А сейчас, сидя между отцом и Нормой в первом ряду партера оперного театра, она от волнения даже прикусила губу. После разных приключений Альваро, как она знала, присоединился к испано-итальянским войскам в Риме, за смелость его произвели в капитаны. Но он думал, что Леонора умерла.

Он пел свою арию о несчастной судьбе, и лунный свет освещал всю сцену. Он сел на валун, лунный свет стал резче, музыка нагнетала напряжение. Исполнитель роли Альваро пел: «Мир всего лишь мечта, рожденная в аду. Все тщетно, все мы одиноки. Леонора! Любимая! Ты умерла. О-о! Как тягостно мне от несчастной любви. Пусть холод поглотит все и забвение. Я больше не могу…»

Еля смотрела то на Норму, то на отца, она держала их за руки. Норма улыбалась и качала головой. И отец качал головой и улыбался ей. Еля опять обратилась к сцене. А Барски и Норма обменялись долгим многозначительным взглядом.

«Lavita e un inferno all’infelice»,[34] — сказано в оригинале либретто.

А Верфель сказал по-своему: «Мир всего лишь мечта, рожденная в аду».

10

— Я ужасно занята, — сказала Петра Штайнбах. — Прямо голова кругом идет. И мехов на рынок выбросили невесть сколько, да еще весенняя мода восемьдесят седьмого года! Я только и знаю, что пишу и пишу письма, обзваниваю всех. В жизни у меня не было столько дел.

Хрупкая молодая женщина, светловолосая и голубоглазая, была сегодня в очень элегантном голубом костюме. Подкрасилась она со вкусом, выглядела свежей и отдохнувшей — несмотря на кучу дел, которые ей якобы предстояло переделать.

До визита к ней Норма с Капланом и Александрой Гордон побывали у Сасаки в инфекционном отделении. Они поговорили о том, что в лабораториях опыты с животными почти прекратились. И не только потому, что они себя исчерпали.

— Вы, фрау Десмонд, журналистка, — сказала Александра. — Вы знаете, как общественность относится к опытам над животными, правда?

— Еще бы, — ответила Норма.

— Вы знаете, — поддержал Александру Сасаки, — какую реакцию вызывают статьи о таких опытах. Какие скандалы. Какое возмущение. Бедные, несчастные зверьки! Как их мучают, терзают! Одна картина страшнее другой. Конечно, когда американцы и Советы освободили узников из концлагерей, картины были пострашнее. А разве возмущение при вести о гибели шести миллионов евреев было всеобщим? Из-за двадцати обезьян-резусов в Австрии чуть не пало правительство. Одного министра едва не вышвырнули. «Немыслимые страдания невинных животных во имя развития косметической промышленности!»

— Евреи резусам не чета, — сказал японец. — Правда, Эли? А как насчет двухсот шестидесяти тысяч погибших в Хиросиме? Какова была реакция человечества? Они были противниками американцев, следовательно, на них можно было преспокойно сбрасывать любые бомбы. На маленьких детей, на грудных, на стариков, на безоружных жителей города. Но и они тоже ни в коей мере не чета резусам. Я не циник, фрау Десмонд, и отнюдь не намерен упрекать в чем-то журналистов. Вопрос в достоинстве, и только. Кто станет спорить, что обезьяны куда более достойные творения природы, чем люди?

И вот Норма стоит перед Петрой Штайнбах, их разделяет толстое стекло до потолка, сквозь которое виден коридор инфекционного отделения. Сейчас здесь больше посетителей, чем во время первого визита Нормы. На большом столе у окна навалены журналы мод. Много журналов валяется прямо на полу. В углу комнаты стоит швейная машинка.

— Вы прекрасно выглядите, фрау Штайнбах, — сказала Норма, на которой зеленый защитный костюм, зеленая пластиковая шапочка, зеленые пластиковые туфли и повязка на лице.

Барски сказал ей, что сегодня, в понедельник, двадцать девятого сентября восемьдесят шестого года в одиннадцать часов дня Сасаки инфицируется вирусом. Норма, конечно, захотела присутствовать при этом, но пришла слишком рано. Барски пока не появился, и Сасаки ждал его прихода. Чтобы не терять время зря, Норма отправилась навестить Петру Штайнбах. Жизнерадостность молодой женщины ее удивила.

