«Вавилыч» напрягся, осклабился и выдал по слогам:

— Ян–ка… Ум–ка… Ле–нин… Дай!

— А еще? — Аська так и сияла, явно гордясь.

Вавила провизжал исключительно противным голосом:

— Пiiiво!

В другом углу гостиной, прямо под иконой, сидел на полу скалкс, одетый в джинсы и черную футболку с американским орлом на фоне полос и звезд. Он привалился к стене и тоже потягивал пивко.

Аська вдруг сунула Вике гитару и повисла на шее у Сигизмунда. Зашептала:

— Хорошо–то как, Морж! А? Слушай, пускай вон тот, из угла, спляшет! Скажи Вавиле, пусть, а? Он знаешь как пляшет? Я чуть не обкончалась! Наш реж бы обкончался! Его в театр надо. Морж, дай я тебя поцелую… Морж, а он не вандал, представляешь? Он какой–то другой… Я думала, они там все одинаковые. Их же на первый взгляд не различить, все равно как негров…

— Я негров различаю, — сурово сказал Сигизмунд. — У нас в институте…

— Ну не кобенься, Морж! Попроси, что тебе стоит? А я тебе за это такое скажу! Тако–ое!..

И неожиданно взревела прямо в ухо Сигизмунда:

— Пойдем плясать в Ирландию!!!

Вавила, заслышав знакомые звуки, попытался вновь пуститься в пляс. Но Аська оборвала его.

— Сгинь, Вавилыч! Ты пьян! Пускай этот твой, как его… — Она махнула в сторону скалкса. — Вот он… Сигисмундс, Морж который, — он хочет посмотреть. Вика, зараза, переведи, видишь — Вавилыч совсем осовел, русского языка не понимает…

Вика бросила пару фраз. Вавила просиял ликом и рявкнул что–то скалксу. Тот солидно допил пиво, обтер рот, встал. Тигриной походкой вышел на середину комнаты. Аська, заранее сдавленно хихикая и переступая с ноги на ногу, уставилась на него восхищенным взглядом. Вика вдруг громко икнула.

Скалкс победно огляделся по сторонам, охорашиваясь, расправил плечи. Задрал бородатое лицо к потолку. И неожиданно заорал престрашным голосом. Сигизмунд впервые в жизни понял, что такое «кровь застывает в жилах».

Легкие у скалкса оказались замечательные. Он орал, не переводя дыхания, очень долго. Нескольких зубов у него не хватало, что придавало его разинутой пасти устрашающий вид.

Затем он запел и стронулся с места. Пляска почти мгновенно сделалась оргиастической. Скалкс кружился на месте, размахивая черной гривой, подпрыгивал, поворачиваясь в прыжке, падал оземь и тут же вскакивал, метался взад–вперед. И не переставая пел.

Даже Сигизмунд слышал, что поет он не по–вандальски. Это был абсолютно другой язык. Древний и страшный. Чужие ломаные, скачущие ритмы завораживали.

Тут в дверь позвонили. Кобель очнулся, взлаял, устремился выполнять долг.

За дверью стоял сосед сверху, тот что залил Сигизмунда зимой. Имя–отчество у него еще смешное такое: Михаил Сергеевич.

Сигизмунд с тоской приготовился выслушать совершенно справедливые нарекания соседа по поводу шума и топота. Но Михал Сергеич и сам был изрядно поддавши.

— Вы извините меня… Нет, но вы меня извините. Вы меня извинили? Вы уж меня…

— Да о чем речь, конечно, — с облегчением сказал Сигизмунд. — Вы проходите. Хотите пива?

Сергеич, разом просветлев ликом, переступил порог.

— Вы уж тоже не побрезгуйте… Вот.

В руках он держал две бутылки водки.

Компания встретила новое действующее лицо дружным ревом восторга. Скалкс, весь потный, тяжело дышал посреди комнаты. В его помутневших глазах медленно остывало бешенство.

— Это, — засуетился Михал Сергеич. Пьяный он разительно отличался от трезвого. Трезвый был деловит, пьяный же мельтешил. — Вот, значит.

И выставил бутылки на стол.

