— Мое мнение по данному вопросу не имеет отношения к нашему разговору, мистер Фишер, — чопорно проговорил Барретт.
— А что с ней?
— Не имеет отношения? — удивился Фишер. — Что, черт возьми, вы хотите сказать этим «не имеет отношения»? Все происходящее здесь влияет на вашу жену. Оно повлияло на Флоренс и на вас. Или, может быть, вы не заметили?
— Грустно бросать её одну вот так.
Барретт молча, с суровым выражением лица, посмотрел на него.
— Я многое заметил, мистер Фишер, — наконец проговорил он. — И в частности, что мистер Дойч впустую тратит примерно треть своих денег.
Лицо Труди смягчилось, и она по-матерински похлопала Ри по руке.
Взяв тарелки с едой и две вилки, он повернулся и ушел.
— Ты сделала для неё всё, что могла. Заботилась лучше, чем кто-либо за многие годы. Пришло время её отпустить.
Долгое время после его ухода Фишер сидел без движения, глядя через зал.
Конечно, Труди права. Ри сама не понимала, почему приняла смерть мисс Вайолет так близко к сердцу. Она проработала в лечебнице всего пару месяцев, и, учитывая возраст мисс Вайолет, её смерть нельзя было назвать неожиданной. Принимая во внимание её состояние, некоторые назвали бы её кончину благословением. Несчастная наконец-то отмучилась.
— Черта с два! — в конце концов пробормотал он.
Однако, поднимаясь по лестнице на второй этаж, где находился кабинет доктора, Ри никак не могла избавиться от гнетущего ощущения. Скрип кроссовок прозвучал как шёпот, и она снова машинально обернулась и пристально посмотрела назад. Никого…
Ради Бога, чего ожидает от него Барретт? Чтобы он, как Флоренс, снова пошел навстречу собственной смерти? Если он действует не так, как надо, почему же получилось, что пока он единственный не потерпел урона?
Правда так внезапно обрушилась на него, что захватило дыхание.
Наружная дверь в кабинет была открыта, и Ри быстро заглянула внутрь, прежде чем войти. Просторная приёмная оказалась шикарнее, чем она ожидала: обставленная со вкусом в приглушённых тонах, с мебелью из мягкой коричневой кожи и густыми восточными коврами на полу из тикового дерева. Она вошла и положила пакет прямо в центр стола, чтобы помощник доктора первым делом увидел его, когда придёт на следующее утро.
— Нет,— сердито пробормотал Фишер.
Лишь повернувшись к выходу, Ри заметила, что двойные двери, которые вели в кабинет доктора Фарранти, тоже были открыты, пусть и на щёлку. Один только звук его голоса остановил её, и она задержалась, желая не подслушать, а насладиться богатым тембром его баритона.
Это неправда. Просто он понимает, что происходит. Из всех троих он единственный, кто...
Спасительная мысль разлетелась вдребезги. Фишер ощутил прилив тошноты. Барретт был прав. И Флоренс была права.
Раздался второй голос, разговор продолжился. Доктор был в ярости. Ри не посмела шевельнуться, испугавшись, что предательский скрип расшатавшейся половицы выдаст её присутствие.
Эти тридцать лет были всего лишь иллюзией.
— … вы не должны были сюда приходить!
Он встал и, приглушенно выругавшись, подошел к камину. Нет, невозможно. Он не мог до такой степени обманывать себя. Пожав плечами, Фишер вспомнил все, что делал с понедельника. Он ведь знал, что дверь окажется заперта, так? Ум отказывался признавать это. Ладно, но он спас Эдит. «Только потому, что не мог уснуть и случайно спустился вниз», — явился ответ. Ну а спасение Барретта? «Ерунда»,— откликнулся рассудок. Просто оказался под рукой, вот и все, — да и то мог убежать, если бы не присутствие миссис Барретт. Что же остается? Выдрал доски из контейнера «Очень мило! — подумал Фишер в приливе злобы. — За сто тысяч долларов Дойч нанял разнорабочего!»
— О, поверьте мне, Николас, мой рассказ стоит особого визита. К тому же, я подумал навестить Вайолет. Недавняя кончина моего отца позволила мне осознать, что ей недолго осталось. Надеюсь, вы закончили последний трактат.
— Боже, — пробормотал он, а потом крикнул: — Боже!
По спине Ри побежали мурашки.
В 1940 году он был самым одаренным физическим медиумом в Соединенных Штатах, и было ему тогда всего пятнадцать. Пятнадцать! А теперь, в сорок пять, он стал поганым самообольщающимся паразитом, симулянтом, стремящимся протянуть неделю, чтобы получить сто тысяч долларов. Он! Тот, кто должен сделать больше всех!
«Что связывает этого человека с мисс Вайолет?»
— Ваша забота трогает до слёз, — с сарказмом ответил доктор Фарранти.
Фишер шагал туда-сюда перед камином. Чувство было почти невыносимым, его обуревали стыд, ощущение вины и ярости. Никогда он не чувствовал себя таким никчемным. Пройти через Адский дом, как черепаха, втянувшая голову в панцирь, чтобы ничего не видеть, ничего не узнать, ничего не делать, ожидая, что другие выполнят вместо него всю работу. Ведь он хотел вернуться сюда, не так ли? Ну так вот — вернулся! Что-то — Бог знает что — сочло уместным дать ему еще один шанс.