— Этот костюм вам очень к лицу, — сказала Норма.

— Я сама его сшила, — с улыбкой ответила Петра. — Я ведь училась на портниху. У меня диплом школы мод, — она покрутилась перед зеркалом. — Да, удачно вышло. — Разговаривать, как и с Сасаки, приходилось через переговорное устройство. — Голубое мне всегда шло. И красное. Сейчас я шью красный костюм. Обязательно приходите посмотреть, когда он будет готов. — Петра понизила голос: — Никто и не узнает, что я свистнула модель у Ива Сен-Лорана. — Она рассмеялась звонко, как ребенок. — Увидела модель в «Воге» и сразу в нее влюбилась. И придумала что-то вроде. Только никому не говорите!

— И не подумаю, — улыбнулась в ответ Норма. — Можно я вас сфотографирую?

— С удовольствием!

Делая первые снимки, она подумала: надо сфотографировать и Такахито. Нужно сделать побольше снимков. Сфотографировать всех участников эксперимента. Я всегда так делала, всю жизнь. Где бы что ни случилось. Повсюду я фотографировала убийц, убитых, сожженных, обугленных, замученных до смерти, избитых, утонувших людей, старых, молодых и детей, умирающих, смертельно больных. И то, что от людей осталось. Отрубленные руки, ноги, головы, кисть мальчика. Он играл с плюшевым медвежонком, а в нем была пластиковая бомбочка. Эта кисть — все, что осталось от ребенка. Маленькая такая кисть. И на ней всего три пальца. Мой снимок обошел газеты всего мира. Фотографировала я и любимчиков судьбы, красавцев и красавиц, счастливцев. Улыбающихся, танцующих, торжествующих, поющих, всяких. Я — фотоаппарат. Я — пишущая машинка. А сейчас я снимаю молодую женщину, которая улыбается и вертится перед зеркалом, будучи неизлечимо больной. И никто не может ей помочь.

— А теперь станьте вполоборота, — попросила она. — Вот так, замечательно. Спасибо.

Она взяла на себя слишком много, подумав, будто способна теперь отключать по желанию все и всяческие чувства — не знать ни жалости, ни сочувствия. Вечно со мной одна и та же история, подумала она, прислонившись к стене и тяжело дыша. Всякий раз наступает момент, когда я готова вот-вот рухнуть.

— Вам нехорошо? — участливо спросила Петра.

— Нет, ничего.

Возьми себя в руки, сказала себе Норма. Вспомни о Пьере! Когда ты их снимаешь, ты должна быть холодной как лед. Ты должна превратиться в свой фотоаппарат, не то можешь заранее выбросить снимки в корзину. Твоя задача — показать людям смерть, ужасы жизни, ее подлость. Мрак войны, голод, показать conditio humana.[35] И писать точно так же. Ты не обвиняешь, ты не возмущаешься, не приходишь в бешенство, не чувствуешь себя беспомощной. Ты сообщаешь, информируешь. Факты. Короткие предложения. Простые слова. Как можно меньше прилагательных, определений. Мир ужасен. И ты говоришь об этом. Ты репортер. Вспомни о Хемингуэе, о других классных репортерах. Ты тоже из их числа, Норма Десмонд. Если ты не в силах терпеть, не в силах вынести того, что видишь и слышишь, если у тебя на глазах слезы, если ты сама не своя — скажи это человеку, которому безусловно доверяешь. И который умеет держать язык за зубами. Твои чувства интересуют в лучшем случае того, кому ты нужна или кто нужен тебе. Каждому кто-то нужен. Никто в одиночку с жизнью не справится. Двое, которые способны выслушать и понять друг друга, излить свою душу и понять, — это уже предел, граница. Two is the limit.

— У новых мехов то преимущество, что они легкие и ноские, — спортивные, одним словом, — зачастила Петра. — Шубки из шелковистого соболя, куртки с отделкой и подстежкой из канадских лис и рысей, дохи для охотников… — она показала Норме двухполосные снимки из толстого коммерческого журнала. — Мне их присылают бесплатно, как рекламные экземпляры. Так что остается время написать рецензии или отзывы на предлагаемые программы и модели. Я теперь на службе, верите? Мои статьи печатают газеты в Германии, Австрии и Швейцарии. И рисунки мои, мои собственные модели они тоже печатают. Подождите! Я принесу вам несколько образцов. — Петра убежала и скоро вернулась — сияющая, с большими листами ватмана в руках.

