Балавадива сидел за столом. Его дети давно построили собственные дома. Он цедил очередную чашку кофе и рассматривал шахматную доску. Ожившие фигурки вели сражение сами по себе. Из проигрывателя несся джаз-диксиленд, который он всегда любил.

Когда Рика втолкнули на заднее сиденье машины ФБР, он попытался взять себя в руки. \"Думай, — вслух твердил он себе. — Думай, думай\".

Если не считать массивного ритуального кольца, одет Балавадива был как обычный фермер. Он до сих пор вел простую фермерскую жизнь, хотя временами и делал украшения, которые стоили бешеные деньги.

А по роду службы он был верховным жрецом Лука.

Он встал, жестом остановив фигурки и выключив музыку.

— Добро пожаловать, Стивен и Вирджиния, — возгласил священник. — Хотелось бы встретиться по более счастливому поводу, но я все же рад вас видеть. Присаживайтесь.

В отличие от жены Балавадива довольно бегло говорил по-английски. В детстве его клан Оленя разглядел способности мальчика и послал учиться в государственный университет. Когда до этих мест докатилась война, он пошел в партизаны, которые не давали захватчикам спать спокойно. Потом он вернулся домой и стал предводителем всего клана и вершителем всех важных дел пуэбло. Война научила его многому для нынешнего высокого сана.

Хотя Балавадива был на голову ниже меня, а волосы его покрылись паутиной седины, наши руки соединились в пожатии с равной силой. Вот такой он и был: широкое скуластое лицо, две складки у рта, но никаких морщин. А глаза сияли, как два обсидиана.

Глава 25

Его жена приготовила кофе, поставила еще воды и села за ткацкий станок, продолжая прерванную работу. Мне приходилось видеть ее наряд для плясок, и я сообразил, что она мастерит праздничный килт. „Для кого она это делает?“ удивился я.

— Зуни опечалились, узнав о неудаче в Твердыне, — начал Балавадива. — Но хорошо, что никто не пострадал.

Рика отвезли на инсценированный командный пост, который Бюро оборудовало в офисе на окраине города. Стены были увешаны фотографиями его и Розарио, снятыми скрытой камерой. Были там и сделанные с помощью аэрофотосъёмки снимки их дома. В углу громоздились ящики с пометкой \"Эймс\". Бригада Уайзера хотела убедить супругов, что ФБР собрало против них огромное количество улик, и им ничего не остаётся, как во всем признаться. Но Рик не попался на эту удочку. Он отказался отвечать на все вопросы, и ФБР пришлось отвезти его в следственный изолятор Александрии.

Джинни заговорила на его языке. Чуть подумав, он обратился ко мне.

— Ваша дама попросила меня отбросить вежливость в сторону, — пояснил священник. И перестал улыбаться. — Можно и отбросить. Ведь мы друзья. Вам, вероятно, известно, что я не приветствовал движение НАСА против злых духов. Пара наших ребят записалась к ним. Я бы тоже туда пошел, если бы тогда был с вами знаком. Но мои чувства так перемешались, что никакой пользы я бы не принес. А ребята остались.

Через несколько минут на тот же фальшивый командный пост ввели дрожащую от страха Розарио. Джулия Джонсон, агент ФБР, которая провела несколько месяцев, слушая разговоры Эймсов, полагала, что, если Розарио дадут шанс спасти свою шкуру, она сразу же заложит Рика. Главное — с Розарио нужно было разговаривать с добротой и сочувствием, памятуя о том, что она считает себя умнее всех. Любая попытка запугать Розарио просто приведёт ее в безумную ярость. Послушавшись этого совета, агент Джон Хосински начал ласково расспрашивать Розарио о финансах Рика. Розарио заявила, что ничего о них не знает. Она даже не могла с точностью назвать, сколько он получал в ЦРУ. Хосински поинтересовался, откуда к Рику лились рекой деньги. Розарио упомянула о Роберте из Чикаго. Ни Хосински, ни присутствовавшая при допросе Йоланда Ларсон не опровергали ответы Розарио. Вместо этого они вежливо протыкали в них дырки.

— Ну, некоторые считают, что, э-э, наш проект запятнает, э-э, святость Луны, — промямлил я. — Но это не так. Там ведь уже, э-э, живут Создания…

— И вы говорите, что никогда не встречались с этим Робертом из Чикаго? Он никогда не приезжал к вам в гости? Не звонил? Не писал Рику?

— Их открыл брат Вирджинии, — кивнул он. — Да, если нам удастся найти с ними общий язык, это замечательно. И все же я бы хотел, чтобы первый полет проходил где-нибудь в другом месте. Здесь так много грубых, болтливых, жадных… — Он поднял руку. — Нет, я не нападаю на вашу культуру, Стивен. Все человечество благодарно ей за Конституцию Соединенных Штатов и Билль о правах. Но ничто не совершенно под луной, и ваши соотечественники способны испоганить все, к чему дотянутся.

Розарио начала путаться в своей собственной лжи. Агенты указали ей на противоречия в ее ответах. Наконец Розарио объявила, что устала от этих игр.

„Нет, — подумал я, — только не мирную пустыню и гармонию между ее обитателями!“

— Рик работает на русских, — выдохнула она.

Из сентиментальной задумчивости меня вывела Джинни.

— Сэр, я уже говорила об этом раньше, скажу и сейчас. Вы тоже человек. Как и ваши предки. Когда-то анасази жили на севере, они губили окружающую природу, распахивали луга и сжигали леса. Войны, охота на ведьм, рабовладение, пытки. Они забивали больше животных, чем могли съесть, из чистого азарта. И все это задолго до того, как в Америку приплыли белые. То же самое было в Европе, Африке и Азии.

То, что произошло в течение следующих нескольких часов, остаётся спорным. Позже Розарио будет утверждать, что Хосински и Ларсон солгали ей. «Они твердили: \"Для вас самое главное — вернуться к сыну. Как только это закончится, все будет хорошо, вы возвратитесь к нему\". И я им поверила! Я решила, что меня отпустят. Помогая им, я не знала, что против меня выдвинут обвинения».

— Слов нет, — пожал плечами Балавадива. — Но вы понимаете, что я хотел сказать.

— Конечно, но насчет последнего — „слов нет“!

ФБР будет настаивать на том, что его агенты не обещали Розарио никаких благ. Поскольку ни один из допросов не записывался на магнитофон, не осталось никаких свидетельств. Единственное, что сохранилось — это протоколы, которые вели два агента ФБР, но впоследствии они представили их на суд в приглаженном виде. Розарио будет доказывать, что в этих протоколах ее слова искажены: \"Он (Хосински) задаёт мне вопросы, но делает это так коварно, что как бы одновременно сам на них отвечает. Потом он записывает свои, а не мои ответы\".

— У нас кое-кто считает, что полет в космос можно организовать быстрее и без шумихи, — намекнул я.

Сначала Розарио сообщила агентам, что впервые узнала о том, что Рик — шпион, в 1991 году. Затем она изменила эту дату — в 1992 году. \"Он (Хосински) записывает, что это случилось в 1991 году, потому что так ему удобнее — это более ранняя дата. Я говорю ему: \"Нет!\", и тогда он пишет: \"в 1992 году\", но при этом подаёт это так, будто я солгала, а не забыла эту дату\".

— Вирджиния рассказывала мне кое-что о вашей… операции „Луна“, кажется, так называется ваш проект? И насколько он выполним?

— Не особо, — признался я.

По словам Розарио, где-то в середине дня, после того как агентам поступил телефонный звонок от команды ФБР, обыскивающей дом Эймсов, их отношение к ней изменилось. Группа обыска обнаружила столько компрометирующих улик, что для осуждения Рика федеральным обвинителям больше не требовалась помощь Розарио. \"Неожиданно мне заявляют, что я должна встретиться с прокурором (Марком Халкоуэром), — с горечью вспоминала Розарио. — Они говорят: \"Это имеет для вас огромное значение\". Я спрашиваю: \"Почему?\" А они мне: \"Потому что именно он решит вашу судьбу\"… Потом входит этот мерзкий Халкоуэр. С виду такой обходительный — не придерёшься… Но я сразу поняла, каков он на самом деле — противный, невоспитанный тип, который считает себя пупом земли\".

— Это к делу не относится, — отрезала Джинни. — Вы же не хотели, чтобы Койот погубил проект „Селена“?

Халкоуэр сообщил Розарио, что собирается выдвинуть против нее обвинение в пособничестве шпионской деятельности Рика. \"вы не имеете на это права! — огрызнулась она. — Я ничего не сделала!\"

— Не хотел, — тихо ответил Балавадива. — Но это вполне могло прийти ему в голову.

„Золотая голова, — подумал я, — но досталась полубогу“. Иногда, будучи в хорошем расположении духа или если его привлекала награда, Койот творил настоящие чудеса и помогал людям. Но чаще он влезал во всякие неприятности, даже погибал, но постоянно возвращался к жизни снова. Что же он узнал, что постиг там, за гранями смерти? Он был великим притворщиком и фокусником. Но фокус может и не удаться. И черный цилиндр волшебника извергнет не кролика, а смерть с косой.

Официальная версия о том, что произошло в тот понедельник, отличается от рассказа Розарио. Решение преследовать ее в судебном порядке было принято задолго до ареста. В протоколах ФБР не упомянуто ни о телефонном звонке от группы обыска, ни о словесном поединке между Розарио и Халкоуэром. Зато в записях цитируются слова Розарио, поблагодарившей двух агентов ФБР за \"доброту\", с которой они отнеслись к ней во время допроса.

— Прошлой ночью, когда он помешал взлету, — сказала Джинни, — ему помогали чужие Создания.

Священник поморщился.

Как бы то ни было, вечером, где-то в начале шестого, Розарио отвезли в тот же изолятор, что и Рика. Она сразу же сцепилась с тюремной охраной. \"Одной из надзирательниц оказалась белобрысая толстуха. Она была похожа на корову и бранилась, как извозчик, — жаловалась Розарио позже. — Там было полно ужасных, грязных, омерзительных людей, от которых разило перегаром. Всех их должны были посадить в тюрьму… И эта женщина говорит, что мне нужно сесть рядом с этими мужиками, которые так и буравили меня глазами… Я говорю: \"Не хочу с ними сидеть!\" А она мне: \"Тебя не спрашивают, хочешь или не хочешь. Отправляйся куда сказано\". И вы представляете, меня продержали там больше двух часов! Два с половиной часа — и все это время те мужики не сводили с меня глаз!\"

— Знаю. От них воняло злом.