Аська коршуном пала на одну из них, ухвалила, поднесла к носу Вавилы.

— Глянь, Вавилыч. Ливизовка. Ну–ка, скажи: вод–ка! Дай!

— Воткадай! — выпалил Вавила.

— Во! Это по–нашему! — обрадовался Михал Сергеич. И к Сигизмунду: — Иностранец, что ли?

— Товарищи из дружественной Норвегии, — пояснил Сигизмунд. — Мы тут их национальный праздник йоль отмечаем.

— Вишь ты, йоль… Слово–то какое… А у меня по–простому, день рождения… Вот только выпить не с кем. А тут слышу — у вас веселье. Дай, думаю…

— Как это — не с кем? — изумилась Аська. — Чтобы в Стране Советов — да выпить не с кем?

Лантхильда вдруг ожила в своем углу. Покачиваясь, завела печальную бесконечную песнь. Вамба, повернувшись, цыкнул на нее исключительно грубо. Лантхильда не обратила на это внимания. Продолжала тоненько выть.

Вамба заговорил с Сигизмундом. Тот — спьяну, видать, — понял. Извинялся Вамба за сестрицу. Мол, и в хузе родимом все так, бывалочи. Как празднество или жертвоприношение там — Седьмое Ноября какое–нибудь местное — пиши пропало: нажрется и голосит.

— Сергеич, — заговорил Сигизмунд с соседом, — а ты в Аликанте был?

— Не довелось, — пригорюнился Михал Сергеич.

— Эх, все у нас впереди! — ободрил его Сигизмунд. — И в Аликанте сгоняем! Под пальмами прошвырнемся. Ананасами рыгать будем!

— Морж, при чем тут Аликанте? — поинтересовалась Вика.

— А, — Сигизмунд облапил Вику и притянул ее к себе, — а это наш прохвессор. Она все знает. Она филолог.

— А иностранцы–то кто будут? Познакомиться хоть с ними, а то неудобно.

— Вон — Вамба. Вавила.

— Совсем по–нашему, смотри ты! — изумился сосед. — Вавила.

Заслышав свое имя, Вавила повернулся и некоторое время созерцал Михал Сергеича. Сосед, крякнув, решительно откупорил бутылку водки.

Вамба оживился. Отвинчивающуюся пробку изучать потянулся. Все–то ему любопытно.

Сигизмунд достал стопки, расставил. Выказывая изрядную сноровку, Михал Сергеич недрогнувшей рукой аккуратно разлил водочку.

— Ну, — молвил он, держа стопку на отлете, — за знакомство, значит, за дружбу, чтоб все были здоровы!

И отправил водку по назначению.

Сигизмунд последовал его примеру. Аська с Викой — тоже.

Вавила проглотил водку бесстрашно и залихватски, после чего вытаращил глаза, поперхнулся и чуть не умер. Вамба нахмурился, опустил в стопку палец. Облизал. Подумал немного. Потом подозвал скалкса, велел тому выпить. Тот заупрямился. Башкой патлатой затряс.

Вавила прокашлялся и бросил Вамбе что–то презрительное. Вамба побагровел. Проорал:

— Во–о–тан!

И заглотил стопку. Ужасно закашлялся.

— Ты заешь, заешь, — сказала Аська, суя ему огурец. — Быстренько закушай. У вас что, и самогонку не варят? Как вы живете–то?

Хрустя огурцом, Вамба победоносно посмотрел на Вавилу.

Михал Сергеич озабоченно оглядывал иностранцев.

— Странно, — проговорил он, — не понравилось им, что ли? Знавал я и норвежцев, жрали за милую душу почище наших…

— Эти с островов, дикие, — сказал Сигизмунд. — Природа у них там нетронутая, лососи…

Глаза Михал Сергеича заволокло пеленой мечтаний. Неожиданно он запел хорошим, сочным баритоном:

— Раскинулось море широко, где волны бушуют вдали…

В углу Лантхильда продолжала выть свое, бабье.

По второй прошло легче. Вавила пытался подпевать Михал Сергеичу. Вамба стремительно косел. Что до Аськи, то она, похоже, чувствовала себя все лучше и лучше. Здоровья в ней явно поприбавилось.