— Как и ваша. Семейство Фарранти всегда так прекрасно заботилось о моей тёте.
«Тёте?! Значит, у неё всё-таки есть родственники. Но почему они объявились только сейчас?»
И он собирается упустить его?
— Она прожила долгую, и — как я верю — спокойную жизнь.
Фишер остановился и в ярости оглядел зал. Кто такой, черт возьми, этот Беласко? Кто такие, черт возьми, все эти поганые мертвецы, кишащие в этом доме, как черви в трупе? И он позволит им запугивать его до самой смерти? Им не удалось убить его в сороковом году, ведь так? Он был ребенком, самоуверенным олухом — и даже при всем этом им не удалось его уничтожить. Они уничтожили Грейс Лотер — одного из самых почитаемых медиумов того времени. Уничтожили доктора Грэма — трезвомыслящего, неустрашимого физика. Уничтожили профессора Рэнда — одного из самых известных в стране преподавателей химии, заведующего кафедрой в Хейлском университете. Уничтожили профессора Финли — проницательного, опытного спирита, преодолевшего десятки психических ловушек.
— Вот какими оправданиями вы тешите себя перед сном.
И только он один остался в живых и сохранил рассудок — доверчивый пятнадцатилетний мальчишка. Несмотря на то что он фактически сам просил о собственном уничтожении, дом не смог ничего, кроме как вышвырнуть его, оставить на крыльце, чтобы он умер от холода Дом не смог убить его. Почему он никогда не думал об этом подобным образом? Несмотря на прекрасную возможность, дом не смог его убить.
— А чем тешитесь вы, Джаред? Вы и ваш отец могли забрать её в любую минуту и организовать должный уход на дому.
— Вы бы никогда не позволили этому осуществиться.
Фишер подошел к одному из кресел и поспешно сел. Закрыв глаза, он стал глубоко дышать, отпирая ворота сознания, прежде чем получит возможность изменить его. Его ум и тело заполнила уверенность. Теперь он уже не мальчик, а мыслящий взрослый человек, не настолько самонадеянный, чтобы сделаться легкой добычей. Он будет открываться осторожно, постепенно, чтобы впечатления не подавили его, как Флоренс. Медленно, осторожно, контролируя каждый шаг своим взрослым разумом, полагаясь только на себя, не позволяя другим управлять его восприятием.
— Но вы и не пытались. Не будем строить из себя святую наивность. Соглашение устраивало всех участников.
— Именно поэтому я здесь. Уверен, вы знаете о планах насчёт «Дубовой рощи».
Он прекратил глубокие вздохи и настороженно, внимательно выждал. Нет еще. Внутри вялость и пустота. Он подождал еще, выставив антенну чувств в атмосферу. Ничего. Он снова глубоко вдохнул, открывая ворота чуть пошире, снова остановился и выждал.
— Каких планах? — голос Фарранти зазвучал жёстче.
Ничего. Фишер ощутил, как в голове мелькнул неосознанный страх. Не слишком ли долго он ждал? Не атрофировался ли его дар? Его губы плотно сжались и побелели. Нет. Он по-прежнему обладает этой способностью. Фишер глубоко вдохнул. Почувствовалось покалывание в кончиках пальцев, лицо словно заволокло паутиной, солнечное сплетение втянулось внутрь. Он не занимался этим много лет: слишком долго. Ощущение забылось — это резкое возрастание осознания, когда все чувства расширяют свой диапазон. Все звуки теперь слышались преувеличенно: потрескивание огня, скрип кресла, шелест вдохов и выдохов. Запах дома усилился. Текстура одежды грубо ощущалась на коже. Согревал нежный поток тепла от огня.
— Камилла Эшби желает провести реставрацию кладбища к двухсотлетию университета. Вынашивает планы попасть в национальный реестр. Конечно, ей потребуется одобрение комитета. Вы же знаете, что в этом городе без их разрешения нельзя и крыльцо покрасить. Однако вы также знаете Камиллу. У неё большое влияние в этих кругах, и она не сдастся без боя.
Он нахмурился. Но ничего более. В чем дело? Он ничего не ощущал. А этот дом должен быть переполнен впечатлениями. В понедельник, как только вошел, он ощутил их как некое облако влияний, готовых напасть, воспользовавшись малейшей трещинкой, малейшей оплошностью в оценке.
— Когда дата голосования?
И вдруг его осенило: ловушка!
— Скоро, я думаю. Камилла уже утвердила имя реставратора, некой Амелии Грей. Если рекомендации окажутся достойными, а расценки разумными, у комитета не найдётся причин не одобрить её кандидатуру.
Он тут же дал задний ход, но на него уже неслось нечто темное и огромное, нечто проницательное, разрушительное, стремящееся наброситься и сокрушить. Фишер, затаив дыхание, изо всех сил прижался к спинке кресла, отчаянно сворачивая свое сознание.
Так и не сдвинувшись с места, Ри нахмурила лоб.