— Вы знали? — воскликнул я. — Откуда?

До Рика, находившегося в соседней камере, доносились жалобы Розарио. Он заплакал. «Я все думал: \"Какой же я был дурак, что не смог этого предвидеть!\" Оглядываясь назад, я понял, что сигналов опасности было великое множество. Я прокручивал в голове все то, что должен был сделать. От самоубийства меня удерживала единственная мысль: — \"Нет, ты должен помочь Розарио и Полу. После этого можешь покончить с собой, но не сейчас — ещё рано».

И тут же сообразил, что сморозил глупость, но Балавадива, и глазом не моргнув, ответил на вопрос:

— Мы поднимались на Дова Йаланне и проводили обряд. Я сам почувствовал изменение магических потоков. И кое-что понял.

Джинни вцепилась в край стола.

Александр Иосифович Лысенко, резидент в российском посольстве в Вашингтоне, услышал об арестах утром в четверг и сразу же отправил срочную телеграмму Евгению Примакову, который в то время был директором российской Службы внешней разведки (СВР). Еще накануне Лысенко заподозрил неладное. Один из его подчинённых увидел метку, сделанную мелом на условленном месте, которое русские использовали для связи с Людмилой. Людмиле было велено изменить условный знак. Сначала каждый раз, когда ему было нужно воспользоваться тайником, он чертил на почтовом ящике горизонтальную линию. Но с недавнего времени СВР изменила эту линию на вертикальную. Лысенко знал, что Людмила славится своими глупыми ошибками. Однажды шпион начертил сигнал не легкостирающимся мелом, а белым карандашом. Офицеру СВР пришлось потратить несколько минут, смывая карандашную метку растворителем и бумажными салфетками. Вполне вероятно, что Людмила просто-напросто снова все перепутал.

— Я так и знала! Потому и прилетела сюда.

— Попросить зуни о помощи?

Но, с другой стороны, это могла быть ловушка. Не исключено, что где-то неподалёку от этого места засели агенты ФБР, чтобы сфотографировать и задержать любого, кто туда придёт. СВР должна была ответить на оставленный Людмилой знак в день его появления, но Лысенко не знал, что делать в этой ситуации, поэтому не сделал ничего. Узнав во вторник об аресте Рика, Лысенко понял, что поступил правильно. Хотя ему никогда не сообщали настоящее имя Рика, он был уверен, что пойманный шпион — это Людмила.

— Прежде, чем сюда явится тупоголовое правительство и станет требовать, добавил я.

— Ну и глупо с их стороны. Можешь так им и передать. — Балавадива испытывающе оглядел нас. — Для вас, друзья мои, я сделаю все, что в моих силах. Нет, мне не хотелось бы знать, что еще кто-то может пострадать. Хотя меня не волнуют ни проекты, ни карьера, я согласен. А пока нам нужно поскорее спасти Койота, пока он не погиб окончательно… Если, конечно, сможем. А мы не сможем, когда нам в спину будут дышать федеральные агенты, бюрократы всех мастей и журналисты. Не могли бы вы намекнуть об этом кое-кому в верхах?

Горизонтальная линия действительно была ловушкой, устроенной ФБР. Джим Милбурн из ФБР знал, что СВР выбрала почтовый ящик в качестве места для постановки сигнала, но не подозревал о том, что он был изменён на вертикальную линию. В результате утром в понедельник ФБР пометило ящик и в течение 24 часов держало арест Рика в тайне, сделав последнюю попытку поймать сотрудника КГБ во время встречи с Риком.

— Постараемся, — пообещала Джинни.

Вайуатитса встала, заново наполнила наши чашки кофе и вернулась к станку. По поводу этого килта меня все сильнее раздирало любопытство. Какое-то время все молчали.

Балавадива пристально посмотрел на Джинни. Та не отвела глаз. Молчание затянулось. Стал слышен уличный шум и болтовня, но словно откуда-то издалека. Свет, льющийся из окон, померк, в комнате потемнело.

Новость об аресте Рика поставила на уши всю Москву. Директор Примаков сразу же позвонил генерал-лейтенанту Вадиму Кирпиченко, который в то время возглавлял группу советников в СВР. Отношения, связывавшие двух мужчин, были по-своему уникальны. Будучи резидентом КГБ в Каире, Кирпиченко уже хорошо знал Примакова, тогда ещё простого советского журналиста. В начале 70-х Примаков предупредил Кирпиченко о том, что Египет вот-вот разорвёт свои тесные связи с СССР, но Кирпиченко ему не поверил. Когда Примакова назначили директором СВР, он в шутку напомнил Кирпиченко об этом инциденте во время их частного разговора. В 1985 году бывший директор КГБ Владимир Крючков поручил именно Кирпиченко вести дело Рика, когда тот впервые предложил им свои услуги в качестве шпиона. И Примаков, и Кирпиченко знали, что обнаружение \"крота\" КГБ в ЦРУ неизбежно нанесёт серьёзный урон российско-американским отношениям. Они поехали в Кремль на аудиенцию с Борисом Николаевичем Ельциным. В то время президент России был вовлечён в жёсткую перебранку с парламентом по поводу амнистии нескольким из его злейших врагов — главарей мятежа против его правительства, со времени которого прошло всего лишь четыре месяца. Ельцин разозлился. Меньше всего ему нужен был очередной кризис. В скором времени Ельцину сообщили, что президент Клинтон собирается направить ему официальную ноту протеста и послать в Москву двух офицеров ЦРУ. Они должны были задать официальным лицам из СВР вопросы относительно человека, которого средства массовой информации США окрестили \"самым вредоносным предателем Америки\". По дороге обратно в штаб-квартиру СВР Примаков повернулся к своему другу и советчику.

— Тебя ведь волнует не только общее дело, правда? — наконец пробормотал он.

— Что будем делать? — спросил он.

Она покачала головой.

— Искать, — буркнул Кирпиченко.

— Нет. Наше дело тоже.

У меня по спине прошел мороз.

Настал черед СВР выяснять причины ареста одного из своих шпионов.

Когда священник снова заговорил, голос его звучал спокойно и размеренно, словно благословение:

— По крайней мере, нам повезло с временем года. Большой летний Танец Дождя уже позади, так что до октябрьского Танца Кукол ничего особенного не предвидится. Понятно, что все приготовления должны быть закончены до Шалако.

Рано утром во вторник Рика и Розарио втолкнули на заднее сиденье машины судебного исполнителя США и отвезли в здание федерального суда Александрии для предъявления обвинения. Это было их первое свидание с момента ареста. «мы были в истерике, — вспоминал Эймс. — Я твердил: \"Прости меня. Прости меня\". Розарио призналась, что ФБР хитростью заставило ее сделать какое-то заявление. Я сказал: \"Это не имеет значения. Все будет хорошо\"».

Я знал, что для зуни этот зимний праздник не менее значим, чем для христиан Пасха, а для иудеев — Йом Кипур. И готовятся к нему так же основательно и загодя, как новоорлеанцы ко вторнику на Масленой неделе — Марди Грас.

— Но месяц-другой я буду полностью свободен, — продолжил Балавадива. Поскольку он всегда упоминал о помощниках, то на этот раз, видимо, он решил, что сам будет заниматься поисками и… колдовством. Как верховный жрец, он распоряжался такими силами и мощью, что другим и не снилось. — Давайте сравним наши наблюдения и, ради всего святого, будем честны и открыты. Потом решим, что именно касается нашего дела.

Их ожидала толпа репортёров. В крошечном зале суда Халкоуэр кратко изложил суть дела, возбуждённого правительством, судье США Бэрри Р. Порецу. Рик чувствовал, что должен что-то сказать, но не знал что. Заседание продолжалось всего несколько минут, после чего Рика и Розарио снова отвезли в изолятор. В 7 часов вечера надзиратель сообщил Рику, что к нему пришёл его адвокат. Правительство заморозило все банковские счета Рика и Розарио, так что они не могли нанять собственных адвокатов. Им пришлось довольствоваться теми, которых выбрал для них суд, и Рик волновался, что им с женой дадут парочку неопытных защитников. Но когда он увидел своего посетителя, все его страхи испарились.

Совещание продолжалось несколько часов. Временами он переходил на родной язык. Священник и Джинни извинялись. но в английском не всегда находились подходящие слова и определения. Ну, когда рассказ подошел к тому, что я обнаружил, пока был в волчьем обличье, им пришлось верить мне на слово. Потому что я никак не мог объяснить, каким образом я узнал то, что узнал.

В конце концов Балавадива мрачно подытожил:

— Меня зовут Плато Качерис, — представился тот.

— Неизвестно, как именно Койот сошелся с Созданиями, которые стремились провалить полет на Луну. Притом, возможно, сам он не предполагал, что все закончится катастрофой. Скорее всего, он просто возмутился, что кто-то вторгся на его территорию, и не устоял перед искушением устроить нарушителям сладкую жизнь. Создания сумели быстро и незаметно ослабить защитные чары, ведь заклинания были направлены против местной или европейской нежити. Похоже, твой феврун прав, и в большинстве своем это были китайские демоны. Зуни ничего о них не известно. А что касается духов, тут мы на высоте. Нет, узнать имя Создания, которые сопровождало… шэня, я не могу. Но признаки слишком явственны и, честно говоря, пугающи. — Его рука сжалась в кулак. — Никогда еще я не ощущал злобы такой силы.

— Я не знал, где взять адвоката, и смотрите-ка, получил Плато Качериса! — отозвался улыбающийся Рик.

— А человек, который их встречал?