Скалкс не пил. Ему никто не наливал. Точнее, Михал Сергеич пытался вовлечь скалкса, но Вавила с любезной людоедской улыбкой пресек. Мол, нефиг продукт переводить.

Тогда Михал Сергеич, добрейшая, кстати говоря, душа, озабоченно обратился к Сигизмунду:

— А что же те товарищи–то не пьют?

Сигизмунд объяснил:

— Та баба в углу — она беременная. Нечего ей. И без того пива насосалась. А мужик — язвенник.

— Такой молодой! — посочувствовал Михал Сергеич. — Ну что, Борисыч, еще по стопарику?

Сигизмунд поднес стопку к губам, и тут его поднятую руку стиснули чьи–то пальцы.

Вика.

— Пойдем–ка Морж на кухню да покурим, — сказала аськина сестрица.

Сигизмунд отставил стопку.

— Сейчас вернусь, — обещал он Михал Сергеичу.

И проследовал за Викторией на кухню.

— Слушай, Вика, — заговорил Сигизмунд, — я что–то не понял… Ты что, в Рейкьявик не поехала?

— Ага! — крикнула вдруг Вика. — Не поехала!

Виктория явно выпила лишку.

— Как это? — отупело спросил Сигизмунд.

— А вот так — взяла и не поехала. Из–за тебя, говнюка!

— Погоди, погоди… Почему из–за меня?

— И вообще, ты меня теперь должен трудоустроить. У меня здесь работы нет. Тю–тю! Ахнулась моя работа! А у тебя своя контора.

— Да я вообще думаю закрываться. Или перепрофилироваться. В Аликанте…

— А меня не парит, что ты там думаешь. Гуд бай, я блевать пошла.

И, пошатываясь, вышла.

По квартире неслось громкое аськино пение:

— Над цепью Кордильерных снежных гор Летит кондор, Парит кондо–ор, Голодный, зло–о–ой… Пари–ит… …э–э… Парит гондон, Парит гондо–о–он, Порватый, зло–о–ой…

Аське вторил Вавила:

— Гон–дон…

Когда Сигизмунд вошел в гостиную, Михал Сергеич держал за подмышки обмякшего брозара.

— Упал, — пояснил Михал Сергеич, глядя поверх поникшей головы Вамбы. — Давайте его на диван какой–нибудь положим.

Общими усилиями Вамбу сгрузили на тахту в «светелке». Вамба устрашающе захрапел.

— Один готов, — отметил Сигизмунд.

— Вроде, хорошая водка, — сказал Михал Сергеич. — Не бодяжная.

— Вот и я про то. Хорошо идет. Ребята просто непривычные.

Ближе к ночи сосед, совершенно счастливый, просветленный, ушел. Вавила и скалкс дрыхли на полу — напоследок Вавила ухитрился влить в скалкса стопку–другую. Для равновесия, надо полагать.

В комнате Сигизмунда мирно спали Вика с Лантхильдой.

А Аська потянулась и сказала:

— Ну что, Морж, пойдем, что ли, собачку выгуляем?

* * *

Наутро Сигизмунд имел честь созерцать в зеркале собственную похмельную рожу. Мешки под глазами, синяки там же. Бриться не стал. Это была аськина идея. Она проснулась вместе с ним.

— Ой, Морж, ну ты и… Не, все нормально, только не вздумай бриться — так эстетнее…

Герцен. Держи его за руку в воде! (Снова уходит, но встречает Эмму с коляской. Она уже не беременна.) От Георга ничего не слышно? Когда он приезжает?

— Что эстетнее? — сипло спросил Сигизмунд. Голова трещала.

Эмма. Не знаю.

— Образ законченный. Цельный. Сам посмотри.

Герцен. Это с его стороны нехорошо. Без него как-то пусто.

И вот Морж стоит перед зеркалом и любуется. Да. Образ совершенно законченный.

Герцен уходит. Появляется Натали – она на седьмом месяце беременности.