— Великолепно, — сказала Норма. — Вот эти два поднимите их повыше… Хватит, хорошо! — Она несколько раз щелкнула Петру, которая с гордостью демонстрировала свои рисунки. — Фантастика! — не жалела Норма похвал. — Все-то вы умеете!

— Я же вам говорила, что училась в школе мод. Там всему обучают. Том всегда был против, чтобы я работала. А сейчас, когда он умер, выясняется, что права была я, а не он. Вот и Такахито того же мнения.

— Такахито?

— Доктор Сасаки. Он меня часто навещает. А Том всегда был моей опорой. Разве могла я управлять магазином, сидя взаперти в этой комнате, не чувствуй я его поддержки? — Она рассмеялась. — Смешно, правда? Меня не выпускают отсюда и никогда не выпустят. Но ведь Тому удавалось как-то работать в таких условиях? Правда? Причем очень и очень успешно, сам Так мне сказал. Том придумал что-то сногсшибательное.

— Я слышала.

— Какое счастье, что под конец ему повезло. Что он талант — никто никогда не отрицал, все в один голос говорили. Принести другие рисунки?

— Нет, спасибо, достаточно. Как же вы устраиваетесь с работой? С вашей новой службой?

— У меня есть подруга, она профи. Рисует для итальянских журналов мод. Ее зовут Ева Силт, она живет в Риме.

— Я подумала сначала, что вам помогает другая подруга. Ну, та, которую я встретила, когда приходила к вам в первый раз. Красивая такая, рыжеволосая, с зелеными глазами.

— Вы о Дорис? Нет, она у меня больше не появляется. Надоела она мне хуже горькой редьки. Как придет, сразу начинает реветь. Помните, она и при вас ревела? «Бог ты мой, почему у тебя глаза всегда на мокром месте?» — спрашиваю. А она мне: «Ты так несчастна! Ужас!» Вот глупость-то, а? Вообще она милый человечек, но истеричка! И всегда хочет быть в центре внимания. Даже если для этого надо разнюниться. «Какое такое несчастье?» — спрашиваю. «А как же? Ты — здесь. А Том уже умер». Нет, правда, прямо так и сказала. Ладно, думаю я, допустим, Том умер. Мы с ним жили душа в душу, что правда, то правда. Многие люди живут душа в душу. А потом один из них умирает. И через какое-то время умирает другой. При чем тут ужас? Если не суждено умереть вместе, один всегда переживет другого. Разве я не права?

— Абсолютно.

— Кто-то однажды сказал: «Лучше всего вообще не родиться». Но кому из живущих это удалось? Хоть одному из миллионов?.. — и Петра рассмеялась.

Давай смейся вместе с ней, сказала себе Норма, быстро делая еще несколько снимков.

— Ну нет, больше я Дорис видеть не желаю. Пусть не появляется. А с Евой мы созваниваемся. Знали бы вы, какие счета за телефонные переговоры я получаю! Но Так все устроил, мне оплачивает институт. В конце концов я здесь не по собственному желанию. И Том тоже не напрашивался сидеть здесь под замком. Раз нужно, значит нужно — вот как мы сказали. Если, мол, мы представляем опасность для окружающих. Бывает. Случается. Но наши телефонные переговоры оплатить они могут или нет?

Пусть выговорится, подумала Норма. Пусть выговорится!