Он узнал Качериса по телевизионным выпускам новостей и фотографиям в газетах и журналах. Этот 64-летний адвокат считался одним из лучших в федеральном округе Колумбия. Во время уотергейтского скандала он представлял интересы бывшего генерального прокурора США Джона Митчелла; во время ирангейтских событий — секретаря Оливера Норта Фоун Холла. Он защищал многих богачей и знаменитостей, включая жену Джека Кента Кука, владельца футбольной команды \"Вашингтон ред скинс\". Час работы Качериса стоил 400 долларов. В качестве адвоката, назначенного судом для Рика, он должен был получать всего 65 долларов в час, но когда судья Порец попросил Качериса представлять Рика, адвокат согласился, не раздумывая. Одной из причин была бесплатная реклама. Кроме того, Качерис обожал безнадёжные дела. Он занимался юриспруденцией уже 40 лет, и самыми лучшими его воспоминаниями были судебные процессы, которые он выиграл, совершив невозможное.

В голосе Джинни послышалась боль, и я стиснул ее пальцы. Она крепко сжала мою ладонь.

— Не знаю, никто из нас не знает, — чуть спокойней ответил Балавадива. Сны, которые пригрезились нам на скале, указывали, что это мог быть кто-то вам близкий.

В тот день Качерис зашёл в суд, чтобы ознакомиться с обвинениями правительства против его нового клиента.

— Запах, который я почуял… Нет! — Я замотал головой. — Слишком слабый, почти выветрившийся. Тем более что там применили заклятие, чтобы сбить нас со следа.

Дела у Рика обстояли неважно, и Качерис почувствовал себя в своей стихии. Пожимая руку своему клиенту, он внимательно его изучал. Его удивило кажущееся спокойствие Рика. Большинство ответчиков, даже те, кто сам был юристом, после ареста проявляли все признаки \"тюремного шока\". «Рик полностью сохранял самообладание, — позже сказал Качерис. — всем своим видом он словно говорил: \"Я ожидал этого. Теперь это случилось, и мне нужно с этим справиться\". На себя ему было плевать. Он был одержим идеей, что должен сделать все, чтобы спасти Розарио».

Джинни и Балавадива переглянулись.

— Пожалуй, мне следует заняться этим, — быстро сказала она. — А вы, сэр?

Не дожидаясь вопросов, Рик признался, что был \"кротом\" КГБ. \"всю оставшуюся жизнь я проведу в тюрьме, — сказал он, — но мы не можем позволить им наказать Розарио за мои ошибки\".

— Мы с товарищами сделали все, что в наших силах. Придется просить помощи со стороны.

— Откуда? — прошептала она. — И у кого?

В тот же вторник Розарио встретилась со своим адвокатом Уильямом Б. Каммингсом. Уступая Качерису в шике и популярности, он тоже имел хорошую репутацию. 54-летний Каммингс в 70-е годы занимал должность прокурора США в Северной Вирджинии и, как и Качерис, в прошлом уже участвовал в судебных процессах над шпионами. Каммингс был единственным адвокатом, которому за последние годы удалось добиться оправдания ответчика, обвиняемого в шпионаже. Он выиграл процесс над Ричардом Крэйгом Смитом, отставным офицером разведки, в 1984 году обвинённым в шпионаже в пользу русских.

— Например, у Небаятумы. Он много где бывал, многое видел, а его флейта способна развязать самые молчаливые языки. — Балавадива помолчал. — А может, попросить Водомерку? Нет, рано. Если я вообще рискну на такой шаг… Я отправлюсь в пустыню, Вирджиния, и займусь поисками. Все, что мне остается, это искать.

— Как и нам.

В 1967 году Качерис был защитником Герберта У. Бекенхаупта, сержанта военно-воздушных сил, осуждённого за продажу Советам военных секретов. ФБР поймало его благодаря донесениям генерала ГРУ Дмитрия Полякова (Топхэта). Теперь Качерис стал адвокатом \"крота\" КГБ, который заложил Полякова Советам и был виновен в его гибели.

Они пожали друг другу руки.

— Хорошо, — невесело усмехнулся Балавадива. — И куда вы направите свои стопы? Может, останетесь на ленч?

В течение нескольких следующих дней Качерис и Каммингс изучали улики. В результате обыска, произведённого в доме Рика, были обнаружены десятки компрометирующих записей. В особенности Качериса беспокоили два документа. Во-первых, письмо на девяти страницах, переданное Владом Рику в Риме. В нем упоминалась сумма в 2,7 млн. долларов, которую КГБ либо заплатил ему, либо держал для него в Москве. К письму прилагались фотографии участка земли, отведённого для будущей дачи Рика. Второй документ, выдававший Рика с потрохами, представлял собой копию письма от 17 декабря 1990 г., которое Рик написал КГБ. В нем он предупредил русских о том, что Пролог является внедрённым \"кротом\" ЦРУ. Этих двух документов было достаточно, чтобы доказать, что Рик шпион. Первый подтверждал, что русские платили Рику огромные суммы наличными. Второй объяснял, почему. Естественно, Качерис не подозревал о том, что Пролог был двойным агентом. Если бы он это знал, то мог бы заявить, что записка Рика о Прологе ничего не значит. Как можно было обвинять Рика в том, что он предал двойного агента? Однако никто в правительстве не сказал ни Качерису, ни средствам массовой информации правду о Прологе. Некоторые агенты ФБР даже высказывали предположения, что Пролог был арестован и расстрелян. На основании того, что ему удалось узнать, Качерис сообщил Рику, что у него нег практически никаких смягчающих обстоятельств. Тем не менее он рекомендовал Рику заставить правительство привлечь его к суду. В запасе у Качериса оставалось несколько юридических манёвров, которые он мог применить, и он знал, что ЦРУ не захочет, чтобы его внутренние дела обсуждались на открытом судебном процессе.

Я так и не понял, было ли это простым дружеским приглашением или местным обычаем, но Джинни поблагодарила его и отказалась. И хотя она ничего не добавила, я понимал, что занимало сейчас все ее мысли. Балавадива не настаивал и проводил нас сердечным напутствием.

Рик заупрямился. Он боялся, что министерство юстиции накажет Розарио, если он откажется признать себя виновным и не пойдёт на сотрудничество с властями.

Мы взяли курс прямиком на Галап.

— Вы делаете огромную ошибку, — предостерёг его Качуре. Если он хочет помочь Розарии, то должен быть с правительством пожёстче, делая вид, что ее судьба ему безразлична. Рик смутился. Когда после вынесения обвинения его и Розарио выводили из здания суда, Рик обронил несколько слов агенту ФБР.

— Давай залетим к Уиллу, — предложила жена.

— Я должен был что-то сделать для Розарио, — сказал он Качерису, — потому заявил этому парню: \"Знаете, я, правда, хочу во всем с вами сотрудничать в вашем расследовании. Я готов на все, лишь бы помочь моей жене\".

— И что мы ему скажем?

— Пока немного. Я сама поговорю с ним. С одной стороны, просто хочу его увидеть, потом обрисовать ситуацию в новом свете, поболтать… и заверить, что мы не забыли о нем.

Качерис поморщился.

— И не забудем, — ответил я и сжал ее руку.

— Я знала, что ты так скажешь, Стив.

Пока Рик и Качерис разрабатывали свою стратегию, Розарио и Каммингс встречались в другой комнате изолятора. В отличие от Рика, Розарио была так подавлена, что пришлось вызвать для нее психотерапевта. Большую часть времени Каммингс пытался открыть ей глаза на происходящее. Розарио твердила, что не сделала ничего плохого. Она утверждала, что ее обвиняют потому, что она из Колумбии и Халкоуэр и агенты ФБР питают к ней личную неприязнь. \"Сейчас я понимаю, что наши совместные беседы — между Каммингсом, Плато, Розарио и мной — были сплошной катастрофой, — позже сказал Эймс. — Смятение, гнев и страхи Розарио усугубляли моё собственное чувство вины и мою пассивность. Поскольку разговор все время вертелся вокруг участи Розарио, Плато было практически нечего сказать… Главную роль пришлось играть Каммингсу. Он тратил почти все время, пытаясь показать Розарио нашу реальную ситуацию, а также объяснить ей, насколько весомы обвинения правительства против неё. Ей нужно было как-то противостоять этим обвинениям, а не просто настаивать на своей невиновности, чего ей, собственно, и хотелось\".

— А как же еще? Скорее небо рухнет на землю, чем Уилл совершит злое дело.

— Так-то оно так, — пробормотала Джинни и умолкла. Я почувствовал, что она не хочет продолжать разговор. Мы молчали и наслаждались видом с высоты. С востока наплывали приветливые белые облачка.

Розарио обвиняли в \"заговоре с целью совершения шпионажа\". Обвинение утверждало, что она нарушила закон, предоставив Рику \"советы и поддержку\", которые помогали ему в шпионской деятельности в пользу КГБ. самыми весомыми уликами против неё были магнитофонные записи, сделанные ФБР с помощью спрятанных в доме микрофонов.

Впереди, на краю широкой долины показался Галап. Сверху он напоминал расправленное крыло летучей мыши. Мы юркнули сквозь потоки транспорта, как змея через изгородь, так что я и испугаться не успел. Дом Уилла находился в старейшей части города, густо заросшей деревьями. Мы начали спускаться.

Джинни зарычала, и „Ягуар“ пошел в крутой разворот. Я посмотрел на маленький домик и выругался. Рядом с ним стоял целый лес метел, и среди них виднелся „Лендровер“-ковриолет, который нельзя было не узнать.

ФБР уже обнародовало расшифровки некоторых разговоров, которые, по его мнению, были наиболее компрометирующими. В ходе этих бесед Розарио обсуждала с Риком тайники и его встречи в Боготе с КГБ. Розарио настаивала на том, что ее замечания Рику не были мотивированы намерением помогать ему в шпионаже. В действительности она пыталась защитить себя и сына от опасности, которую навлекал на них ее безрассудный муж. В конце концов, кто лучше нее знал, каким неосмотрительным и рассеянным подчас бывал Рик?

Значит, ФБР уже здесь.

— Может, они просто беседуют? — промямлил я.

Рик предложил Качерису и Каммингсу потребовать расшифровки всех магнитофонных записей. \"Если вы прослушаете все разговоры, то услышите, как Розарио ругает меня за то, что я делаю\", — заверил их Рик.

— Такой толпой? Скорее, расследуют, — бросила она.