«Амелия Грей. Откуда я знаю это имя?»
Но не успел. Прежде чем он выставил барьер, темная сила налетела на него и проникла в его организм через все еще открытую щель в броне. Он громко закричал, когда она ворвалась в жизненно важные органы, выкручивая, терзая их, угрожая выпотрошить его, разметать в клочья мозг. Выпученными глазами Фишер в ужасе уставился перед собой. Потом сложился пополам и схватился руками за живот. Что-то ударило его по затылку и выдрало из кресла. Он ударился о край стола и сдавленно крикнул, а сила швырнула его обратно. Зал начал кружиться, атмосфера превратилась в вихрь варварской силы. Фишер рухнул на колени, скрестив перед собой руки в попытке захлопнуться от свирепой энергии, а она пыталась оторвать и развести его руки. Он боролся, сжав зубы, его лицо превратилось в каменную маску мучительного сопротивления, в горле клокотало. \"Не выйдет! — думал он. — Не возьмешь! Не возьмешь!\"
И вдруг темная сила исчезла, всосалась обратно в воздух. Фишер зашатался на коленях с застывшим на лице выражением человека, получившего удар штыком в живот. Он попытался выпрямиться, но не смог и со сдавленным хрипом упал на бок и подтянул к животу ноги, скрючившись в позе эмбриона, с закрытыми глазами, неудержимо дрожа. Под щекой ощущался ковер. Рядом слышались хлопки и треск огня. Фишеру показалось, что над ним кто-то стоит и смотрит на него с холодным садистским наслаждением, любуясь его опустошением, беспомощным параличом воли.
— Мне всё это не нравится, — пробормотал доктор Фарранти. — Реставрация может привлечь внимание прессы. Вдруг сыщется проныра, который захочет разузнать, почему «Дубовая Роща» была заброшена. Такое внимание приведёт к катастрофическим последствиям.
И лениво размышляя, когда и как именно разделаться с ним.
* * *
— Для вас — возможно. Но я решил рассматривать это как наш шанс.
18 ч. 27 мин.
Барретт, стоя у кровати, смотрел на Эдит и размышлял, будить ее или нет. Пища стыла, но в чем жена больше нуждалась — в пище или в покое?
— Шанс?! Да вы часом не рехнулись?
Он подошел к своей постели и сел, невольно застонав от резкой боли при движении. Закинув левую ногу на правую, Барретт осторожно пощупал ожог. Травмированный большой палец на руке не действовал. На порез следовало бы наложить швы. Бог знает, сколько инфекции попало в рану. Барретт боялся снять повязку и посмотреть.
— Вам виднее, но по мне, безумие, как и красота, в глазах смотрящего. — В голос мужчины прокрались весёлые нотки. — Возьмите себя, к примеру. Вы всю жизнь посвятили работе мозга, но сами пребываете в альтернативной реальности. Так сосредоточены на себе, настолько укоренились в собственном мирке, что не сумели понять, как изменились наши отношения после кончины моего отца.
Как же он будет работать вечером с аппаратом? Малейшее усилие влекло за собой боль в ноге и нижней части спины; даже подняться или спуститься по лестнице было непросто. Поморщившись, Барретт снял левую туфлю. Ноги распухли. Нужно до завтра со всем этим покончить. Он не был уверен, что выдержит дольше.
Осознание этого еще больше ослабило его уверенность в себе.
— К чему вы клоните?
* * *
— Меня не заботит, что натворили наши семейства два поколения назад. Мне ни капли не интересно скрывать правду, будь то во имя Тисдейлов, «Дубовой Рощи» или нашего общего грязного секретика. При жизни старика я уважал его желания. Но он скончался, а сам я в незавидном положении, задолжав огромную сумму денег одним очень неприятным джентльменам.
Тогда его разбудил шум — как будто что-то упало на ковер. Медленно всплыв из свинцово-тяжелого сна, Барретт подумал, что где-то хлопнула дверь.
— И каким боком это касается меня? — прошипел доктор Фарранти.
А когда открыл глаза, увидел, что Эдит нет.
Ошарашенный, он подумал, что она, наверное, в ванной, а потом краем глаза заметил что-то на полу и сел, уставившись на разбросанные по ковру листы рукописи. Его взгляд переместился к шкафу. Рядом валялись фотографии и раскрытая книга.
— Вы же заинтересованы в сохранении секретов. Если правда о моей тёте когда-нибудь выплывет наружу, то великое наследие Фарранти рассыплется, как карточный домик. Лечебницу закроют, все регалии отберут, а имя вашего деда вычеркнут из учебников истории. Подумайте, какое внимание привлечёт этот скандал. Вас подвергнут остракизму, даже могут посадить в тюрьму.
В душе Барретта зашевелилась тревога. Схватив трость, он встал, и тут его внимание привлек графин на столе и серебряная стопка. Подойдя к шкафу, он взглянул на фотографии и обмер, увидев, что на них. Потом повернулся к ванной.
— Эдит! Эдит, ты там? — Барретт проковылял к двери и постучал. — Эдит!
— Шантаж. — Несмотря на бархатистую плавность, тон доктора потряс Ри до глубины души.
