— Нет, он-то как раз много думает, сэр.

Льюис постучался к Бартлету и зашёл в кабинет. С несколько недовольным лицом обернулась Моника Хайт, но сам секретарь, милостиво улыбаясь, даже не пожурил за нарушение золотого правила. Отвечая на вопрос Льюиса, он сообщил, что лучше справиться у главного клерка на втором этаже — тот отвечает за операцию в целом и почти наверняка хранит регистрационный лист тех, кто присутствовал на пожарных учениях.





После того как Льюис вышел из комнаты, Моника повернулась и тягостно посмотрела на Бартлета.

— Зачем всё это, Господи?

— Не надо винить полицию за то, что они пытаются выяснить, когда мистера Квина видели живым последний раз. Должен сознаться, я не упомянул об учениях…

— Но он был ещё жив в пятницу днём — в этом никаких сомнений, не так ли? Его машина стояла тут без двадцати пять. Так утверждает Ноукс.

— Да, мне эго известно.

— Вам не кажется, что мы должны немедленно сообщить об этом полиции?

— У меня есть странное подозрение, моя милая, что инспектор Морс способен выяснить гораздо больше, чем хотелось бы некоторым из нас.

Что бы ни означала эта таинственная фраза, Моника сделала вид, что не обратила на неё внимания.

— Вы не думаете, что это может оказаться очень важным, сэр?

— Несомненно. Особенно если они считают, что мистера Квина убили в прошлую пятницу.

— А вы так не считаете?

— Я? — Бартлет посмотрел на неё с любезной улыбкой, — То, что считаю я, не имеет большого значения.

— Вы не ответили на мой вопрос.

Бартлет замялся и встал из-за стола.

— Если на то пошло, то нет, не считаю.

— В таком случае когда?

Но Бартлет поднёс палец к губам и покачал головой.

— Вы задаёте столько же вопросов, сколько они.

Моника поднялась со стула и направилась к двери.

— И тем не менее, я по-прежнему считаю, что вам надо поставить их в известность о том, что мистер Ноукс…

— Послушайте, — сказал он дружелюбным тоном, — если вам от этого станет легче, я поставлю их в известность сию же минуту. Вы довольны?

Когда Моника Хайт вышла из комнаты, к ней подошёл Мартин и что-то настойчиво зашептал на ухо. Вместе они вошли в кабинет Моники.





Главный клерк хорошо помнил эту учебную тревогу. Всё происходило по плану, и секретарь самолично проверил окончательный список, прежде чем разрешил сотрудникам продолжить работу. Из двадцати шести человек постоянного штата не отметились только трое. Но все они объяснили своё отсутствие: мистер Оглби был в издательстве «Оксфорд юниверсити пресс», одна из машинисток болела гриппом, а один из младших клерков был в отпуске. Против имени Квина стояла жирная галочка, выведенная чёрной капиллярной ручкой. И это было так. Льюис спустился на первый этаж и возвратился к Морсу.

— Льюис, ты заметил, что все в этой конторе пишут чёрными капиллярными ручками?

— Бартлет приучил их к организованности, сэр, даже к тому, какой ручкой писать.

Морс, казалось, пропустил это замечание как несущественное и вновь взялся за телефонную трубку.

— А ведь эта проклятая школа должна иметь больше одной линии, как по-твоему?

Но на сей раз раздались продолжительные гудки, и на звонок ответили почти немедленно. Морс услышал бодрый женский голос с северным акцентом, сообщивший, что говорит школьный секретарь, и поинтересовавшийся, чем можно помочь. Морс объяснил, кто он такой и какая информация ему необходима.

— В пятницу, говорите? Да, помню. Из Оксфорда, верно… Примерно двадцать минут первого. Помню, я взглянула на расписание, а у мистера Ричардсона урок до без пятнадцати час… Нет, нет. Он велел его не беспокоить. Просто попросил меня передать ему… Сказал, что пригласит этим летом мистера Ричардсона поработать на экзаменах… Нет, к сожалению. Я не помню сейчас, как его зовут, но мистер Ричардсон, конечно, знает… Да, да, я уверена, это был он. Квин, правильно. Надеюсь, ничего… Господи помилуй… Могу я сказать об этом мистеру Ричардсону?.. Хорошо… Хорошо, сэр. До свидания.