— Но… Не лучше ли нам спуститься? Окажем ему моральную поддержку.

Когда два адвоката спросили у ФБР про кассеты, им было сказано, что Бюро записало более 2 тысяч часов разговоров. До того, как Качерис и Каммингс потребовали расшифровки, прокурор Халкоуэр предложил им прослушать отрывки записей, которые он планировал воспроизвести на суде. Таким образом, они будут знать, что услышат присяжные. Качерис и Каммингс знали, что письменные расшифровки могли произвести ложное впечатление. По ним было невозможно определить тон голоса человека, сквозящий в нем страх или злорадство. Оба адвоката прослушали отрывки, которыми намеревался воспользоваться Халкоуэр. Через несколько минут они поняли, почему правительство выбрало именно эти куски разговоров. На магнитофонной ленте звучал голос Розарио, которая причитала из-за денег, придиралась к Полу, злословила в адрес своих подруг и постоянно унижала и осыпала упрёками Рика. Она производила впечатление высокомерной, пренебрежительной, крайне эгоцентричной и, самое худшее, алчной особы. Каммингс дал Розарио возможность решить самой, хочет ли она, чтобы присяжные услышали ее реплики. Он распорядился, чтобы в комнату для бесед адвоката с клиентом принесли магнитофон, и нажал на кнопку. Через 5 минут Розарио попросила Каммингса выключить его. Каммингс поинтересовался, какое решение она приняла. Хочет ли она пойти под суд, что чревато 30 годами заключения, или подумать о признании? Розарио ни секунды не колебалась. Она сказала, что ни за что на свете не хотела бы, чтобы эти кассеты услышала общественность.

Плечи Джинни поникли.

— Нет. Бессмысленно и бесполезно.

Некоторое время мы летели наобум. Потом она взяла себя в руки и повернулась ко мне.

5 апреля Качерис и Каммингс вручили Джо Энн Харрис, помощнику генерального прокурора США в министерстве юстиции, конфиденциальное предложение на пяти страницах. При этом присутствовали Джон Мартин, начальник Службы внутренней безопасности министерства; Хелен Фаэй, прокурор США в Северной Вирджинии; прокурор Халкоуэр, а также несколько других помощников прокуроров США. Переговоры сторон продолжались уже несколько недель. Правительство требовало, чтобы Рик признал себя виновным, что влекло за собой пожизненное заключение без права на помилование, согласие на серию допросов со стороны сотрудников ЦРУ и ФБР и конфискацию всех его денег и имущества, кроме земельного участка в Колумбии, на который Соединённые Штаты не имели никаких юридических прав. За это правительство будет рекомендовать для Розарио тюремное заключение сроком на пять лег.

— Стив, давай пока не будем возвращаться домой. По крайней мере, пока не успокоимся настолько, что сможем спокойно смотреть в глаза детей.

Бен до сих пор был в походе, а Вэл снова нянчила Криссу. Когда мы попросили ее посидеть с сестренкой, она почти не ершилась и сразу согласилась побыть дома. Что же такое было вчера сказано или сделано, что утихомирило нашу буйную дочь? За завтраком ее явно одолевали мрачные думы. Но что, в конце концов, знает отец о своей дочери?

В своём ответном предложении Качерис прост осудить Розарио на максимальный срок в два года. Если правительство на это не пойдёт, Рик ожесточится, предупредил Качерис. Он никогда никому не расскажет о размерах причинённого им ущерба и заставит правительство отдать его под суд. Сам Качерис на суде будет оспаривать законность отдельных моментов расследования ФБР. Вместо того, чтобы, как обычно, получить ордера на обыск от федерального судьи, Бюро получило их непосредственно от генерального прокурора Джанет Рено и от Суда по надзору над внешней разведкой. \"Конституционность обысков, санкционированных генеральным прокурором… не была подтверждена судом\", — предупреждал Качерис в своём письме. Если Качерису удастся доказать, что ордер на обыск был недействителен, то большая часть собранных правительством улик не будет принята. Рика даже могут оправдать. Харрис вежливо выслушала Качериса, но не дала себя запугать. Через несколько дней она сообщила Качерису и Каммингсу, что правительство настаивает на своём первом предложении: не менее пят лет заключения для Розарио.

— Ладно, — согласился я. — Может, сейчас ты не против ленча? Где-нибудь, где будет холодное пиво?

Джинни через силу улыбнулась:

«Розарио была в ярости, — позже вспоминал Качерис. — Она просто остервенела. \"Я ничего не делала, — повторяла она, — мне не в чём признаваться\". Каммингс твердил ей, что, если она пойдёт под суд, ей грозит срок в 30 лет. Мы возвращались к этому снова и снова».

— Временами ты — настоящий гений!

Мы направились к центру города и припарковались в первом же удобном месте. Поскольку Галап лежит дальше от Твердыни, чем Грант, он разросся не так широко, но деловая часть города была застроена под завязку, а тротуары кишели прохожими. Вперемежку со строгими офисами кричаще выпирали бутики. Мы как раз миновали один такой, новый, под вывеской „Хитрый кактус“. Среди остальной безвкусицы на витрине красовалась напольная лампа в форме огромного ветвистого кактуса-сагуаро. Несчастному кактусу пририсовали круглые глазищи, курносый носик и розовые губки бантиком, обещающие небывалые радости. Иногда я жалею, что восстание пуэбло в 1680 году потерпело поражение.

28 апреля Рик и Розарио предстали перед судьёй Клодом М. Хилтоном в здании суда Александрии и объявили, что хотят изменить свои заявления. Качерис настоял на том, чтобы Розарио выступила первой. «все висело на волоске, и я не хотел, чтобы Рик признал себя виновным, а Розарио затем пошла на попятную. Когда я сидел в этом зале суда, наблюдая за ней, я бы ничуть не удивился, если бы она встала и провозгласила: \"Я не виновна и не собираюсь во всем этом участвовать\"».

Мы решили, что в данную минуту хотим побыть в расслабленной, пусть и шумной, но непринужденной атмосфере, даже в угоду элегантности. Не тут-то было. Наверное, мы не умели выбирать подобные места так, как ухажеры нашей дочки, поскольку то, что мы отыскали, успело превратиться в ресторан. Ягнятина, резаные яйца, лук и помидоры — все смешивалось и запекалось между двумя плоскими хлебцами. Пальчики оближешь! Америка умудрилась перенять за время войны кое-какие навыки у врагов — хотя некоторое эстрадные ансамбли пережимают с восточной экзотичностью. Зато глиняные кружки из Брокен-Боу прекрасно сохраняют пиво ледяным.

К несчастью, громко работающий дальновизор не способствовал пищеварению. Мы бы еще плюнули на какой-нибудь задрипанный сериал, парад мод или рекламу, где коммерсанты разрывались от дебильного восторга. Но транслировали сводку новостей, и речь шла о космической программе.

Зажав в кулаке огромное распятие, висевшее у неё на шее, дрожащим от волнения голосом Розарио произнесла, что хочет признать себя виновной. Стоявший рядом Рик невозмутимо заявил, что также признает себя виновным. Судья Хилтон сказал, что вынесение приговора Розарио откладывается до момента окончания допросов Рика. Если он перестанет сотрудничать с правительством или будет уличён во лжи, суд имеет право проигнорировать факт чистосердечного признания и приговорить Розарио к более длительному сроку заключения. Судья спросил у Халкоуэра, не хочет ли он что-нибудь сказать до вынесения приговора Рику. Халкоуэр напомнил переполненному залу, что Рик не только продавал русским секретные материалы США, но и обрёк людей на гибель так же определённо, как если бы нажал на курок\". Не упоминая имени Топхэта (Дмитрия Полякова), Халкоуэр рассказал, что генерал ГРУ, оказывавший Соединённым Штатам неоценимую помощь, в конце концов был предан и казнён только потому, что «Рик Эймс… хотел проживать в особняке за полмиллиона долларов и водить \"Ягуар\"». Рик взглянул на Розарио. Она плакала. \"Пока нас не арестовали, Розарио не знала о том, что из-за меня казнили людей\", — позже утверждал Эймс.

Конгрессмен Шалтай заявил, что мы — угроза общественному благосостоянию, если учесть налоги, которые угрохали на наш проект, а они могли поднять пришедшие в упадок молочные фермы Висконсина, оживить банки Нью-Йорка, пойти на починку нефтеочистительных заводов Техаса, закупку заграничных сигарет и военную промышленность в этом округе. Поскольку тип явно метил в президенты, то раскатывал губу широко.

Судья Хилтон спросил Рика, не желает ли он что-нибудь сказать, и Рик поднялся — не торопясь и с достоинством.

Как и преподобный Болтай. По его словам, путешественники на Луну совратят ее невинных, чистых обитателей, как в свое время западные цивилизации совратили всех, до кого дотянулись. А еще наш проект вопиющим образом не принимает во внимание темных воротил бизнеса, торговцев наркотиками, бандитов, убийц, проституток, сутенеров и — что самое страшное — его избирателей!

Он резко осудил правительство за то, как оно обращалось с Розарио. Он заявил, что не слышал, чтобы Советы когда-либо посадили в тюрьму жену шпиона за преступления ее мужа. Затем он обратил свой гнев на ЦРУ. \"Шпионская деятельность в исполнении ЦРУ… это сплошное притворство, за которым стоят бюрократы-карьеристы\", — провозгласил он.

Из того факта, что аль-Банни работал на Халифат, разыграли целую комедию. „Он хочет заполонить лошадями небо. Ему плевать, на чью головы посыплется навоз!“ Последовал мультфильм, где наш главный мастер предстал в виде прибабахнутого кролика, который длинными ушами игрался луной, словно шариком от пинг-понга. По-арабски „банни“ значит „коричневый“, так что кролики ни при чем, но об этом ненавязчиво умолчали. Я могу продолжить пересказ, но стоит ли?

Когда Рик закончил свою речь, которая длилась 15 минут, судья Хилтон приговорил его к пожизненному заключению без права помилования.