Ответа не последовало. Он подождал немного, потом повернул ручку; дверь была не заперта.
— Какое грубое слово из уст столь уважаемого человека.
Эдит ушла.
— Сколько?
Барретт в ужасе обернулся и, как мог, поспешил к двери, стараясь не поддаваться панике, но все говорило о беде: валяющаяся на полу рукопись, эти фотографии, снова стоящий на столе графин, и более всего — отсутствие Эдит.
— Полмиллиона. — Мужчина выдержал паузу. — Для начала.
Он устремился в коридор и постучал в комнату Флоренс Таннер. Потом несколько секунд подождал и постучал снова. Не дождавшись ответа, Барретт открыл дверь и увидел, что мисс Таннер спокойно спит на кровати. Он закрыл дверь и двинулся к комнате Фишера.
— Это неподъёмная сумма.
Там никого не было, и им снова овладела паника. Барретт пересек коридор и выглянул в вестибюль, откуда как будто послышались голоса. Нахмурившись, он проковылял к лестнице и стал поспешно спускаться, сжав зубы от боли в ноге. Говорил же он ей не делать этого! Что с ней стряслось?
— Только не для вас. Готов поклясться, вы сберегли каждый пенни своего наследства.
Пересекая вестибюль, Барретт услышал ее голос — неестественным тоном Эдит проговорила:
— Бесподобно!
— Я хоть и не спустил своё состояние в карты, как это, видимо, сделали вы, но содержание больницы выливается в астрономическую сумму. Не говоря уже об исследованиях. Я не богач.
С усилившейся тревогой он ускорил шаги.
И, дойдя до арки, замер, уставившись в большой зал, не в силах вымолвить ни слова: Эдит в распахнутом джемпере и расстегнутом лифчике наступала на Фишера, держа в руках груди и веля ему...
— Не сомневаюсь, вы сможете наскрести пол-лимона. В противном случае… — он предостерегающе замолк, – вы сами озвучили альтернативу. Реставрация «Дубовой рощи» с большой долей вероятности привлечёт внимание прессы. Парочку имён в правильное ушко, и можете навсегда распрощаться с репутацией.
Барретт закрыл глаза и прижал к ним руку. За всю совместную жизнь он ни разу не слышал от нее подобных выражений, не видел ни намека на подобное поведение, даже по отношению к себе, не говоря уж о других мужчинах. Что она, вероятно, неудовлетворена, он знал всегда: их сексуальная жизнь из-за его болезни была весьма ограниченной. Но это...
Он опустил руку и взглянул снова. Боль вернулась, а с ней сомнения, гнев и желание как-то отомстить. Он боролся с этим желанием. Хотелось поверить, что это дом вынудил ее на подобное, но не удавалось исключить вкрадчивого подозрения, что истинная причина случившегося таилась где-то в глубине ее самой. Чем, конечно, и объяснялась, признал он, его внезапная враждебность к словам Фишера.
Тишина.
Усилием воли отогнав тягостные воспоминания, он придвинулся к жене. Им нужно поговорить, он больше не мог выносить этих сомнений. Барретт коснулся плеча Эдит.
Она вскрикнула и очнулась, распахнув глаза. Барретт попытался улыбнуться, но не смог.
— Вы блефуете. Даже после смерти отца вы не посмеете предать орден.
— Я принес тебе ужин, — сказал он.
— Времена тайных обществ прошли, «Орден гроба и когтя» всё равно что кастрирован, — с издёвкой произнёс мужчина. — Его члены уже вряд ли сильные мира сего, как это было раньше. Так что у меня есть возможность попытать удачу.
— Ужин. — Эдит произнесла это слово так, будто никогда в жизни его не слышала.
— Значит вы больший дурак, чем я предполагал.
Барретт кивнул.
— А вы мегаломан
[2] с пятой Ахиллеса. Николас, ваша величайшая сила одновременно и величайшая слабость такая же, как у вашего деда и отца. Если её имя будет предано огласке…
— Почему бы тебе не помыться?
Она оглядела комнату. «Пытается понять, куда я положил фотографии?» — предположил он.
— Ваша тётя уже немолода. Не втягивайте её в эти жалкие интриги.
Эдит села и оглядела себя, и Барретт отодвинулся. Он позаботился застегнуть на ней лифчик и запахнуть джемпер с оставшимися пуговицами, и теперь ее правая рука лишь на секунду задержалась перед грудью, потом Эдит встала и прошла в ванную.
Барретт, хромая, подошел к письменному столу, взял коробку с рукописью и положил на журнальный столик у стены. С огромным усилием он передвинул стул от кровати жены к столу и сел. Поглядев на отбивную и овощи на тарелке, Барретт вздохнул. Не следовало брать Эдит в этот дом. Это была страшная ошибка.
Мужчина рассмеялся.
Дверь в ванную открылась, и он обернулся. Эдит с посвежевшим лицом и причесанными волосами подошла к столу и села. Она не взяла вилку, а сидела сгорбившись, отводя глаза, как наказанная девочка. Барретт прокашлялся.