Сигизмунд понимал, что сейчас придется тащиться в супермаркет за кефиром для всей честной компании. Скоро остальные проснутся. Их тоже похмелять надо. Так, сколько народу–то на флэту вписывается?

Hатали. Письма не было?

Сигизмунд начал считать, загибая пальцы. Получилось — семь человек.

Эмма отдает Натали запечатанное письмо.

Взял полтинник, выбрался из дома.

Спасибо. (Прячет письмо на груди.)

Фонари уже погасли, стояло промозглое черно–белое мрачноватое утро. Оскальзываясь на гололеде, Сигизмунд добрел до супермаркета. Пытался контролировать неприятные физические ощущения. Ощущения были еще те. Водку клали на пиво, чудили часов с пяти вечера и до… Ночью с Аськой, пока пса выгуливали, на водку положили еще пивка — по приколу показалось.

Эмма. Если он пишет, когда приедет, вы уж скажите мне.

Вон они, приколы. А в двадцать лет, бывало… И в двадцать два — тоже…

Натали. Конечно.

Оставляя грязные следы на белом полу супермаркета, Сигизмунд направился в «молочный угол». Загрузил в корзину семь пакетов кефира.

Эмма. Если бы вы его любили, вы бы оставили Александра.

Рядом остановился еще кто–то. Сигизмунд украдкой покосился — и вдруг узнал. Видел он этого мужика. И в супере видел — тот еще из–за молока с Лантхильдой едва не поскандалил. И потом, у Аськи. В то утро после страшной ночи, когда пропала Лантхильда. Филолог или историк, кто он там. Хрен разберет.

Натали (отрицательно качает головой). Александр не должен знать. Никогда. Единственный раз, когда он заподозрил, он чуть с ума не сошел. Я была готова на все, чтобы его успокоить.

Мужик был неопрятен и откровенно похмелен. И тоже небрит.

— Привет, — хрипло сказал Сигизмунд.

Эмма. Вы выбрали самое простое. Если бы вы не были в том положении, в каком от вас Георгу мало, так сказать, практической пользы, он был бы сейчас здесь.

Мужик глянул неузнавающе. На всякий случай буркнул:

Натали. Вы не должны унижать себя, Эмма. Вас он тоже любит.

— Привет.

Эмма. Я – почтовое отделение и из милости занимаю ваш второй этаж, поскольку это все, что мы можем себе позволить, – большее унижение представить себе трудно. Но я рада терпеть все это ради моего Георга. Его нельзя было узнать, когда я приехала из Парижа. Он страдал больше, чем я. Если вы не можете сделать его счастливым или исцелить его – верните его мне.

И загрузил в корзину три пакета кефира. С мужиком было все ясно. Еще один флэтодержатель.

Натали. Вы так ничего и не поняли. Все мои поступки – выражение божественного духа моей любви ко всему сущему. Ваш рассудочный подход к этим вещам показывает, насколько вы далеки от природы. Георг все понимает. Он любит вас. Он любит Александра. Он любит ваших детей и моих. Нашей любви хватит на всех.

Гуськом двинулись к кассе. Злая после бессонной ночи кассирша долго рассчитывала — сперва одного, потом второго. Выбрались на снег. Мужик сразу канул в подворотне. В той заветной, с люком.

Входит Георг. Бросает один взгляд на жену, ребенка и беременную любовницу, разворачивается и уходит.

* * *

Эмма. Георг!

— Мама пришла, молочка принесла от бешеной коровки, — обрадовалась бессильная Аська. — Моржик, дай! Ле–нин — вод–ка — дай!

Натали. Георг! (С радостным криком бежит за ним. Эмма за ней по пятам.)

Они взяли по пакету, приложились. Стало легче. Как–то приятнее. По истомленному организму прошел холодок.

В дверях показался Вавила. Выглядел плачевно.

Ноябрь 1850 г

— Я загляну за синеву твоих ленивых глаз!note [3]— пропела Аська. — Иди к нам, Вавилыч. Ты крепкий мужик. На–ка, выпей. Целебный напиток.

В доме кричит новорожденный ребенок. Посыльный и дворецкий, Рокко, вносят букеты цветов.

— Приветикс, — просипел Вавила. И опростал пакет.