Морс положил трубку и посмотрел через всю комнату на Льюиса.

— Что скажешь?

— Скажу, что мы делаем успехи, сэр. Сразу после одиннадцати он заканчивает диктовать письма, в двенадцать он на учениях, а двадцать минут первого звонит в эту школу. — Морс кивнул, и воодушевлённый Льюис продолжил: — Чего мне действительно хотелось бы знать — так это когда он оставил записку мисс Ральстон: до или после обеда? А ещё лучше, наверное, попытаться узнать, куда он ходил перекусить.

Морс опять кивнул, но смотрел при этом как бы в никуда.

— Я начинаю сомневаться, что мы на правильном пути. И знаешь почему, Льюис? Я нисколько не удивился бы, если бы… — Зазвенел внутренний телефон, и Морс с интересом выслушал информацию. — Спасибо, что сказали, доктор Бартлет. Вы можете попросить, чтобы он немедленно зашёл ко мне?





Когда вкрадчивый Ноукс начал свой короткий рассказ, Морс задавался вопросом, какого дьявола он сразу доверительно не побеседовал со смотрителем? Ведь прекрасно знал, что на официальных бланках всех без исключения учреждений первым должно бы стоять имя смотрителя. Куда бы ни призвал Морса служебный долг (включая полицейское управление), он убеждался, что именно смотритель, с его странно отталкивающим сочетанием услужливости и угодливости, был тем человеком, чьё расположение ценилось превыше всего, чьё содействие по части ключей, чашки чая, кабинетов и прочих сиюминутностей было абсолютно незаменимо. Приняв это за аксиому, следовало отметить, что Ноукс являлся приятнейшим образчиком своей разновидности.

— Да, сэр, его куртка там висела… я это запомнил очень хорошо, потому что его шкаф был открыт, и я сам его закрывал. Секретарю не нравится, когда шкафы незаперты. В этом вопросе он очень привередлив.

— На его столе лежала записка?

— Да, мы её видели.

— Вы сказали «мы»?

— Я и мистер Руп, сэр. Он был со мной. Дело в том, что…

— Что он тут делал? — спокойно спросил Морс.

— Он хотел видеть господина секретаря. Но доктора Бартлета не было. Я знал это точно, сэр. Поэтому мистер Руп спросил меня, нет ли кого-нибудь из помощников господина секретаря. Дело в том, что он привёз какие-то документы и хотел их кому-нибудь передать.

— И кому же он их в конце концов передал?

— В том-то и дело. Я хотел сказать, сэр, что мы обошли все кабинеты, но никого не застали.

Морс внимательно на него посмотрел:

— Вы совершенно в этом уверены, мистер Ноукс?

— О да, сэр. Мы никого не смогли найти, и тогда мистер Руп оставил бумаги на столе у господина секретаря.

Морс посмотрел на Льюиса, и его брови заметно подскочили.

— Ну-ну. Это весьма любопытно. Весьма любопытно.

Но если это, действительно, было так любопытно, как Морс хотел внушить смотрителю, то дальнейших вопросов это не вызвало. По крайней мере, в данный момент. Всё дело в том, что это сообщение для Морса оказалось совершенно неожиданным, и он теперь сожалел о своём преждевременном решении (до глупости театральном) распространить в офисе слух (который теперь ходит по всему синдикату), что он собирается поговорить с каждым на предмет их перемещений днём в прошлую пятницу. Меньше всего он ожидал, что всем четверым потребуется алиби. Он знал, что Бартлет был в Бенбери. Но где были остальные в ту роковую пятницу? Моника, Оглби, Мартин и Квин. Никого из них не было в синдикате. Вот это да!

— В какое время всё это происходило, мистер Ноукс?

— Примерно в полпятого, сэр.

— А кто-нибудь ещё оставил записку?

— Кажется, нет.

— А мог кто-нибудь из них находиться на втором этаже, как вы думаете?