В зале суда была и Диана Уортен. Рик предположил, что она пришла, чтобы поддержать его и Розарио. Он не знал, что именно она сообщила Сэнди Граймс, Полу Редмонду, Жанне Вертефей и Дэну Пэйну о том, что семья Розарио небогата. Уортен почувствовала себя виноватой, когда в зал суда ввели ее бывших друзей. Но, прослушав выступление Рика, она рассердилась. \"мне хотелось, чтобы он признал свою вину, извинился, — позже сказала Уортен. — Я все ещё ждала объяснений. Почему ты это сделал, Рик? Почему?\"

— Похоже, проект по уши увяз в политических дрязгах, — заметила Джинни.

Она решила, что Рик, сидящий на скамье подсудимых, не мог быть Риком, которого она знала как своего босса и близкого друга. \"Голос, который я слышала, был голосом незнакомого мне бездушного человека\".

— Так часто бывает, — напомнил я. — Просто руки опускаются. Проект „Селена“ теперь вынужден доказывать, что имеет право на существование, а значит, работы будут приостановлены. НАСА запросто может все прихлопнуть одним ударом.

— А операция „Луна“? — едва слышно выдохнула Джинни.

Служба внешней разведки России заявила, что никогда не слышала об Олдриче Эймсе. Два офицера ЦРУ, которых президент Клинтон наивно отправил в Москву, вернулись с пустыми руками. Конгресс и средства массовой информации ринулись в атаку. Одни призывали США прекратить оказывать России какую-либо помощь. Другие требовали ликвидировать ЦРУ. Смущённый Клинтон выслал из страны резидента СВР Лысенко. В ответ Москва вышвырнула офицера ЦРУ. Пытаясь отразить критику, директор ЦРУ Вулси назначил три независимых расследования. Самое крупное из них проводил генеральный инспектор ЦРУ Фредерик Р. Хиц, который в 1967 году, когда оба ещё были новичками, учился вместе с Эймсом в разведывательной школе. Команда Хица из 12 следователей, которых он сравнивал с присяжными, изучила 45 тысяч страниц документации, провела более 300 интервью и составила конфиденциальный отчёт на 486 страницах, где осудила Управление за то, что оно \"спало на ходу\" и не смогло поймать Эймса гораздо раньше. Хиц рекомендовал объявить выговор 23 сотрудникам ЦРУ, в том числе и бывшим. Когда Вулси сделал мягкий выговор лишь 11 сотрудникам и отказался уволить кого-либо из них, комитеты по разведке палаты и сената не могли скрыть своего шока. \"Похоже, в ЦРУ все по-прежнему. Там тебя не лишат работы, не понизят зарплату\", — съязвил сенатор Денис Декончини (Аризона), председатель избранного сенатом Комитета по разведке, на первой полосе \"Вашингтон пост\". Нападки на Управление усилились, когда без ведома Вулси два старших руководителя ЦРУ решили наградить Милтона Бердена, одного из 11 сотрудников, получивших взыскание от Вулси. Джон Макгаффин и Франк Андерсон вылетели в Бонн, где Берден дослуживал последние дни в качестве резидента, и на вечеринке в честь его отъезда вручили ему подарок за трёхлетнее руководство тайными операциями ЦРУ в Афганистане.

— Вполне. Вполне. Вот только как мы выберемся из этого дерьма… О черт, солнышко, давай займемся обедом, а?

Вулси был в ярости, поскольку всего двумя днями раньше объявил Бердену выговор за его роль в назначении Эймса на должность начальника западноевропейского отделения СВЕ в 1989 году. Средства массовой информации заявили, что ЦРУ задирает нос перед всем окружающим миром. Вулси потребовал понижения по службе Макгаффина и Андерсона, что было худшим наказанием, чем все его распоряжения в связи с делом Эймса. Оба офицера отказались подчиниться и вместо этого подали прошения об отставке.

— И друг другом, — ответила она и призывно улыбнулась.

Конгресс решил начать свои собственные расследования. Сенатор Декончини и конгрессмен Дэн Гликмэн (Канзас), председатель избранного палатой представителей постоянного кома по разведке, по очереди побеседовали с Эймсом в Тюрьме. Хотя Эймс признавал, что кое-кто может усомниться в его намерениях, он заявил, что хочет внести свою лепту в непрекращающийся спор \"о ценностях, будущем и функциях американской разведки\". Теперь уже возмутился Вулси. Спрашивать советов Эймса относительно ЦРУ — \"все равно что признать Джона Готти, \"крестного отца\" мафии, авторитетом в делах ФБР\", заявил директор. Визиты политиков в тюрьму Управление расценило как личное оскорбление.

Грызня и распри между конгрессом и ЦРУ не утихали месяцами. На закрытом заседании комитета по разведке палаты представителей на Жанну Вертефей обрушился шквал злобных вопросов. Одна из самых грубых нападок принадлежала председателю Гликмэну: почему она решила, что достаточно компетентна для расследования потерь 1985 года? Вертефей оскорбилась. Если бы не упорство и тяжёлый труд ее самой и ее \"охотников на крота\", Эймс никогда не был бы разоблачён. \"Нас критиковали люди, которые не смогли бы найти слона в двухметровом сугробе\", — позже сказала она.

И вот, уставшие и встревоженные, но все-таки немного взбодренные, мы вернулись домой. Эдгар дремал на жердочке. Но куда подевался Свартальф? И Крисса не спешит поделиться радостью? Я заметался по дому, но тут услышал голос. Успокоившись, но заинтригованный, я пошел наверх.

Критика в адрес Вертефей казалась особенно нелепой в свете того, что она имела право бросить охоту на \"крота\" в 1992 году, когда наступил, возможно, самый критический период в расследовании. К тому времени Вертефей исполнилось 60 — возраст, который требовал от офицера ЦРУ обязательной отставки. Но вместо того, чтобы покинуть ЦРУ, она вышла в отставку и меньше, чем через час, вернулась на работу в качестве сотрудника по контракту, чтобы продолжать помогать в поисках.

Дошел до комнаты Валерии. Дверь — нараспашку. Как всегда, там царил полный кавардак. В ее возрасте никто не страдает аккуратностью. За собой она следит и одевается настолько опрятно, насколько позволяет молодежная мода. В школе она учится неизменно хорошо, хотя ее сверстники презирают „зубрил“. Хорошие учителя любят тех, кто увлечен предметом. Возможно, под влиянием матери, хотя мы специально не направляли детей, Вэл начала серьезно интересоваться традициями и знанием юго-западных индейцев. Я заметил на полке несколько библиотечных книг по этой теме, а под полкой висели постеры с Бэтменом и Минни-Маус. А еще Вэл обожала научную фантастику. Свартальф, расположившийся на ее кровати, свернулся клубком рядом с последним романом Лиля Монро о магистре Лазаре, который она купила сама. „Ага! — подумал я. — Когда она дочитает, я это стащу“.

Никому в ЦРУ не нравилась волна критики, направленной против Управления, но тех, кто имел непосредственное отношение к поимке Эймса, больше всего расстраивали действия ФБР. В ФБР делали вид, что разоблачение Эймса — это только их заслуга. Фотографии Брайанта, Уайзера и его команды появились в разнообразных информационных журналах и на первых полосах газет. На пресс-конференции, где было полным-полно журналистов, Уайзер объявил, что ключом к поимке Эймса стало обнаружение ФБР обрывков почтовой бумаги во время несанкционированного обыска его мусорного бака. \"Увидев их, мы поняли, что имеем дело со шпионом, — заявил Уайзер, — и что он активен\".

Я обнаружил дочку в комнате Криссы, Вэл рассказывала сестре сказку. Малышка замерла и не сводила с нее глаз. Рассказ только-только начался, потому не удивительно, что дочки не заметили нашего возвращения.

О роли ЦРУ, которое за многие месяцы до того \"вычислило\" Рика, не было сказано ни слова. Были забыты и Вертефей с ее спецгруппой, обнаружившие счета в швейцарских банках. Питер Маас, который получит эксклюзивные материалы от ФБР, в своей книге \"Шпион-убийца\" напишет, что в 1991 году Пол Редмонд из ЦРУ умолял ФБР принять участие в охоте на \"крота\". \"У нас руки в крови!\" — якобы вырвалось у него в одном из разговоров. Позже Редмонд заявит, что эта фраза — плод воображения автора.

— Давным-давно жила-была девочка, которую звали Грязновласка. Ее звали так, потому что она терпеть не могла купаться. И ее не волновало, что за ней летают мухи, а в пупке полно земли. Когда она впервые увидела фото знаменитого роденовского „Мыслителя“ — каменного задумавшегося человека — она сказала: „Бедняжка, его заставляют выкупаться!“ Как-то раз отправилась она погулять в лесу. Шла она долго-долго, потому что хотела убежать подальше от мочалок и мыла. Наконец пришла к домику. Она не знала, что в домике жили медведь-папа, медведица-мама и маленький медвежонок. Ей было все равно. Медведи оставили дверь незапертой. А поскольку Грязновласка — это Грязновласка, то она вошла в дом. Там был стол с тремя стульями. Села она на первый, самый большой стул, но тот был обтянут шкурой дракона и слишком широкий и неудобный. Средний стул был такой мягкий, что она провалилась по самое горло и еле выбралась. А маленький стул был в самую пору. Грязновласка умостилась на нем, запачкав грязным задом сиденье, но ей было начхать. На столе стояли три миски с кашей. Попробовала она из большой миски — слишком горячо, да еще туда доливали бур-бон. Фу! Грязновласка пила только чистый шотландский виски. В средней миске каша была нежирная, без концентратов, ни капли сахара. Бе! А в маленькой миске — то, что надо. И Грязновласка принялась наворачивать кашу, как смерч всасывает воду, только еще быстрее…

Я вернулся к Джинни. Все было в порядке. Вэл занимала сестричку, разве что слегка попрекала за прежнюю нелюбовь к воде. И все же я заметил, что буйство еще не оставило ее. Как же это проявится в следующий раз?