— Я говорю не про Вайолет, а про её мать. Даже покоясь в сырой земле, Ильза Тисдейл имеет власть уничтожить вас… и вы это прекрасно понимаете.
— Все остыло, — сказал он, — но... тебе нужно чего-нибудь поесть.
Стоило незнакомцу произнести это имя, как на плечо Ри легла ледяная рука.
Он увидел, как у нее задрожала нижняя губа и она закусила ее. Чуть погодя Эдит ответила:
— Можешь не стараться быть вежливым.
Ри в ужасе обернулась, не сомневаясь, что кто-то вошёл в приёмную, а она этого даже не заметила. Её поймали с поличным за подслушиванием личного разговора, и на ужасающую секунду её сердце остановилось.
Барретт вдруг ощутил потребность закричать на нее, но сдержался.
— Тебе больше не следует пить это бренди, — сказал он. — Я проверил его, и, если не ошибаюсь, в нем содержится более пятидесяти процентов абсента.
Но за спиной никого не оказалось.
Эдит вопросительно посмотрела на него.
— Это сексуальный возбудитель.
Её накрыла волна облегчения, несмотря на дрожь, вызванную порывом воздуха. Наверное, это включился кондиционер, а она стояла перед ним. Это объясняло, почему она вдруг покрылась мурашками.
Она молча смотрела на него.
— Что касается остального, — услышал Барретт свои слова, — в этом доме мощная энергия. Думаю, она начинает сказываться на тебе.
Не обращая внимания на озноб, Ри приказала себе уйти, прежде чем её действительно поймают. Но она осталась стоять на месте, окаменев от ужаса, что из-за непроизвольного шума выдаст себя доктору Фарранти и его собеседнику. Услышанное ею было чистейшим шантажом — если только шантаж может быть чистым. Разговор потряс всё её существо, и она знала, что вернётся к нему позже, прокручивая в голове каждую отвратительную деталь.
«Почему я это говорю? — подумал он. — Почему оправдываю ее?»
«Но что я могу сделать? Какой бы уродливой ни сложилась ситуация, она не имеет ко мне ни малейшего отношения».
Снова взгляд. Барретт ощутил неприятный спазм в желудке.
— И это все? — наконец проговорила Эдит.
И всё-таки она не могла избавиться от дурного предчувствия. Она знала, что подслушанные угрозы и недомолвки навсегда изменили для неё образ Николаса Фарранти. Однако… сейчас не время зацикливаться на «павшем герое». Нужно выбираться отсюда.
— Все?
Ри собралась уже уйти, но тут вспомнила про пакет на столе. Если доктор Фарранти его сегодня увидит, то поймёт, что в приёмной кто-то был. Пара слов с Труди Макинтайр, и в разговоре всплывёт имя Ри, и тогда академическое порицание и немедленное увольнение из больницы могут стать наименьшими из её бед.
— Ты... решил проблему?
В ее тоне слышалось возмущение и разочарование.
Барретт напрягся.
Прошмыгнув обратно к столу, Ри взяла пакет и замешкалась. По недовольным голосам в кабинете она поняла, что её не услышали. Ри прокралась через комнату (к счастью, шаги заглушил плюшевый ковёр) и уже собралась выскользнуть в коридор, как услышала, что двери за её спиной открываются, а голоса становятся громче.
— Я стараюсь вести себя разумно.
— Понятно, — прошептала она.
Ри отчаянно попыталась продумать пути к отступлению. Она не успеет добежать до лестницы, а в приёмной негде спрятаться. Развернувшись, она отошла к двери и сделала вид, как будто только что вошла и замерла в притворном удивлении, когда из кабинета доктора Фарранти вылетел незнакомец.
— Ты бы предпочла, чтобы я произносил напыщенные слова? Осыпал тебя оскорблениями? — Он выпрямился. — В данный момент я стараюсь отнести это на счет внешних сил.
Эдит ничего не сказала.
Он выглядел на сорок пять лет, высокий, жилистый и с такой неприметной внешностью, что мог легко затеряться в толпе. Но у Ри была прекрасная память на лица, которую она унаследовала от покойного отца. Она машинально запомнила его черты: слабо выраженную линию челюсти и подбородка, отёки вокруг глаз, указывающие на склонность к алкоголизму. Как только их взгляды пересеклись, в голове Ри молнией пронеслась мысль, что она смотрит прямо в глаза шантажиста.
— Знаю, я не сумел дать тебе достаточно... физической любви, — с затруднением выговорил Барретт. — Последствия полиомиелита, но, полагаю, дело не только в этом. Возможно, влияние моей матери или моя полная поглощенность работой, моя неспособность...
Он скользнул по ней взглядом, оценивая и отвергая как не стоящую внимания, пересёк комнату и прошёл мимо в коридор. Ри обернулась бы, но её внимание было приковано к доктору. Он стоял в дверях своего кабинета с искривлённым от ярости лицом.
— Вы кто? — властно спросил он.
— Не надо.
— Ри… Хатчинс, — произнесла она, надеясь, что он не заметил нервной запинки.
— Я виню в этом дом,— решительно проговорил он. — Себя и дом. — На лбу у него лоснился пот, и Барретт вытер его носовым платком. — Будь добра, позволь мне думать так. Если же тут замешаны другие факторы... мы займемся этим после. Когда покинем этот дом.