— Мог, сэр, но… В общем, я пробыл здесь довольно долго. Менял в коридоре перегоревшую лампу, когда вошёл мистер Руп.

Морс, по-видимому, всё ещё был сбит с толку, и Льюис решил ему помочь:

— Мог кто-нибудь быть в туалете?

— Долго ж в таком случае он там сидел! — По слегка презрительной ухмылке, пробежавшей по лицу Ноукса, было совершенно ясно, что он не готов проявлять особенное почтение к предположениям простоватого сержанта, и почти неизбежное «сэр» было нарочито опущено.

— В пятницу днём шёл дождь, верно? — спросил наконец Морс.

— Да, сэр. Шёл дождь, дул ветер. Скверный был денёк.

— Надеюсь, мистер Руп вытер обувь? — бесхитростно поинтересовался Морс.

Впервые Ноукс заметно смутился. Он скрестил руки и спросил, что означает этот вопрос.

— Видели ли вы в тот день хотя бы кого-нибудь — позже, я имею в виду?

— Нет, не видел, сэр. То есть видел, как мистер Квин отъезжал на своей машине примерно в…

— Что-что? — Морс выпрямился и в замешательстве уставился на Ноукса. — Говорите, видели, как он отъезжал?

— Да, сэр. Примерно без десяти пять. Его машина была…

— А других машин уже не было? — прервал его Морс.

— Нет, сэр. Только машина мистера Квина.

— Что ж, спасибо, мистер Ноукс, вы были нам очень полезны. — Морс встал и проводил его до дверей. — И после этого вы никого — совсем никого — не видели?

— Нет, сэр. Разве что самого господина секретаря. Он возвратился в офис примерно полшестого, сэр.

— Понятно. Что ж, большое вам спасибо.

У Морса плохо получалось скрыть сильное волнение. Он еле удержался от того, чтобы поскорей вытолкать Ноукса в коридор.

— Если я смогу быть вам чем-нибудь полезен, сэр, надеюсь, вы… — Ноукс стоял в дверях, подобно вассалу, прощающемуся со своим сеньором. Но Морс его уже не слушал. Тихий голосок в его голове нашёптывал: «Проваливай, раболепный подхалим», однако он добродушно кивнул, и смотритель наконец бочком вышел из кабинета.

— Ну как, Льюис? Что скажешь после этого?

— Надеюсь, мы скоро найдём свидетеля, который видел Квина вечером в пятницу в пабе. Когда заведение уже закрывали на ночь.

— Ты так считаешь?

Но Морса на самом деле совершенно не интересовало, что думает обо всём этом Льюис. Вчера шестерёнки вовсю завертелись, но, как теперь выяснилось, не в том направлении. Пока Ноукс говорил, они временно прекратили вращаться вовсе. А теперь опять понеслись со всё большей скоростью, причём два или три из них бешено жужжали. Морс взглянул на часы и понял, что утро уже миновало.

— Пойдём узнаем, чем они там потчуют из спиртного в этом «Дон Кихоте», а, Льюис?

10

Очень немногие здания, построенные в Оксфорде после Второй мировой войны, были встречены его жителями с одобрением. Наверно, это неудивительно, что публика, избалованная ежедневным созерцанием старинных благородных особняков, испытывала естественное предубеждение против армированного бетона послевоенных построек; а возможно, современные архитекторы — обыкновенные безумцы. Однако в том, что госпиталь Джона Радклиффа на Хединггон-Хилл является одним из наименее вызывающих образчиков современного дизайна, сходились все. Все, кроме, разумеется, тех, кто жил по соседству и в один прекрасный день обнаружил, что их дорогие особняки выглядят карликами на фоне гигантского строения, а садики смотрят теперь не на открытое пространство Мэнор-парка, а на широкое и беспокойное шоссе. Семиэтажный госпиталь построен из глянцевого беловатого кирпича, окна выкрашены шоколадно-коричневой краской, и расположен он на просторной, засаженной деревьями территории, где ярко-синие указатели с белыми крупными надписями направляют новеньких к месту их назначения. Однако новеньких здесь бывает мало, поскольку госпиталь Джона Радклиффа в основном предназначен для безопасного появления на свет младенцев, которым суждено родиться под эгидой Оксфордширского управления здравоохранения, так что почти все будущие мамаши заблаговременно, и не раз, подвергали здесь свои драгоценные эмбрионы проверкам, тестам и обследованиям. И Джойс Гринуэй тоже. Но в её случае («Одном на тысячу», — как сказали врачи) всё произошло не совсем так, как гарантировали гинекологи.