Однако самая яростная баталия между ЦРУ и ФБР разыгралась за кулисами. Управление проиграло. Президент Клинтон подписал директиву, согласно которой руководителем группы ЦКР в Лэнгли по борьбе со шпионажем отныне должен всегда являться сотрудник ФБР. Этот беспрецедентный шаг позволял Бюро контролировать все будущие охоты ЦРУ на \"кротов\". Конгресс пошёл еще дальше, добавив к Закону о наделении полномочиями в разведке от 1995 года положение, обязывающее ЦРУ предоставлять ФБР доступ ко всем интересующим его делам. Управлению также было сказано, что оно должно немедленно уведомлять ФБР при первом же подозрении о любой утечке секретной информации. На волне публикаций, поливающих грязью ЦРУ и восхваляющих ФБР, Брайанта поставили во главе всех разведывательных операций ФБР. Его повышение уязвило многих сотрудников Управления, которые считали его главным инициатором захвата власти Федеральным бюро расследований.

Через некоторое время в Лэнгли узнали о том, что сделали Вертефей и ее спецгруппа. Вулси взял Вертефей в Белый дом, на встречу Клинтона и вице-президента Альберта Гора с руководителями конгресса. Они должны были обсудить, повлияет ли дело Эймса на отношения между США и Россией. Перед началом совещания Вулси рассказал Клинтону и Гору о Вертефей и ее спецгруппе. Клинтон подошёл к ней, пожал руку и поднял вверх большой палец в знак одобрения. Верная себе Вертефей сказала президенту, что поимка Эймса — это заслуга большой группы людей.

Глава 9

Спустя почти год после ареста Эймса ЦРУ решило провести церемонию награждения Вертефей, Граймс, Пэйна и Уортен. Их друзья и родственники получили официальные приглашения, но затем, без всякого предупреждения, мероприятие отменили. К тому времени Вулси, карьера которого была разрушена из-за дела Эймса, ушёл с поста директора ЦРУ, а исполняющий обязанности директора адмирал Уильям О. Студман не хотел, чтобы средства массовой информации пронюхали о том, что ЦРУ поздравляет кого-либо в связи с этой позорной историей. После ухода Студмана Управление решило тайно провести частную церемонию только для членов команды \"охотников на крота\".

Мы позвонили Уиллу и пригласили его на ужин. Он с радостью согласился, но, когда явился, мы поразились, насколько измученным он выглядел.

На неё не пригласили ни членов их семей, ни других штатных сотрудников ЦРУ. Вертефей и Граймс отказались присутствовать на церемонии. Хотя мало кто об этом знал, участие в расследовании стоило Граймс 25 тысяч ее кровных денег. Во время расследования ЦРУ предложило всем сотрудникам, которые были согласны досрочно уйти в отставку, денежную компенсацию. Граймс мечтала об отставке, но ей сказали, что если она возьмёт деньги, то не сможет вернуться на неполный рабочий день в команду \"охотников на крота\". Редмонд умолял ее остаться, и накануне истечения срока действия предложения о 25 тысячах долларов Граймс решила не принимать денежную компенсацию, а выйти в отставку и остаться на работе по контракту, пока Управление не разоблачит \"крота\". Когда Эймса арестовали, Граймс порадовалась, что продержалась до конца. Она чувствовала, что помогла Управлению отплатить долги за Полякова и всех остальных.

— Тяжелый день? — поинтересовался я, когда мы сели за стол.

Через несколько дней после частого приёма в Управлении Граймс получила по почте пакет. В ней была медаль и благодарственное письмо от ЦРУ. Она бросила и то, и другое в ящик письменного стола.

И намекнули, что видели у его дома целую свору полицейских метел. Он вздохнул:

— А, они были вежливые. Но очень, очень дотошные. Я и подумать не мог, что меня будут спрашивать о всех событиях последних лет моей жизни, да еще в подробностях — поди все упомни! Не говоря уже о моих китайских знакомых и всем, что угодно. Они даже вылизали мою старую метлу и собрали пыль в конвертики.

У Рика едва хватало времени на сон и еду. Он был очень занят. После того, как он признал себя виновным, не менее трёх раз в неделю его возили на допросы в офис ФБР. Вначале от ФБР на них присутствовали Лес Уайзер-младший, Джим Милбурн и Руди Гьерин. Халкоуэр выступал в качестве представителя прокурора США. ФБР было против того, чтобы в допросах участвовало ЦРУ, и нехотя допустило на них одну Жанну Вертефей. В первый день она демонстративно вошла в комнату позже всех. Пожать Рику руку Жанна отказалась. Но когда допросы начались, Уайзер, Халкоуэр и Доннер \"отсеялись\". Всю работу пришлось выполнять Тьерину, Милбурну и Вертефей. Вертефей и Рик нередко вспоминали истории из прошлого и хохотали над шутками, понятными только их коллегам из ЦРУ. Иногда она даже забывала о том, что он сделал. В начале допросов Рика спросили, не предлагал ли он когда-нибудь КГБ свалить всю вину за потери 1985 года на другого сотрудника Управления. Рик ответил утвердительно. В своё время он сообщил русским имя возможного \"козла отпущения\", который знал о потерях все. Глядя в глаза Вертефей, сидевшей по другую сторону стола, Эймс тихо сказал, что назвал КГБ именно ее.

— Надо было возражать, — скривилась Джинни. — К тому же я уверена, что ты им слишком много наболтал.

В те дни, когда Рика не допрашивали, он часами пытался помочь Розарио. Он изучил основные положения, на основе которых федеральные судьи определяют срок тюремного заключения, и направил в суд прошение на 22 страницах, настаивая на том, чтобы судья Хилтон сократил срок заключения Розарио с пяти до максимума двух лет. Оперируя всеми юридическими терминами, которые он только знал, Рик утверждал, что с Розарио обошлись гораздо хуже, чем с жёнами других осужденных шпионов. Он упомянул, что Барбара Уокер молчала целых 14 лет, прежде чем сдать своего мужа властям. Но обвинений против неё никто не выдвигал, хотя она призналась, что ездила вместе с ним к тайнику и потом разглаживала утюгом скрученные долларовые купюры, которые были спрятаны в банке из-под кока-колы. Энн Поллард осудили по обвинению в сообщничестве, когда ее муж Джонатан был уличён в шпионаже на Израиль. Она отсидела в тюрьме три с половиной года и затем была освобождена из-за проблем со здоровьем, писал Рик. Однако ко всем этим действиям Рика тайно побуждала сама Розарио. Она забрасывала его злобными письмами, требуя, чтобы он ее \"спас\". Время от времени она угрожала покончить с собой, если он этого не сделает. Рик посоветовал Розарио изображать из себя несчастную жертву. В письме, которое Розарио позже порвала на мелкие кусочки и спустила в тюремный унитаз, Рик пообещал ей сказать репортёрам, что манипулировал ею с помощью всех уловок, которым научился в ЦРУ, доходя даже до психологического шантажа. Он настаивал, чтобы она свалила всю вину на него.

За несколько дней до вынесения приговора Розарио она отказалась от услуг назначенного судом адвоката и наняла Джона П. Хьюма, чья фирма также представляла интересы колумбийского посольства. Из денег, вырученных за продажу квартиры и участка земли на побережье, которыми она и Рик владели в Колумбии, она заплатила ему 25 тысяч долларов. Хьюм предупредил, что почти ничем не сможет ей помочь, но устроил для Розарио эксклюзивные интервью с Салли Квинн из \"Вашингтон пост\" и Дианой Сойер, ведущей телешоу канала Эй-би-си \"Прайм тайм лайв\". Обе журналистки подняли вопрос о том, не слишком ли строго ее наказало правительство.

Когда 23 октября Розарио предстала перед судьёй Хилтоном для вынесения приговора, Хьюм продолжал развивать эту тему. \"Розарио Эймс стала жертвой худшей формы супружеского насилия, — подчеркнул он. — После того как годами ее обманывали и предавали, у Розарио почти не оставалось выбора: узнав о шпионаже Рика, она должна была молчать\".

— Почему нет? — удивился Уилл. — Они же расследуют серьезное преступление.

Бледная и измождённая Розарио стала зачитывать по бумаге заранее приготовленное заявление. \"Я делала ужасные ошибки, принимала неверные решения, — сказала она, борясь со слезами. — мне дурно от одной мысли о том, что по вине Рика погибли люди\". Как только она узнала, что Рик — шпион, ее жизнь, как она утверждала, превратилась в кошмар: \"Я была совершенно раздавлена и сломлена насилием и давлением со стороны Рика. Чем больше Рик меня принуждал, тем в большую зависимость от него я попадала. Вскоре меня стал преследовать страх, что его поймают. Ваша честь, вы должны понять, что Рик Эймс — профессиональный шпион ЦРУ — внушил мне, что, если его разоблачат, это поставит под угрозу мою жизнь и жизнь моего сына. Поэтому я помогала ему… за что мне мучительно стыдно и в чём я глубоко раскаиваюсь\".

— Не нужно выкладывать все карты на стол. У них ведь наверняка не было полномочий, разве не так? А тебе первым делом следовало пригласить своего адвоката.

К концу заключительной, третьей страницы своего заявления Розарио, казалось, была на грани нервного срыва: \"Полу нужна мать… Возможно, моя жизнь кончена, но мой пятилетний сын имеет право на жизнь. Рик отнял у меня мою, но прошу вас, не позволяйте ему уничтожить и Пола\".

— Господи боже, зачем? Выложить ему кучу денег, и в результате они решили бы, что мне есть что скрывать! Нет уж!

К подиуму подскочил взбешённый Халкоуэр. Он остановился, повернулся к Розарио и взглянул ей прямо в глаза.

Мы с Джинни только переглянулись. Она покачала головой. Я кивнул и промолвил:

— В этом деле много жертв, миссис Эймс, но вы к их числу не относитесь!

— Никогда нельзя быть ни в чем уверенным, если имеешь дело с правительством. Потому все нормальные люди стараются держаться от властей подальше, разве что их припрут к стенке. А твои визитеры остались… довольны?

Он объявил, что следствию не известно ни одного доказательства того, что Розарио когда-либо протестовала против шпионажа своего мужа.

— Когда Рик Эймс, получив пакет от КГБ, говорит жене, что едет домой и что все в порядке, она задаёт ему единственный вопрос: \"И в финансовом отношении?\" — прогремел Халкоуэр, цитируя магнитофонную запись, сделанную 3 октября.

— Ну, эти господа поблагодарили меня, но сказали, что хотят снова встретиться. И попросили не покидать город.