Из дома появляются Герцен и Георг, в смокингах, у каждого в руках сигара и бокал шампанского.

Аська с интересом наблюдала за ним. Когда он опустил пакет, осведомилась:

Герцен (поднимает бокал). За Натали и новорожденную Ольгу.

— Ну как? Лучше стало?

Георг. За Натали и Ольгу. Поздравляю!

Вавила поморгал. Подумал. Поприслушивался. В животе у него заворчало.

Герцен. A где Эмма?

— Годс, — резюмировал Вавила. И вдруг озарился внутренним светом. — Иди–на–хер. Ну–у…

Декабрь 1850 г

— Ты че, Вавилыч? Охренел? — возмутилась Аська.

— Иди–на–хер! — повторил Вавила. — Годс!

Там же. Няня вывозит роскошную коляску. Входит Эмма с полуторагодовалым ребенком. Она в состоянии, близком к истерике. Когда ребенок начинает плакать, Эмма продолжает говорить, усиливая голос, так что уровень шума иногда доходит до нелепого. Пока она говорит, Герцен выписывает чек и расписку.

— Морж, чего он, в натуре?

Эмма. Когда мы были в свадебном путешествии, в Италии, Гeopry не понравился местный одеколон, поэтому я выписала из Парижа его любимую марку. Когда заказ пришел в Рим, мы были в Неаполе, а к тому времени, когда его доставили в Неаполь, мы уже вернулись в Рим. И так до тех пор, пока мы не получили его в Париже. Расходы были невероятные. У меня всегда так было с Георгом. Ничто не могло быть слишком хорошо или слишком много. Папа был богат… но революция сделала его бедным, и он обиделся на Георга – это так несправедливо. Я занимала деньги и продала все, что могла, только чтобы не стеснять Гeopra, a теперь и не знаю, к кому, кроме вас, обратиться.

Видно, как уже не беременная Натали, одетая в белое и освещенная лучами южного солнца, позирует для картины.

— А ты чего от вандала ждала, Анастасия? От тебя, небось, и нахватался.

Я знала, что вы мне не откажете, ведь мы все так тесно связаны. Гeopr мне почти не писал, пока я была в Париже. Писала Натали – о том, какой он замечательный, добрый и чуткий человек, как он прекрасно занимается с вашими детьми, какой он очаровательный… У нее такое большое, любящее сердце – в нем, кажется, найдется место для всех.

— Нуу… — поддержал беседу Вавила. И потянулся к аськиному кефиру.

Герцен (протягивает ей чек). Десять тысяч франков на два года.

Аська хлопнула его по руке.

Эмма расписывается в получении, берет чек и уходит с плачущим ребенком.

— Хрена тебе! Это мой!

— Мой.

Январь 1851 г

— Йа! — сказал Сигизмунд. — Миина.

Натали с картиной, для которой она позировала, подходит показать ее Герцену.

— Мой? Миина? Мой.

Герцен. Ах да… куда же нам ее повесить?

И забрал у Аськи кефир.

Натали. Но… это подарок, Георгу, на Новый год.

Аська повисла у Сигизмунда на локте.

Герцен. Конечно, конечно. Как глупо с моей стороны.

— Морж, скажи ему!

Натали. Тебе она нравится?

Но внимание Сигизмунда неожиданно приковалось к футболке, в которую был облачен Вавила.

Герцен. Очень. Если Гервег позволит, закажу копию для себя.

— Погоди, погоди… — Он даже наклонился вперед, рассматривая картинку и надпись под ней. — Это что еще за хренотень?

Натали. Ты сердишься.

— А, это у нас в театре прикалывались, делали… Философские футболки. Телега такая была.

Герцен. На что я должен сердиться?

Футболка и в самом деле была крутая. Спереди красовалась окружность, из которой во все стороны торчали лучи–стрелы. Вроде солнышка, но с векторным устремлением. И надпись: «ЭТО ХАЙДЕГГЕР, ОН ВСЕСТОРОННЕ ПОЛЗУЧ И ЗАКОВЫРИСТ». Сзади же вилась спираль со стрелкой на конце. Текст пояснял: «ЭТО ГЕГЕЛЬ, ОН НЕМНОГО САМОНАДЕЯН, НО КРУТ». note[4]

Натали. Тогда забирай ее себе.