Она сделала глубокий вдох, стараясь взять себя в руки.
Он подождал. Эдит сумела кивнуть.
— Одна из медсестёр попросила меня оставить вот это на столе вашего ассистента, — сказала она и протянула пакет.
— Ты должна была рассказать мне, что случилось вчера ночью.
— Как долго вы здесь стоите?
Она быстро взглянула на него.
— Я только что вошла. Простите, что побеспокоила. Я подумала, вы уже ушли.
— Ты чуть не зашла в пруд.
Он заметил на ней медицинский халат.
Жена посмотрела на него так, будто собиралась что-то сказать, но, когда он замолчал, передумала.
— Как понимаю, вы одна из работниц госпиталя?
— Я не хотела тебя волновать.
— Понятно. — Он встал, снова не сдержав стона. — Думаю, мне надо дать ноге отдых, прежде чем спускаться по лестнице.
На смену утихающей ярости пришёл холодный расчёт, от которого Ри занервничала ещё сильнее.
— Тебе нужно сегодня поработать?
— Нужно закончить все до завтра.
— Я волонтёр и ваша студентка.
Она проводила его до постели и помогла лечь, с усилием приподняв его правую ногу. Барретт видел, что жена старается не показывать своей реакции на его распухшие лодыжки.
— Это пройдет, — сказал он.
— Так вот где я вас видел.
Эдит встала у постели, озабоченно глядя на мужа, и наконец проговорила:
Он медленно прошёл в приёмную, и Ри подавила желание попятиться.
— Хочешь, чтобы я уехала, Лайонел?
«И почему я раньше не замечала змеиной грации в его походке?»
Он помолчал, прежде чем ответить.
— Ваша лекция о человеческих эмоциях и когнитивных способностях была… великолепна, — с запинкой пробормотала она.
— Нет, если с этого момента ты не отойдешь от меня ни на шаг.
— Хорошо. — Она поколебалась, а потом порывисто села рядом. — Знаю, сейчас ты не можешь меня простить. Я и не жду этого — нет, пожалуйста, ничего не говори. Я понимаю, что совершила. И отдала бы двадцать лет жизни, чтобы этого не было.
— Уверен, вы не отсиживаетесь на галёрках.
Ее голова упала на грудь.
«Это что, нотка самоудовлетворения?»
— Не знаю, почему я так напилась, разве что от нервов, от страха. Не знаю, зачем спустилась вниз. Я сознавала, что делаю, и тем не менее в то же время...
Раньше Ри очаровало бы его отношение, но сейчас она еле подавила дрожь.
Она со слезами на глазах взглянула на мужа.
Она снова сделала судорожный вдох и улыбнулась.
— Я не прошу прощения. Просто попытайся не слишком на меня сердиться. Ты мне нужен, Лайонел. Я люблю тебя. И не знаю, что со мной происходит. — Она понурилась. — Просто не знаю, что со мной.
— Вы правы. Я всегда выбираю первый ряд.
— Дорогая моя. — Несмотря на боль, Барретт сел и обнял ее, прижавшись к ее щеке. — Все хорошо, все хорошо. Все пройдет, когда мы покинем этот дом. — Он повернулся, чтобы поцеловать ее волосы. — Я тоже люблю тебя. Впрочем, ты и так это знаешь, правда?
— Как долго вы здесь работаете? И почему я раньше вас не видел?
Эдит, рыдая, прижалась к нему. \"Все будет хорошо, — говорила она себе. — Это был дом. Когда мы его покинем, все уладится\".
— Я здесь всего два месяца и большую часть времени провожу в южном крыле.
* * *
Возможно, игра воображения, но Ри показалось, что последнее привлекло внимание доктора. Однако он ничем себя не выдал.
19 ч. 31 мин.
— Тогда вы должны быть знакомы с одной из моих любимейших пациенток. Вайолет Тисдейл.
Флоренс со стоном потянулась и, опершись локтем на край постели, встала. Сколько времени? Наклонив голову, она взяла часы и в ужасе подумала: «Так поздно!»
«Не показалось, — поняла Ри. — Он не случайно выделил мисс Вайолет среди пациентов южного крыла. Он подозревает, что я подслушала хотя бы часть компрометирующей ссоры. Теперь он проверяет меня, наблюдает за моей реакцией на это имя».
А он все еще здесь.
— Я тоже очень любила мисс Вайолет, — выдавила она из себя плаксивые нотки.
Устало вздохнув, она поплелась в ванную и плеснула в лицо холодной водой, а вытершись, посмотрелась в зеркало. Вид измученный.
Изящная бровь выгнулась дугой.
— Любили?
Более двух часов она молилась за освобождение Дэниэла. Опустившись на колени у кровати и крепко сцепив руки, она взывала к тем душам в потустороннем мире, которые помогали ей в прошлом, просила их помочь Дэниэлу разорвать узы, удерживающие его в Адском доме.
Это ничего не дало. После долгих молитв, когда она закрыла свое восприятие, Дэниэл по-прежнему был рядом.
И ждал.