Фрэнк Гринуэй был свободен от работы днём в среду, поэтому он подъехал на стоянку при больнице в час дня. Настроение у него значительно улучшилось, поскольку всё шло к тому, что теперь наконец-то всё образуется. Хотя он до сих пор не мог думать спокойно об идиоте мастере из Коули, который не сообразил вечером в прошлую пятницу передать, что ему звонили из дому, в результате чего Фрэнку казалось, что он бросил жену на произвол судьбы. Это же первенец! Нельзя сказать, что Джойс растерялась: когда она почувствовала, что наступает критический момент, она проявила свойственную ей смекалку и напрямую связалась с госпиталем. Но вспоминать об этом до сих пор было стыдно, и нечего делать вид, будто не стыдно. Ибо когда он наконец прибыл в госпиталь, было полдесятого вечера, и их недоношенный ребёнок — появившийся на свет на три недели раньше срока — уже начал отважную и успешную борьбу за жизнь в отделении интенсивной терапии. Это была не его вина, ведь правда? Но для Фрэнка (имевшего слабое воображение, но развитое чувство сострадания) это было всё равно что опоздать на десять минут на футбольный матч любимой команды и обнаружить, что он пропустил единственный гол в той игре.

Он тоже не был здесь новичком. Двери открылись перед ним автоматически, и он уверенно зашагал по широкому, крытому синим ковром вестибюлю, мимо двух столов справок прямиком к лифту, войдя в который он нажал на кнопку и со свежевыстиранной ночной сорочкой, коробочкой «Чёрной магии» и экземпляром еженедельника для женщин стал подниматься на шестой этаж.

И Джойс и ребёночек по-прежнему находились в отдельной палате — с подозрением на желтуху («Нет повода для беспокойства, мистер Гринуэй»), и Фрэнк в очередной раз вошёл в комнату под номером двенадцать. Почему он испытывал лёгкую робость — он и сам понять не мог; однако он прекрасно знал, что у него есть все поводы для продолжающихся опасений. Доктора твёрдо настаивали, чтобы он пока ничего не рассказывал об этом («Ваша жена ещё очень слаба, мистер Гринуэй»), Впрочем, она и так скоро узнает, просто не может не узнать. Однако он охотно согласился подыграть врачам, а сестра обещала предупредить каждого из навещавших Джойс («Послеродовый период очень сложен, мистер Гринуэй»). И ни одного номера «Оксфорд мейл», разумеется.

— Ну, как ты, любимая?

— Отлично.

— А маленький?

— Отлично.

Они расцеловались и скоро перестали стесняться.

— Приходил телевизионщик? Хотела тебя вчера об этом спросить.

— Пока нет, любимая. Но он всё починит — не бойся.

— Надеюсь. Долго я здесь не пробуду — ты это понимаешь?

— Да не беспокойся ты об этом телевизоре.

— А кроватку ты уже поставил?

— Повторяю: перестань волноваться. Ты должна скорее стать на ноги и присматривать за парнем — это всё, что от тебя требуется.

Она счастливо улыбнулась, и, когда он поднялся и обнял её одной рукой, она с любовью припала к его плечу.

— Забавно, не правда ли, Фрэнк? Мы приготовили имя только для девочки. Ведь мы были уверены, что это будет Девочка.

— Да-a. Хотя я думал… Что, если Саймон? Прекрасное имя, как тебе? Саймон Гринуэй — правда неплохо? Звучит Достойно. Понимаешь, что я имею в виду?

— Да. Видимо, да. Впрочем, для мальчика есть много чудесных имён.

— Например?