— Сильно, — вымолвил Сигизмунд наконец. — Кто это до такого додумался?

Герцен. Ни в коем случае.

— Понятия не имею, но сильно, правда?

У Натали наворачиваются слезы. Она растерянна.

— Да, сильно, — согласился Сигизмунд.

Натали. Я отношусь к Георгу как к ребенку. Любая мелочь может его расстроить, привести в отчаяние или в восторг. Ты – взрослый человек во взрослом мире, ты не можешь понять эту жажду иной любви в его чутком сердце.

— Сил–но! — вскричал Вавила. — Ле–нин!

Герцен. Пожалуйста, говори проще.

Совместными усилиями пробудили и похмелили Вамбу. Затем — Вику. Лантхильду пока что не трогали — пусть спит. Скалкс неприкаянно бродил по квартире.

Натали. Он на тебя молится, он живет ради одного твоего одобрения, пожалей его.

За завтраком Вика спросила:

Герцен. Натали, загляни в свое сердце, будь честна перед собой и передо мной. Если ты хочешь, чтобы я уехал, я уеду. Мы с Сашей уедем в Америку.

— Кстати, Морж, что ты там вчера про Аликанте бубнил?

Натали на грани истерики.

— Просто так… Вика, а на каком языке там говорят?

Натали. Как ты можешь! Как же ты можешь! Разве это возможно! Ты – мой дом, ты – вся моя жизнь. Благодаря моей любви к тебе я находилась в божественном мире, без этой любви меня не станет, мне придется заново родиться, чтобы хоть как-то жить.

— На испанском.

Герцен. Говори яснее, бога ради! Был Гервег с тобой или нет?

— Нет, на каком–то другом.

Hатали. Если бы ты только мог понять! Ты бы молил меня о прощении за свои слова.

— Ну, не знаю. Может, диалект какой–нибудь. А что?

Герцен. Он взял тебя?

— Да так. Любопытно.

Натали. Я взяла его – прижала к груди, как ребенка.

— Туристическим бизнесом решил заняться?

Герцен. Это поэзия или инфантильность? Я хочу знать: он твой любовник?

— Вроде того. Слушай, а ты с испанского перевести сможешь?

Натали. Я чиста перед собой и перед миром – даже в самой глубине моей души я не упрекаю себя – теперь ты знаешь все.

— Я германист, — сухо сказала Вика. — Кстати, из–за этого и осталась в Питере. Работу потеряла.

Герцен (выходит из себя). Теперь я знаю – что?

Тут Вамба порылся в карманах своей кожаной куртки и вдруг извлек шипастый кастет. Оглядел, одобрил. Надел. Ткнул Вавилу в бок.

Натали. Что я твоя, что я люблю тебя, что мои чувства к Георгу – от бога, если он уйдет – я заболею, если ты уйдешь – я умру! Наверное, это я должна уйти, уехать, – скажем, в Россию на год – Наташа одна способна понять чистоту моей любви.

— Ой, — сказала Аська. — Откуда это?

Герцен. Господи, ты можешь мне сказать прямо – Гервег твой любовник?

— Тебе видней, — отозвался Сигизмунд. — Это ведь вы с Викой одежку притащили.

Натали. Он любит меня, да – он любит меня.

— Точно, — сообразила Аська. — Был у нас персонаж с кастетом. Мэкки–нож, только похуже. Ой, вытащить забыли!

Герцен. Он твой любовник? Ты спала с ним?

— А кастет настоящий?

Натали. А, я, кажется, понимаю. Если он в моем сердце, тебе все равно. Но если в моей постели…

— Ну да, настоящий! Бутафорский некогда было делать. Взяли у одного… А потом его самого взяли, кастет и остался…

Герцен. Именно. Или ты в его, или вы вместе где-нибудь еще.

— Ценная вещь, — одобрил Сигизмунд. Флэтодержатель, блин.