Флоренс повесила полотенце и вышла из ванной. Она направилась по коридору к лестнице. Все больше и больше ее волновало собственное усиливающееся участие в судьбе Дэниэла. «Я должна сделать больше», — подумала она. Ведь так много других душ, тоже нуждающихся в упокоении. Не может же она оставаться в Адском доме, пока не спасет и их? Без света, тепла и пищи как здесь жить? Ведь, очевидно, после воскресенья Дойч решит закрыть дом.
Теперь пришла очередь Ри изучать реакцию собеседника.
— Ой! Так вы не знаете? Мисс Вайолет скончалась несколько часов тому назад.
А как же другие, с кем она входила в контакт с понедельника? И она не сомневалась, что это лишь малая часть общего числа духов. Когда она стала спускаться по лестнице, на нее нахлынули воспоминания. «Нечто» у нее в комнате — это мог быть и не Дэниэл. Чувство боли и печали, нахлынувшее на нее, когда она выходила в понедельник из гаража. Злобное существо на лестнице в подвал, назвавшее этот дом «чертовой клоакой». Извращенное зло в парилке. Она все еще чувствовала вину за то, что не сумела предостеречь доктора Барретта. Дух Красного Облака изобразил кого-то в виде покрытого язвами пещерного человека. И что-то не дало ей войти в церковь — это мог быть и не Беласко. Фигура на сеансе, тянувшаяся к миссис Барретт. «Их так много», — подумала Флоренс, покачав головой. Несчастные души наполняют этот дом, куда ни пойдешь. Даже теперь она чувствовала, что если откроет сознание, то наткнется на многих из них. Они повсюду. В театре, в бальном зале, в обеденном зале, в большом зале — везде. Хватит ли года, чтобы войти в контакт со всеми?
На его прекрасном лице промелькнула лишь тень эмоции.
Она с болью подумала о списке доктора Барретта. Аутоскопия, биологические явления... Возникновения... Гиперамнезия... Идеоплазм... Ксеноглоссия... Моторный автоматизм... В нем, наверное, больше сотни пунктов. И вряд ли они хотя бы поверхностно затрагивают сущность Адского дома. На Флоренс навалилось пугающее чувство беспомощности. Она попыталась перебороть его, но это оказалось невозможно. Одно дело — говорить о постепенном решении загадки шаг за шагом, если иметь неограниченное время, но неделя... Да нет, уже меньше. Осталось чуть меньше четырех дней.
— Нет, я не знал.
— Наверное, мне не стоило вам это сообщать. Я забылась…
Усилием воли Флоренс расправила плечи и выпрямилась. «Я делаю все, что в моих силах, — сказала она себе. — Большего я не могу». Если за неделю удастся дать покой лишь Дэниэлу — этого уже достаточно. Она решительно вошла в большой зал. Нужно поесть. Больше никаких сеансов. В оставшиеся дни нужно постараться хорошо питаться. Подойдя к столу, Флоренс начала наполнять себе тарелку.
— С ней кто-то был в последние минуты?
Она уже хотела сесть, когда увидела его. Он сидел перед камином и глядел в затухающее пламя. И даже не обернулся к ней.
Раньше Ри не задумалась бы о двойном смысле его интереса, но теперь в вопросе явно слышался скрытый подтекст.
— Я вас не заметила, — сказала Флоренс и принесла ему тарелку с едой. — Можно посидеть с вами?
Он посмотрел на нее как на кого-то незнакомого. Она села в другое кресло и приступила к еде.
— Да. Собственно говоря, с ней была я.
— Что-то не так, Бен? — спросила Флоренс, так и не дождавшись никакого признака, что он не возражает против ее компании.
— Ничего.
— Она что-нибудь сказала перед смертью?
Поколебавшись, она продолжила:
— Она тихо скончалась во сне.
— Что-то случилось?
— Вот, значит, как, — пробормотал доктор, и Ри была готова поклясться, что услышала искреннее разочарование в его голосе.
Фишер не ответил.
Однако его взгляд напугал её до смерти.
— Раньше, когда мы разговаривали, вы казались полным надежд.
Он опять промолчал.
Странное беспокойство преследовало Ри всю обратную дорогу по лестнице и лабиринту мягких зелёных коридоров. В отделениях с более строгой охраной, где пациентов запирали на ночь в палатах, царила пугающая тишина.
— Что случилось, Бен?
Ри поспешила вернуться в южное крыло, в очередной раз напоминая себе, что подслушанный разговор не имеет к ней ни малейшего отношения. Лучше выбросить из головы мысли от этой отвратительной беседе. Доктор Фарранти — бог возрастной психологии, так что Ри совсем не нужен столь могущественный враг, в чьих силах оборвать её ещё не начавшуюся карьеру.
— Ничего.
Флоренс вздрогнула от злости, прозвучавшей в его голосе.
Но она была дочерью Джека Хатчинса, лучшего частного детектива за всю историю Южной Каролины, и ещё совсем недавно Ри больше всего на свете мечтала последовать по его стопам. Она спала и видела, как они откроют собственное агентство, но отец влюбился в одну из своих клиенток и бросил мать с разбитым сердцем. Он уволился из старой фирмы и переехал в Атланту, чтобы начать новую жизнь.