Казалось, 40 минут эмоциональных излияний Розарио совершенно не тронули судью Хилтона. Некоторые даже утверждали, что он откровенно скучал. Судья приговорил Розарио к пяти годам заключения и закрыл заседание суда.

* * *

— Попросили, — пробормотал я. — Нужно поговорить со Сверкающим Ножом.

Говорит Рик Эймс

— Ты ведь и так никуда не собирался в ближайшее время, правда? — спросила Джинни у брата. Я понял, что она пытается убедить Уилла, что полиция не считает его подозреваемым. И так ситуация паскудная.

Сегодняшняя Розарио не имеет отношения к женщине, в которую я влюбился. Ту женщину вы уже никогда не увидите. Моя сестра помнит, какой она была до нашего отъезда в Рим. Тогда в Розарио было что-то невинное и неземное, и, к своему великому стыду, в происшедших в ней переменах виноват только я. Чтобы увидеть в ней Розарио, которую я полюбил, вы должны понять и ее прошлое, и то, как на неё повлияли я и моё предательство.

— Конечно, — отозвался астроном. — Они говорили, что, скорее всего, в Твердыне завтра уже можно будет вернуться к работе. Мои наблюдения за Луной… а мне еще нужно связаться с зарубежными коллегами и узнать, что они успели выяснить… Ты ведь вернешься на работу, Стив?

В Мехико помощь Розарио Управлению носила характер наивной дружбы. Она позволяла друзьям пользоваться ее квартирой за небольшую плату. Она и понятия не имела что представляет собой ЦРУ и какие цели оно преследует. Когда я объявил ей, кем работаю на самом деле, она была искренне удивлена и даже шокирована. Но в то время Розарио была безумно влюблена и просто закрыла на это глаза. Потом я не раз пытался объяснить ей основные моменты своей работы специальности, карьеры. Все это не особенно интересовало Розарио. Сначала ее интерес к России, СССР, славянской культуре, литературе и так далее был минимальным. Впрочем, она относилась к этому без особого предубеждения. Эта часть света была от неё так же далека, как, скажем, луна. Восток ей казался огромным тоскливым пространством, где живут унылые рабы. Но из-за этого безразличия она также многое в себе подавляла. Например, старалась не высказывать своё неприязненное отношение к ЦРУ и большинству моих сослуживцев. Розарио составляет мнение о людях быстро и категорично, и многие сотрудники Управления, с которыми она встречалась, не пришлись ей по душе. И, конечно, прямота, с которой я высказывал свои взгляды, послужила причиной некоторых из ее негативных суждений. Шпионаж, предательство, агенты — все это вызывало у неё глубокое отвращение. Розарио совершенно не могла связать воедино свою дружескую услугу в Мехико с тем, чем я занимался и о чём ей рассказывал. Только ее преданность мне и ее вера в то, что я не такой, как другие, помогли ей смириться с тем, что она считала бесчестным, жестоким и — в глубине души — самым унизительным методом осуществления политики США. Она выкинула из головы мою профессиональную жизнь, что психологически было важно, поскольку переросло в привычку, которая позже сыграла мне на руку.

— Хотелось бы, да и меня уже звали. — Я недавно имел разговор с непосредственным начальником. — Нужно выяснить, как пострадала переговорная система и не виноваты ли техники в катастрофе. Да при чем тут связь? Ох… И за всю историю Вселенной налоговый аудитор не мог выбрать более неподходящего случая, чтобы припереться сюда именно сейчас!

Девочки сидели с нами. Крисса была поглощена картинками в какой-то книжке, а Вэл прислушивалась к разговору, потягивая „гепта-ап“ и гладя развалившегося рядом Свартальфа.

Розарио и деньги. За пару поколений до рождения Розарио ее семья была вполне обеспечена, но по мере взросления она стала понимать, что ее родители небогаты. К моменту развода родителей она и ее мать жили исключительно на свои зарплаты. У нее не было привычек богатой женщины, но всю жизнь ее окружали приятные, элегантные и дорогие вещи, которыми пользовалась зажиточная прослойка общества Боготы. Именно поэтому у нее такие аристократические замашки. Но к деньгам Розарио относится как к чему-то нереальному и абстрактному — не к тому, о чём следует думать и включать в свои жизненные планы… Она не видит необходимости в их обилии. Ты просто либо имеешь деньги, либо нет. Вплоть до 1985 года Розарио была привычна к тяжёлой работе за маленькую зарплату. Поэтому когда я стал приносить домой деньги, то всегда придумывал туманные объяснения насчёт их происхождения Розарио очень быстро научилась тратить эти деньги. Где-то на второй год нашего пребывания в Риме я сказал ей, что мы теперь достаточно состоятельны чтобы считать себя почти богатыми людьми. Я начал убеждать ее в том, что нам не придётся нуждаться ни в чём до конца своих дней. Я постоянно поощрял трату денег и приобретал дорогие подарки, привычки же самой Розарио почти не изменились: она только стала больше покупать дорогой одежды, предметов домашнего обихода, и все. Крупные суммы отправлялись в Колумбию: мы оказывали помощь ее матери и приобретали квартиры и землю. Что ещё? Только дорогие рестораны и несколько поездок в отпуск. Почти все уходило на мелочи. Именно я принимал все важные финансовые решения и покупал действительно дорогие игрушки.

— А я про это не знала, па! — воскликнула старшая.

К моменту нашего возвращения в Вашингтон Розарио привыкла к мысли, что у нас хватит денег на покупку почти всего, что нам может понадобиться, конечно, в разумных пределах. Когда, не выдержав, я рассказал ей о том, что шпионю на русских, — о чём буду всегда жалеть, — то применил несколько методов, чтобы пресечь ее возражения и, что не менее важно, избежать подробных обсуждений этого вопроса. Я сказал ей, что являюсь независимым \"консультантом\" русских, но умолчал о том, какую информацию я им предоставил в прошлом и продолжал предоставлять сейчас. И никакие страхи и вопросы не помогли ей преодолеть эту преграду. Кроме того, я шантажировал ее с помощью двух аргументов. Во-первых, я прозрачно намекнул на то, что за вербовался в КГБ, чтобы обеспечивать ее, наших будущих детей, ее мать и чтобы создать стабильную материальную базу на будущее. Розарио была в этом отношении особенно уязвима, поскольку знала, как щедро мы одариваем ее семью.

— Зачем тебе забивать голову? — пожал плечами я. — Финансовое управление похоже на войну: постоянная скукотища с редкими ужасными выступлениями.

Ещё она боялась, что слишком шикует. Мы оба чувствовали, что ее мать обращается с полученными от нас деньгами весьма неумело. Эта форма ненавязчивого и искусного шантажа помешала Розарио занять непримиримую позицию. Я стыжусь своего поведения. И, помимо всего прочего, она, конечно же, не могла себе представить, что Пол будет лишён всех благ и возможностей, которые для неё были так важны… Розарио рассматривала их как абсолютную необходимость.

— Он шутит, — вставила Джинни. — Ничего страшного нам не грозит, разве что та самая скукотища.

Вторым элементом шантажа было моё обещание, что скоро, когда я выйду в отставку и уйду из Управления, все это прекратится. Я внушил ей, что мне нужно развязаться с русскими осторожно, иначе они могут разозлиться и отомстить мне. Также я сказал ей, что русские хотят мне заплатить ещё миллион долларов с лишним и мне нужно \"уволиться\" так, чтобы при этом получить эти деньги.

— И куча претензий, — буркнул я.

— Тебе незачем тут страдать, Вэл, — продолжала Джинни. — Ты уже заработала хорошую карму. Так что отдыхай. Разве твои друзья передумали устраивать пикник?

Все возражения Розарио, как вначале, так и потом, сводились к ее убеждённости в том, что все это дурно пахнет. Она считала, что я поступаю противозаконно и бесчестно, не посоветовавшись с ней… И, если меня застукают, всем нам грозит ужасная опасность… Наша судьба в руках у русских… И денег нам, естественно, хватает и так. На это я говорил, что не причиняю никому вреда; закон — это всего лишь условность; русские полностью предотвратили возможность провала; что сделано, то сделано; деньги нам все ещё нужны; и через год или два все это закончится. Разумеется, ей было нечего возразить на мои любимые абстрактные аргументы: \"что сделано, то сделано\" и \"нам остаётся только со всем этим покончить. Разве вы не видите, что я просто не дал ей права выбора? Через год или два после того, как я ей открылся, во время одного из редких и кратких разговоров на эту тему Розарио сказала, что ещё ни дня не прожила без панического страха перед будущим. Несмотря на то что она понятия не имела, что происходило между мной и русскими… несмотря на все мои заверения, что все это, в общем, безобидно и является частью наших бессмысленных шпионских игр, в глубине души она знала, что мне грозит ужасная опасность. Но я не думаю, что она когда-нибудь понимала, что ее личная безопасность также находится под угрозой. Скорее, ей представлялось, что она и Пол могут потерять меня и я стану единственной жертвой катастрофы, которая обрушится на нашу семью, если меня разоблачат. За себя Розарио никогда не боялась. С какой стати? Шпионом же был я. Я принял это решение, я пошёл на это и теперь стоял на своём и был полон решимости продолжать свои занятия, невзирая на все ее страхи и опасения.

— Они — нет, а я — да.

Итак, все сводится к одному, а именно к неспособности Розарио, узнавшей всю правду, силой удержать меня от шпионажа или как-то обезопасить себя. Вот почему ее наказали несправедливо. Разве вы не понимаете? Рассказывая ей о том, чем занимаюсь, я заранее знал, что она ничего не сможет изменить. Она уже привыкла блокировать в своём сознании все, что касалось моего мира, и была обезоружена моим шантажом и своей потребностью в деньгах. Так скажите мне, кто виноват? И перед тем, как осудить Розарио, спросите себя, как бы вы поступили, если бы ваш супруг объявил, что занимается нелегальной деятельностью? Если бы с помощью шантажа он внушил вам, что у вас нет другого выбора? вот так-то. Рик Эймс утверждает, что его жена невиновна. И все ещё сильно ее любит.