— В общем… Знаешь нашего соседа внизу, мистера Квина? Его зовут Николас. Хорошее имя, как тебе оно? Николас Гринуэй. Мне очень нравится, Фрэнк.

Пристально наблюдая за его лицом, Джойс могла поклясться, что возникло нечто такое. На мгновение она испытала приступ паники. Но он не мог знать. Это всё её виноватое сознание: она воображала Бог весть что.





В «Дон Кихоте» было довольно пустынно, когда они сели за столик в самом дальнем от стойки бара углу, и Льюис никогда ещё не видел, чтобы Морс проявлял столь очевидное равнодушие к пиву, которое он никак не мог допить, точно старая дева — рюмку домашнего вина на утреннике в церкви. Они сидели молча вот уже несколько минут, и первым нарушил молчание Льюис:

— Думаете, мы продвинулись в расследовании, сэр?

Морс, казалось, глубоко задумался над вопросом.

— Полагаю, да. Продвинулись.

— И уже есть какие-нибудь мысли?

— Нет, — солгал Морс. — Надо собрать побольше фактов, прежде чем заниматься гипотезами. Да… Послушай, Льюис, я хочу, чтобы ты пошёл и поговорил с этой, как там её, с домработницей. Знаешь, где она живёт?

Льюис кивнул.

— И можешь ещё позвонить миссис Джардайн — правильно? — владелице дома. Возьми мою машину: думаю, я пробуду в синдикате весь день. Вечером за мной заедешь.

— Вы хотите, чтобы я узнал что-нибудь особенное?..

— Господи Иисусе! Тебе сиделку не подать, чтобы сопли вытирала? Выясни всё, что сумеешь, чёрт тебя дери! Ты знаешь об этом деле столько, сколько я!

Льюис откинулся назад и ничего не сказал. На себя он сердился гораздо больше, чем на инспектора, и допивал свою пинту в молчании.

— Ну, тогда я поеду, сэр? И мне ещё хотелось бы заскочить домой, если вы не возражаете.

Морс сделал неопределённый жест, и Льюис поднялся, чтобы уйти.

— Дали бы вы мне ключи от машины.

Морс почти не прикасался к пиву, и со стороны казалось, что он с необычайным вниманием рассматривает пол у себя под ногами.

Миссис Фарт убирала первый этаж дома номер один по Пайнвуд-клоуз уже несколько лет, и для вереницы одиноких мужчин, снимавших комнаты у миссис Джардайн, она стала чуть ли не частью арендованной собственности. Большинство из них пребывали в поисках чего-то лучшего и редко останавливались надолго; но все они были довольно милы. Главным образом грязь скапливалась на кухне, и хотя она чистила и пылесосила остальные комнаты, её основной задачей являлась именно кухня, где она обыкновенно проводила полчаса, отмывая плиту, и ещё полчаса утюжила сорочки, нижнее бельё и носовые платки, то, что каждую неделю подвергалось стирке в ближней прачечной. Работа отнимала около двух часов в день — редко больше, а часто даже немного меньше. Но она всегда брала как за два часа, и никто из постояльцев никогда не возражал. Ей нравилось выполнять свои обязанности, когда никого не было дома. У Квина она работала по пятницам, с трёх до пяти.

Это по поводу бедного мистера Квина, догадалась она, пригласила войти и вкратце рассказала то, что знала. Обычно она заканчивала и уходила раньше, чем он возвращался с работы. Но в прошлую пятницу ей нужно было сходить в Кидлингтонский центр здоровья за мистером Фартом. У него был бронхит, и ему было назначено в тот день прийти на приём к доктору в половине пятого. Но погода так испортилась, что она велела ему оставаться дома. Поэтому пошла сама за новым рецептом для мистера Фарта, заглянула в аптеку и потом отправилась домой и выпила чаю. К Квину она пришла во второй раз примерно четверть седьмого и пробыла там около получаса, закончив глажение.

— Вы ведь ему оставляли записку, верно, миссис Фарт?

— Я подумала, что он будет беспокоиться, почему я не закончила.

— Это было около четырёх часов, вы сказали?

