вобравши в плечи голову от града

тычков, пинков, плевков и оплеух.



Вдруг справа кто-то в санки дал с оттяжкой.

Вдруг слева залепили в лоб ледяшкой.

Кровь появилась. И пошло всерьез.

Все вздыбились. Все скопом завизжали,

обрушившись дрекольем и вожжами,

железными штырями от колес.



Зря он хрипел им: «Братцы, что вы, братцы...»

толпа сполна хотела рассчитаться,

толпа глухою стала, разъярясь.



111



Толпа на тех, кто плохо бил, роптала,



и нечто с телом схожее топтала



в снегу весеннем, превращенном в грязь.



Со вкусом били. С выдумкою. Сочно.

Я видел, как сноровисто и точно

лежачему под самый-самый дых,

извожены в грязи, в навозной жиже,

все добавляли чьи-то сапожищи,

с засаленными ушками на них.



Их обладатель — парень с честной мордой

и честностью своею страшно гордый —

все бил да приговаривал: «Шалишь!..»

Бил с правотой уверенной, весомой,

и, взмокший, раскрасневшийся, веселый,

он крикнул мне: «Добавь и ты, малыш!»



Не помню, сколько их, галдевших, било.



Быть может, сто, быть может, больше было,



но я, мальчишка, плакал от стыда.



И если сотня, воя оголтело,



кого-то бьет — пусть далее и за дело! —



сто первым я не буду никогда!



112



ЛЕРМОНТОВ



О ком под полозьями плачет

сырой петербургский ледок?

Куда этой полночью скачет

исхлестанный снегом седок?



Глядит он вокруг прокаженно,



и рот ненавидяще сжат.



В двух карих зрачках пригвожденно



два Пушкина мертвых лежат.



Сквозь вас, петербургские пурги,

он видит свой рок впереди,

еще до мартыновской пули,

с дантесовской пулей в груди.



Но в ночь — от друзей и от черни,

от впавших в растленье и лень —

несется он тенью отмщенья

за ту неотмщенную тень.



В нем зрелость не мальчика — мужа,

холодная, как острие.

Дитя сострадания — муза,

но ненависть — нянька ее.



8 Е- Евтушенко



113



И надо в дуэли доспорить,

хотя после стольких потерь

найти секундантов достойных

немыслимо трудно теперь.



Но пушкинский голос гражданства

к барьеру толкает: «Иди!..»

...Поэты в России рождались

с дантесовской пулей в груди.



114



* * *



«Но лишь божественный глагол...9

А. Пушкин



Поэзия чадит,

да вот не вымирает.

Поэзия чудит,

когда нас выбирает.



Вот малый не дурак,



валидол сосущий,



в портфельчике несущий



отварной бурак.



Ему сейчас бы мусса



и ромовых баб,



но Муза —



ай да Муза! —

его за шкирку



цап!



И мысли лоб сверлят,

и он забыл о ложке,

и он гигант!



Сократ!

...в апухтинской обложке.



8* 115



И вот не Аполлон —

тщедушный и невзрачный.

Весь как опенок он,

и зыбкий,



и прозрачный.

Но вдруг какой-то свист

в ушах его —



и точка!

И как боксерский свинг,

по морде века —



строчка!



А вот —



валится с ног

шалавая пичужка —

тряпичница,



пьянчужка,

салонный клоунок.

Но что-то ей велит,

и —



как зимою ветки,



бог



изнутри



звенит,



и —



мраморнеют веки.

А вот



пошляк,



шаман,



впрямь —



из шутов гороховых!



Ему —



подай шампань,



116



и баб —



да и не ромовых!

Но вдруг внутри приказ

прорежется сурово,

и он —



народный глас,

почти Савонарола!



Поэзия чудит,



когда нас выбирает,



а после не щадит



и души выбивает.



Но кто нам всем судья?



Да,



для мещан мы «в тлене»,

но за самих себя

мы сами —



искупленье!



117



* * *



В. Корнилову



Предощущение стиха



у настоящего поэта



есть ощущение греха,



что совершен когда-то, где-то...



Пусть совершен тот грех не им —

себя считает он повинным,

настолько с племенем земным

он связан чувством пуповины.



И он по свету сам не свой

бежит от славы и восторга

всегда с повинной головой,

но только поднятой высоко.



Потери мира и войны,

любая сломанная ветка

в нем вырастают до вины —

его вины, — не просто века.



И жизнь своя ему страшна —

она грешным-грешна подавно.

Любая женщина — вина,

дар без возможности отдарка.



118



Поэтом вечно движет стыд,

его кидая в необъятность,

и он костьми мосты мостит,

оплачивая неоплатность.



А там, а там — в конце пути,

который есть, куда ни денься,

он скажет: «Господи, прости...» —

на это даже не надеясь.



И дух от плоти отойдет,

и — в пекло, раем не прельщенный,

прощенный господом, да вот

самим собою не прощенный.



119



* * *