Судя по тому, как упал ее голос, только что веселый и жизнерадостный, ее вновь обуял демон противоречия и злобы. Глядя, как на чистых щеках дочери проступает румянец, я сделал вывод, что она до сих пор в ссоре с ухажером. Вероятно, вчера он приходил к дому, пытался загладить вину, и только все испортил. Вспомнив себя в этом возрасте, я невольно проникся к парню сочувствием.

Говорят другие

Мы с женой не стали уточнять.

Мистер Халкоуэр все время носится со своими знаменитыми пленками… На кухне был установлен микрофон, так что у него должна была сохраниться запись звуков: бух! бух! бух! это я бьюсь головой о кухонные шкафы. Однажды меня так разозлило то, что делал Рик, что я просто не выдержала.

— Жаль, — сказала Джинни, — тогда можешь пойти куда тебе заблагорассудится. Только не забудь вернуться к ужину.

Розарио Эймс

— Думаете, будет так плохо? — осведомился Уилл.



— Ну, ты ведь знаешь, как у нас обстоят дела с финансами. Зарплата Стива, мой бизнес, наши доходы и, наконец, операция „Луна“.

Она была первоклассной стервой. Она, несомненно, была мужиком в этой семье и только и делала, что командовала мужем. У неё была служанка. У неё была няня. Она была полностью сосредоточена на себе. Она была высокомерна и тщеславна и глубоко его презирала вы только послушайте эти записи — Боже мой! Просто плакать хочется…

Агент ФБР о Розарио Эймс после прослушивания диалогов между Розарио и Риком, записанных с помощью установленных в доме микрофонов.

Он хмыкнул и выпустил клуб дыма из своей трубки.



— Я и сам в это замешан.

Чего они добьются, посадив Розарио в тюрьму? Разве она и так уже недостаточно наказана? ведь ее лишили всего — мужа, сына, дома, имущества!

Люсиана К. Дивайн, близкая подруга Розарио

Эту фразу он произнес куда более озабоченно, чем рассказ о визите ФБР.



— Сиди тихо, — посоветовала Джинни, — сосредоточься на повседневных делах и не болтай ни с кем, не посоветовавшись со мной. Я решу, чем тебе помочь, и увидишь, что помощь не замедлит. — Она слабо улыбнулась: — Слава богу, что я не из таких блаженных неведающих, как ты.

Прокурорам следует хорошенько подумать, прежде чем преследовать людей за то, что они, в сущности, хранят верность своим партнёрам… Жену нельзя заставлять делать выбор между государством и браком.

У меня едва не вырвалось: „Ты, Уилл?“ Этот спокойный человек с тихим голосом, седой бородкой и тонким юмором…

Джон П. Хьюм и Марк И. Элайас, адвокаты Розарио Эймс. Из статьи в \"Нэшнл лоу джорнал\"

Досада за бедного Уилла смешалась со злостью на весь настоящий бедлам.



— Да уж, чума их побери, начнут совать нос во все дырки, перетряхивать нашу частную жизнь, — нахмурился я, — изведут тонны бумаги, потратят уйму времени, а толку — кот наплакал.

Мнение о том, что Розарио Эймс предпочла \"семейные ценности флагу\" — полная нелепость. Жадность не относится к семейным ценностям.

— Ну, вряд ли будет так страшно, — сказала Джинни. — Я-то знала, что в один прекрасный день явятся эти гоблины, а потому успела приготовиться.

Прокуроры США Марк Дж. Халкоуэр и Роберт Честнат в ответ на статью в \"Нэшнл лоу джорнал\" под заголовком \"Розарио Эймс предпочла семейные ценности флагу\"

— Ты что, разобралась в системе налогов США? — удивился Уилл.



— Я что, похожа на господа бога?

Пол собирался на день рождения… Розарии дала ему бумагу и карандаш. (Чтобы что-нибудь нарисовать и подписать.) в слове «Рождения» Пол написал букву \"р\" наоборот. \"Рик! — крикнула Розарио. — Поди-ка сюда, взгляни на это. В Боготе каждый ребёнок в возрасте Пола уже умеет читать и писать..» Она накинулась на мальчика: \"Какой ты тупой!\" — и в раздражении выбежала из комнаты… \"Попробуем снова, сынок, — тихо сказал Рик хлюпающему носом Полу.

— Смертному это не под силу, — заявил я. — И все равно от них всего можно ожидать — полезут в свой саквояж и вынырнут с глазом тритона или лягушачьей лапкой.

Питер Маас, \"Шпион-убийца\"

— Да, я слыхал про такое, — кивнул Уилл. — С другой стороны, говорят, что некоторые налогоплательщики защитились от этой напасти с помощью ноги ящерки и крыла стервятника.



— А потом вступились адвокаты и неплохо нажились, — проворчал я. — Человек потенциально виновен, пока не доказал обратного. Угрохав по пути массу денег, сил и времени. Неужели Отцы-Основатели имели в виду именно это?

Я не приношу вам извинений за своё поведение — только даю объяснения. Чтобы понять, каким образом я оказалась замешанной в измене Рика, вы должны понять, что он был и остаётся непревзойдённым лжецом и ловкачом. Именно эти качества сделали его хорошим офицером разведки нашей страны.

Розарио Эймс, взывая о пощаде перед вынесением приговора

Валерия внимала разговору с неослабевающим интересом. Юношеский идеализм уже вытеснил сожаления и душевные треволнения.



— Если все так ненавидят налоговую службу, — вопросило дитя, — почему тогда она до сих пор существует? Я думала, что это было правительство людей, ради людей и для людей.

Судья, пожалуйста, пусть мама вернётся побыстрее, я люблю ее.

— Именно, — согласился я. — Только, увы, это все три разные класса людей.

Пол Эймс в письме судье Хилтону с просьбой о сокращении срока заключения его матери

— Стив, не будь таким циничным! — одернул меня Уилл. Он откинулся на спинку дивана и закурил, всем видом напоминая философа. — Видишь ли, обратился он к Вэл. — Разобраться в людских делах всегда не просто. То ли потому, что мы суть павшие ангелы, или высокоорганизованные обезьяны, или все разом (в зависимости от точки зрения), но факт остается фактом. В целом наша страна справляется с этой проблемой лучше многих других. Почти каждый гражданин работает на государственных предприятиях. — Он зыркнул на меня: Вот как ты, Стив. Налоговая инспекция — такое же предприятие. И все честные граждане зарабатывают на жизнь, трудясь в рамках закона. Закона, представленного правительством, которое выбираем мы сами демократическим голосованием.



Я собирался вставить насчет перераспределения, недочетов и судебных издержек, но Джинни опередила меня, что, впрочем, к лучшему.

Она рассказывает правдоподобную и душераздирающую историю. Себя она изображает жертвой сломленной властным мужем и запутавшейся в бесконечной паутине тайн. Это история об умственном и эмоциональном уничтожении женщины, виновником которого был ловкий и умный мужчина… мы не знаем, что это — спонтанное откровение или тщательно продуманный обман с целью разжалобить журналиста, но говорит она об этом с внутренней убеждённостью.

Салли Квинн, \"Вашингтон пост\"

— Все будет прекрасно, — подытожила она. — Давайте лучше поговорим о чем-нибудь более радостном, например, похоронах.



Тогда Уилл рассказал недавно услышанную байку о том, как две монашки на возке, запряженном единорогом, возвращались поздней лунной ночью в монастырь с какого-то церковного торжества. Ну, и были немного навеселе. Вдруг сверху спустилась огромная летучая мышь, уселась на дерево и превратилась в облизывающегося вампира. „Скорее, сестра, — прошептала монашка, которая правила возком, — покажи ему свой крест!“ Вторая показала осиновый крест и рявкнула: „Парень, поди прочь от осины! То есть от креста!“

Все то, в чём эти люди меня обвиняют, — полный абсурд.

Розарио Эймс

Вэл расхохоталась, Крисса услышала и тоже засмеялась. Я встряхнулся и порадовал слушателей историей, как один генерал из Пентагона отправился на рыбалку и по пути увидел магазин, где продавали наживку, с вывеской: „Любые черви за доллар“. Он вошел и сказал: „Дайте мне двухдолларового червя“.

Глава 26

Джинни выдала историйку еще забавнее, так что общение мигом наладилось. Настроение у всех сразу подскочило, за ужином мы веселились пуще прежнего и так до самого позднего вечера, когда пришла пора ложиться спать.

С тех пор как я впервые встретился с Юрием — загадочным офицером русской разведки, с которым меня познакомил отставной генерал КГБ Борис Соломатин во время моей первой поездки в Москву, прошёл уже год. Тем не менее я сразу же узнал его голос в трубке, когда в квартире, снимаемой мной во вспольном переулке, что неподалёку от американского посольства, раздался телефонный звонок. Он предложил заехать за мной на следующий день в 10 часов утра, чтобы мы могли поговорить. Юрия доставила новая чёрная «волга», и я еле сдержал улыбку. Правительство Ельцина испытывало отчаянную нужду в финансах: русский военно-морской флот даже боялся, что ядерные реакторы на некоторых подводных лодках устаревших моделей выйдут из строя, потому что правительство больше не могло обеспечить их обслуживание.

И в самый раз. Потому что в дальнейшем поводов для веселья у нас больше не было.

Похоже, Юрий торопился больше, чем в прошлый раз. Когда я обратил на это его внимание, он лишь махнул рукой в сторону запруженной машинами улицы и спешивших по своим делам пешеходов. «Посмотрите по сторонам, — ответил он. — Москва уже не та, что раньше. Все теперь куда-то бегут. Людям приходится работать на двух-трех работах, чтобы хватило денег на мясо». Несмотря на то что он мне почти ничего о себе не рассказывал, я знал, что у него есть внучка — ровесница моей дочери-подростка. По крайней мере, так он сказал. Я спросил, как она поживает.

«Конечно хорошо! — воскликнул он, и в его голосе прозвучала некоторая обида. — Я обеспеченный человек, а ее родители — «новые русские», как их теперь называют». Он имел в виду нарождавшийся в России Новый класс предпринимателей, считавшихся по общественным меркам «богачами». Это были те жители Москвы, которые могли себе позволить покупать по непомерным ценам западные товары, заполнившие прилавки престижных московских магазинов.