Она кивнула и вдруг разнервничалась. Бедный мистер Квин умер в пятницу вечером, сразу после её ухода, да?

— Мы обнаружили записку в мусорной корзине, миссис Фарт.

— А где же ещё, сэр? Он её, наверно, скомкал и выкинул.

— Разумеется, — Льюис поймал себя на мысли, что нуждается в участии Морса, но он прогнал эту мысль. Начали проклёвываться интересные идеи. — Вы оставили записку в гостиной?

— Да. На серванте. Я всегда там оставляю записки в конце месяца — отработав четыре недели, вот.

— Ясно. А можете вспомнить, машина мистера Квина была в гараже, когда вы вернулись?

— Нет, сержант, к сожалению. Шёл дождь, я ехала на велосипеде что есть мочи. Да и к чему мне заглядывать в гараж?

— Значит, вы не видели мистера Квина?

— Нет, не видела.

— Ясно. Ну ничего. Естественно, мы озабочены…

— Значит, вы думаете, что он умер в пятницу вечером?

— Нет, я ничего не говорил. Но если мы сумеем установить, в какое время он возвратился из офиса — это нам здорово поможет. На данный момент мы считаем, что он вообще не возвращался домой в пятницу вечером.

Миссис Фарт посмотрела на него с озадаченным видом.

— Зато я могу вам сказать, в котором часу он вернулся домой.

В комнате вдруг стало очень тихо, и Льюис поднял напряжённый взгляд, оторвавшись от своих записей.

— Повторите, что вы сказали, миссис Фарт?

— Да-да, сержант. Я оставила ему эту записку, и он её видел.

— Видел, говорите?

— Да, обязательно видел. Вы сами только что сказали, что нашли её в мусорном ведре.

Льюис погрузился в мягкий диван, и его возбуждение улеглось.

— Боюсь, он мог обнаружить вашу записку в любое другое время, миссис Фарт.

— Да нет же, вы не понимаете. Он видел записку перед тем, как я пришла во второй раз в четверть седьмого.

Льюис опять словно застыл и внимательно слушал.

— Видите ли, он оставил мне ответную записку, потому-то…

— Он оставил вам записку?

— Да. В ней говорилось, что он пошёл по магазинам, что-то наподобие. Я точно не помню — но что-то в этом роде.

— Значит, вы… — вновь начал Льюис, — вы оставили записку в четыре и возвратились в четверть седьмого, говорите?

— Верно.

— И вы думаете, что он заходил домой? Когда? Примерно в пять?

— Видимо, да. Обычно он приходит с работы приблизительно в это время.

А вы уверены, что записка предназначалась вам?

— О да. Он обратился ко мне по имени.

— А можете вы… Можете вспомнить точнее, что именно там говорилось?

— Вряд ли. Но вот что я вам скажу, сержант: она, может быть, сохранилась у меня до сих пор. Наверно, я положила её в передник. Я всегда ношу передник…

— Постарайтесь найти эту записку.

Пока миссис Фарт ходила на кухню, Льюис молился всем известным ему богам, чтобы они сжалились над ним, и, когда она вернулась и протянула ему маленький, сложенный вдвое листок бумаги, от облегчения у него закружилась голова. Он прочитал его с благоговейным трепетом друида, задумавшегося над священными руинами:




М-с Ф.
Ушёл за покупками — ненадолго. Н. К.




Короче не придумаешь, и это слегка озадачило Льюиса. Однако он не сомневался в огромной важности записки.

— Тут говорится: «за покупками». Странное время для похода по магазинам, не так ли?

— Да нет же, сэр. Супермаркет по пятницам работает до девяти вечера.

— Вы имеете в виде супермаркет «Кволити»?

— Да, сэр. Он прямо за домом. К нему ведёт тропинка, на которую можно выйти из сада через упавшую изгородь.

Пять минут спустя Льюис сердечно поблагодарил добрую женщину и ушёл. Старик Морс, ей-богу, будет доволен!





В начале второго Моника вошла в бар. Она заметила Морса сразу же (хотя он сделал вид, что не замечает её) и, взяв джин с кампари, прошла через зал и встала за его спиной.

