн.
– Что же нам теперь делать?
— О чем ты?
Актер.
– Это. (Поворачивается на бок и удобно растягивается.)
— Почему ты пошел на нарушение, отключил связь, показал это мне втайне от остальных? От капитана? Почему?
Розенкранц и Гильденстерн стоят неподвижно.
— Потому что я не уверен, насколько капитану нужно это знать. Капитан крепкий профессионал и хороший человек… Очень хороший. Потому на некоторые вещи он реагирует не как командир, а как человек. А этого нельзя.
Розенкранц.
Голос Кларка сорвался на хрип и оборвался. Баркер хрипло откашлялся.
— И поэтому ты идешь на нарушение?
— У меня в жизни уже была похожая ситуация, — заговорил Кларк. — В пятьдесят четвертом. Тот капитан тоже был больше хорошим человеком, чем хорошим командиром, Саша. Он погиб. Все погибли. Я выжил только чудом и имел потом массу проблем.
– Опять отсрочка.
— Что за история?
Гильденстерн.