Натали. Александр, Александр, ты ли это, тебе ли, нежному и великодушному, я отдала когда-то свое невинное любящее сердце?

— Ой, Морж, отними у него! Он же вандал! Перемочит ведь нас.

Герцен трясет ее.

Герцен. К черту эту болтовню! Скажи мне, это правда?

— Вика, — обратился Сигизмунд к Виктории, — скажи им, что кастет — это оружие. Оружие при богах нельзя.

Натали падает в слезах.

Вика переговорила с вандалами. Криво усмехнулась.

Значит, правда. Скажи мне! Скажи мне!

— Они говорят, Сигизмунд Борисович, что эта фитюлька — никакое не оружие. Дескать, такое при богах можно.

Натали. Он мой любовник! Доволен?!

Вавила с завистью смотрел на кастет. Вамба легонько ткнул себя шипами в лоб, попробовал кастет на зуб. Покуражившись, спрятал обратно в карман.

Герцен. Спасибо. Этот подзаборник, лицемер, предатель, прелюбодей – этот вор!

— Годс, — сказал он. И ласково улыбнулся Сигизмунду.

Натали. О Господи, что же мы наделали! Бедные дети!

* * *

Герцен. Об этом надо было раньше думать, до того, как ты запачкала всех нас своим пошлым, банальным, мелким развратом. Я уезжаю.

Утренние часы в прояснившееся сознание Сигизмунда назойливо вливалась бесполезная информация о далеком валенсийском городе Аликанте. Сигизмунд узнал:

Натали. Нет – нет! Это убьет его!

— что на 1 января 1996 года в этом городе проживало 276 526 человек, включая женщин, стариков и грудных младенцев;

Герцен. Убьет его? Это даже не роман, это какая-то комедия…

— что расположен сей град аккурат посреди Коста Бланка;

Натали. Я клянусь – он убьет себя. У него есть пистолет.

— что был он последовательно под финикийцами, греками, карфагенянами, римлянами. Знаменитый карфагенский полководец (Сигизмунду решительно не известный) по имени Гамилькар Барка возвел здесь свои укрепления. Их стены до сих пор сохраняются на территории замка Санта–Барбара. (При этом названии Аська хихикнула);

Герцен хохочет как безумный.

— что римский город располагался примерно в 3 км от нынешнего и назывался Люцентум. А?!

Герцен. Если это тот самый, с которым он ходил на войну, ему придется сначала его почистить, а то дуло, наверное, забито грязью.

— что после эпохи германских вторжений сюда пришли арабы. При арабах на этом месте стоял большой город, именумый Аль Лукант. После отвоевания в ходе Реконкисты, город вошел в состав Арагонского королевства.

Натали. Александр, как тебе не стыдно? Я вся в твоей власти, а ты издеваешься над тем чувством, которое вернуло меня к жизни.

Кроме того, Сигизмунд обогатил свою память известием о том, что обсаженная пальмами Эспланада де Эспанья доходит до парка Эль Каналехас.

Герцен. Ну спасибо! Спасибо! А скажи, чем была твоя жизнь до того, как я увез тебя, не дав даже времени переодеться?

Ну, что еще сказать? Церковь Сан–Николас (17 век). Церковь Санта–Мария (15 век).

Натали. Она была мучением. Ты прав, я радостно вручила тебе свою жизнь, она принадлежит тебе, и ты по праву можешь ею распоряжаться, но, пожалуйста, убей меня сразу, а не понемногу. (Рыдая, падает.)

Замок Санта–Барбара. Воздвигнут на 200–метровом скальном основнии. Намного старше города.

Герцен садится рядом с ней и берет ее руки – его ярость прошла.

Археологический музей. С карфагенскими артефактами. И портянками Гамилькара Барки.

Герцен. Ты тогда даже шляпку забыла. (Он дает волю слезам, обнимает ее.) И ты прости меня, прости все, что я сказал. Я не верю в то, что сейчас говорил. Я потерял что-то, о чем даже не задумывался. Самого себя. Точку опоры.

Город известен по сорту вина «Аликанте». Может, лучше винишком торговать? Да нет, здесь наверняка все схвачено.

Входит Эмма.