— Вам что-нибудь принести, инспектор?

Морс поднял голову и отрицательно покачал головой.

— Сегодня я воздерживаюсь от пива.

— А вчера совсем наоборот.

— Да неужели?

Она села рядом и приблизила губы к его уху:

— Я почувствовала запах.

— От вас тоже порядочно несло, — парировал Морс, но он знал, что сейчас не получится высокого романа. Он умел различать знаки за добрую милю.

— Почему-то я подумала, что найду вас здесь.

Морс неопределённо пожал плечами:

— Что вы имеете мне сообщить?

— Вижу, вы любите сразу брать быка за рога.

— Временами.

— В общем… Это насчёт пятницы.

— Новости распространяются быстро.

— Вы хотели знать, что каждый из нас делал днём в ту пятницу, верно?

— Допустим. Получается, что никого из вас не было на работе. Тогда где вы были?

— Ну, насчёт остальных не знаю. Впрочем, нет, это не совсем так. Понимаете, о Господи! Как мне об этом трудно говорить! Я отсутствовала всю вторую половину дня и, в общем… Я была не одна. Полагаю, рано или поздно вы узнаете, с кем именно, не так ли?

— Думаю, я уже знаю, — спокойно промолвил Морс.

Моника помрачнела лицом.

— Вы не можете знать. Вы успели поговорить…

— С мистером Мартином? Нет пока. Но намерен это сделать в скором времени и полагаю, что он поведает мне всё без утайки, с обычной для него долей смущения и неохоты. И возможно, с некоторой опаской. Ведь он женат?

Моника приложила ладонь ко лбу и печально качала головой.

— Вы ясновидец?

— Если бы так, я решал бы свои проблемы гораздо быстрее.

— Так мне рассказывать? — Она смотрела на него с жалким видом.

— Не сейчас. Я предпочёл бы узнать об этом от вашего друга. Лжец из него никудышный. — Он встал и посмотрел на её пустой стакан, — Джин с кампари?

Она кивнула и поблагодарила его. И пока Морс ходил к стойке бара, она закурила вторую сигарету и сделала глубокую затяжку. Её безупречно выщипанные брови сошлись в обеспокоенной гримасе. Что ей делать, если он?..

Морс вскоре вернулся и аккуратно поставил стакан на подставку.

— Теперь понятно, что вы имели в виду, говоря о дорогостоящих вкусах, мисс Хайт.

Она подняла глаза и жалко улыбнулась.

— А вы… вы не хотите присоединиться?

— Нет. Не сейчас, благодарю вас. На этой неделе я, видите ли, занят немного больше, чем обычно. Мне надо расследовать убийство. Кроме того, я не якшаюсь с профурсетками.

После того как он ушёл, Моника почувствовала себя глубоко несчастной. Её мысли бесцветной массой дрейфовали по пасмурным водам. Он обошёлся с ней очень жестоко! Не далее как вчера она испытала в его компании неожиданно радостное тепло. Но как она ненавидела его теперь!

Морс тоже был далёк от того, чтобы быть довольным собой. Не следовало ему поступать с ней столь бессердечно. Это было неумно — ревновать, подобно юнцу! Ведь он видит её всего второй раз в жизни. Конечно, можно вернуться и взять ей ещё одну порцию. Извиниться перед ней. Да, он мог это сделать. Но не сделал. Ибо к ревности примешивался ещё один мотив: интуитивно он чувствовал, что Моника сказала ему неправду.

11

Если не считать того, что миссис Гринуэй, жиличка со второго этажа, вечером в прошлую пятницу разрешилась мальчиком, Льюис не узнал от миссис Джардайн ничего нового. Она не смогла добавить ничего интересного к показаниям, которые дала накануне констеблю Диксону, и Льюис задержался с ней не более десяти минут. Однако какого успеха он добился чуть раньше! Вот это да! И когда в тот же день он излагал Морсу свою беседу с миссис Фарт — и преподнёс свой сюрприз, — он был весьма собой доволен. Между тем Морс реагировал довольно вяло: долго и трудно всматривался в короткую записку Квина, но в основном казалось, что он поглощён совсем другими мыслями.