— Я что-то сделала не так?
Даже после развода Ри втайне лелеяла эти мечты, но позже поняла, что работа с отцом станет ещё одним предательством по отношению к матери. Тогда она поступила в Эмерсон на психотерапевта, и вот ей двадцать четыре года, и она в самом разгаре написания диплома.
Он вздохнул и ничего не сказал.
Но природные склонности всё равно тяжело подавить. Ри обладала врождённым любопытством и склонностью к детективной деятельности. Подслушанный разговор стал всё равно что морковкой перед осликом. Она не могла дождаться, когда окажется одна, чтобы перебрать кусочки головоломки: мисс Вайолет, Ильза Тисдейл, «Дубовая Роща», «Орден гроба и когтя».
— Мне казалось, мы доверяем друг другу, Бен.
Странно, что хоть она услышала столько любопытнейших деталей, мысли Ри продолжали возвращаться только к одному имени. Амелия Грей. Такое знакомое, но как в тумане. Воспоминание так и ускользало.
— Я не доверяю никому и ничему. А всякий, кто доверяет чему-либо в этом доме, — глупец.
Однако стоило ей пройти двойные двери южного крыла, как она наконец-то вспомнила. В Тринити — небольшом городке к северу от Чарльстона — она училась с девочкой с таким же именем. Амелия Грей была на несколько классов старше её, поэтому они плохо друг друга знали. Но теперь, стоило Ри напрячь память, перед глазами встал образ тихой симпатичной блондинки. И кладбища…
— Явно что-то случилось.
Да, точно. Отец Амелии был кладбищенским смотрителем, их семья жила в белом домике недалеко от кладбища «Розовый холм».
— Случилось многое, — рявкнул Фишер.
Бабушке Ри нравились старинные кладбища. «Розовый холм» был одним из её любимейших мест, и иногда после воскресной службы она вместе с маленькой Ри устраивала пикник в тени двухвековых дубов, что окружали основания кладбищенского холма. В эти наполненные негой летние деньки, когда солнце щедро заливало своим светом статуи и могильные плиты, а воздух благоухал ароматами плетистых роз, обвивших заборы и деревья, кладбище казалось ей сказочной страной.
— Ничего такого, с чем бы мы не могли справиться.
Одним таким днём Ри убежала, пока её бабушка дремала в тени. Старая часть кладбища обычно была закрыта для посещений, но в тот день ворота оказались открыты. Бесстрашная и любопытная, Ри проскользнула на участок и побрела по каменным дорожкам, что вились среди первозданного леса прохладных пышных папоротников и густых серо-зелёных занавесей испанского мха. В этом готическом царстве она наткнулась на устроившую приём при своём дворе Амелию Грей в окружении каменных ангелов.
— Нет.— Он повернулся к ней, его темные глаза были полны злобы — и кроме того, Флоренс увидела в них страх. — Ни с чем в этом доме мы не можем справиться. Да никто даже не думает об этом.
Она была одета в струящийся наряд, похоже, перешитый из старого шёлкового платья. Ткань-паутинка развевалась, точно крылья феи, золотистую копну волос украшал венок из клевера и венчиков роз. Должно быть, ей тогда было около десяти, и семилетняя Ри почувствовала, что повстречала самое мистическое существо на свете.
— Неправда, Бен. Мы здорово продвинулись.
— К чему? К нашим могилам?
— Нет, — покачала головой она. — Мы многое узнали. Дэниэла, например, и поняли, как действует Беласко.
Ри ахнула от удивления, но Амелия не испугалась. Прошло несколько секунд, прежде чем она медленно обернулась и встретилась взглядом с Ри. Та до сих пор помнила, какими ясными у неё оказались глаза. Сначала она подумала, что они голубые, но, когда Амелия встала ближе, поняла, что серые. Или, может, зелёные?
— Дэниэла,— презрительно проговорил Фишер. — Откуда вам известно, что Дэниэл существует? Барретт считает, что вы создали его из головы. Как знать, может быть, он прав?
— Бен, найденное тело, кольцо...
— Откуда ты взялась? — спросила Амелия голосом лёгким точно пёрышко.
— Какое-то тело, какое-то кольцо, — перебил он. — Это ваши доказательства? Ваша логика, за которую положите голову на плаху?
Флоренс вновь поразила злоба в его голосе. Что с ним произошло?
Ри словно проглотила язык и смогла лишь указать в сторону ворот.
— Откуда вы знаете, что не обманывали себя с первого же момента, как вошли в этот дом? — спросил он. — Откуда знаете, что Дэниэл Беласко — не игра вашего воображения? Откуда знаете, что его личность не от начала до конца ваша выдумка и его проблемы в точности те, какими вы их вообразили? Откуда вы знаете?
Он вскочил с кресла и посмотрел на нее.
Амелия прикусила губу.
— Вы правы. Я заблокировался, захлопнулся. И собираюсь пребывать в таком состоянии до окончания недели. А потом возьму свои сто тысяч долларов и больше на тысячу миль не приближусь к этому чертову дому. И вам советую.