— Верно, вы не очень довольны жизнью, сэр.

— Большинство людей проводят жизнь в тихом отчаянии.

— Ну, если даже это вас не взбодрило…

— О чём ты говоришь? Перестань валять дурака! — Морс почти физически постарался стряхнуть с себя мизантропическое настроение и ещё раз взглянул на записку, — Я и сам не мог бы сработать лучше.

Он произнёс эти слова легкомысленным тоном, но Льюис знал, что это обман.

— Давайте разберёмся, сэр.

— Что тебе от меня надо?

— О чём бы спросили её вы на моём месте?

— О том же, о чём и ты, — я же тебе сказал.

— И всё?

Морс, казалось, тщательно раздумывал над ответом:

— Ну, может быть, прояснил бы ещё пару вопросов.

— Например?

— Возможно, я поинтересовался бы у неё, заглядывала ли она в мусорную корзину.

— Вы это серьёзно? — разочарованно произнёс Льюис.

— Возможно, спросил бы у неё, не попадалась ли ей на глаза зелёная куртка Квина.

— Но… — Льюис не успел закончить фразу.

— И уж точно поинтересовался бы, горел ли в тот день обогреватель.

Льюис начал улавливать направление мыслей Морса. Он медленно кивнул самому себе:

— Видимо, нам придётся встретиться с ней ещё раз.

— Да, — спокойно сказал Морс, — мы обязательно с ней поговорим. Ведь это не проблема, верно? Главное предположение состоит в том, что Квин, получается, был жив примерно до шести вечера. Любопытно… — Его мысли опять уплыли далеко-далеко, но вдруг он выпрямился и достал свой «паркер», — У нас здесь ещё много работы. Сиди, попивай пиво да наблюдай, вернётся ли он после обеда.

— Кого вы имеете в виду, сэр?

— Я только что сказал тебе — Мартин. Ты что, оглох?





Пока Мартин мучительно подтверждал рассказ Моники, выражение лица Морса напоминало мину человека, к носу которого поднесли тухлое яйцо. Они покинули офис примерно десять минут второго. Нет, не вместе — каждый в своей машине. Да, поехали домой к Монике. Да, легли в постель. (Гнилое, смрадное яйцо!) Вот и всё, на самом деле. (Всё! Господи! Вот и всё, сказал он.) — В котором часу вы ушли из её дома?

— Примерно без четверти четыре.

— И больше не возвращались в офис?

— Нет, я сразу поехал домой.

— Приятная неожиданность для вашей супруги.

Мартин промолчал.

— Льюис! Ступай к мисс Хайт. Ты слышал, что говорит этот человек. Узнай, что скажет она, и сравни их показания.

Когда Льюис вышел, Морс повернулся к Мартину и пристально посмотрел ему в глаза:

— Ловкий же вы бабник, а?

Молодой человек печально помотал головой:

— Вовсе нет, поймите, господин инспектор. Я изменил жене только с Моникой, больше ни с кем.

— Вы её любите?

— Не знаю. Наша связь, она… Не знаю, господин инспектор. Она… Ах, да разве теперь это имеет значение!

— Почему вы ушли от неё так рано?

— Из-за Салли. Это дочь Моники. Обычно она возвращается из школы в четверть пятого.

— И вам не хотелось, чтобы она увидела, как вы забавляетесь с её матерью, не так ли?

Мартин поднял на Морса несчастный взгляд:

— Вы ни разу не изменяли жене, господин инспектор?

Морс отрицательно потряс головой:

— Нет, парень, ни разу. Дело в том, что мне некому изменять.

— Я могу надеяться… что всё это останется между нами?

— Можете. Если только…

— Если что? — В глазах Мартина появилась тревога, но Морс не сделал ничего, чтобы её рассеять.

— Скажите, эта девушка, Салли, — она учится в оксфордской школе?

— Да, в оксфордской средней школе.

— С экзаменами немножко неудобно получается, верно? Учитывая место работы её матери…

— Нет, вы не совсем понимаете, инспектор. Наша команда вообще не занимается экзаменами в Англии.