— Ева разослала мои старые рисунки по разным газетам и журналам. И все пришли в восторг. Ева и Так объяснили мне, что работать я могу только здесь, в клинике. Но всей правды не открыли. У меня, дескать, что-то вроде детского паралича. Вздор какой! Ничего себе у Така фантазия, я даже всплакнула, когда он мне это сообщил. С редакторами, которые ко мне приезжают, я веду себя иначе, слезинки из меня не выжмешь. Им, писакам прожженным, до моего горя дела мало. Зато читатели, подписчики! Что творилось, когда они узнали, в каких условиях я работаю! — и Петра весело рассмеялась. Норме сразу вспомнилась дурная привычка Ларса Беллмана гримасничать по всякому поводу и без оного. — Кому, как не вам, фрау Десмонд, знать: читателей всегда до слез трогают истории про несчастных детей и брошенных животных. Или про молодую женщину в моем положении, неизлечимо больную, но храбрую и несломленную. Особенно если она талантлива. А я кое на что еще сгожусь. Том всегда повторял, что я способная. Короче, заказов у меня хватает. Когда мы жили в этом тесном помещении с ним вдвоем… Как он меня раздражал иногда, вы представить себе не можете. Поймите меня правильно. Продлись это еще какое-то время, я бы о собственной работе и думать забыла. Вот был бы кошмар, правда? — Петра говорила торопливо, словно опасаясь, что ее вот-вот прервут. — Все ко мне прекрасно относятся, все предупредительны со мной. Рукописи и рисунки отсюда выносить, конечно, нельзя. Поэтому я диктую свои заметки и статьи по телефону, а рисунки передаются через телефакс. Они сами принесли из института и подключили у меня такой специальный аппарат. Врачи и медсестры снимают копии. Часто мне помогает Так. Я работаю втрое продуктивнее, чем раньше. Здорово, правда?

— Здорово, — согласилась Норма. — А что, кстати, с вашим магазином антиквариата в Дюссельдорфе?

— Ах, с этим! — махнула рукой Петра. — Продала. На корню, как говорится. Теперь в нем торгуют сладостями. Конечно, миллиона, который растратил мой управляющий, я за него не выручила. Пришлось продать нашу квартиру — тоже на корню, со всей обстановкой. Тут нужная сумма и собралась. И даже кое-что осталось, — Петра удовлетворенно покачала головой. — Так говорит, все вышло как нельзя удачно. И теперь у меня нет никаких забот. А зачем мне квартира? Она мне никогда больше не понадобится. Том умер, я тоже умру здесь. Квартира мне теперь ни к чему. Так выразился иначе, но смысл был тот же. Раз он посоветовал, я колебаться не стала.

Петра смотрела на Норму сияющими глазами. «Раз он посоветовал, я колебаться не стала». Слов нет, подумала Норма, это идеальный вирус для Soft War.

— Я безумно рада, что никогда не выйду отсюда, — продолжала Петра. — Здесь меня никто и ничто не тревожит. Для работы — все условия, я могу писать, рисовать, шить, словом, делать все, чему душа радуется. И мне за это еще и денежки идут. Причем немалые. Забот — никаких. Ни готовить не надо, ни по магазинам ходить, ни убирать. Какие здесь милые, доброжелательные люди! Во всем идут мне навстречу. Попрошу газету, принесут любую. Телевизор поставили, видик. Так приносит мне кассеты. Честное слово — о лучших условиях я даже не мечтала. Так тоже считает, что жаловаться мне не приходится.

Честолюбивый Так, подумала Норма. Работает как часы. Какую великолепную подопытную морскую свинку он обрел в лице Петры. Раньше у него было их две. Одна умерла. Он хотел знать все до мельчайших нюансов о воздействии вируса на организм человека. Петра ему и демонстрирует. А идею и методику для создания вакцины создал и как бы завещал ему Том.

— Когда я представляю, что мне пришлось бы вернуться к прежней жизни, мне даже страшно делается, — сказала Петра.

Психологи называют подобное состояние «отмиранием раздражителей», подумала Норма. И поскольку отсутствуют внешние раздражители, пропадает и желание обладать чем-то и к чему-то стремиться. О чем, к примеру, рассказывали мне заключенные в тюрьмах? Те, кто получил пожизненное, и те, кого вот-вот должны были выпустить. Если получивший пожизненное просидел достаточно долго, он рассуждал в духе Петры. Они довольны. Всем довольны и ни на что не жалуются. Прелестей свободы им никто не предлагал уже столько времени, что они о ней и думать забыли. И не страдали от того, что сидят в одиночках, в неволе. Обзаводились каким-нибудь хобби. Рисовали. Мастерили. Дрессировали мышку. И жили с ней или хотя бы с канарейкой, как с близким другом. Каждому нужен кто-то живой… А те, кому предстояло вскоре выйти — все без исключения, — испытывали страх перед жизнью на воле.

— Конечно, — говорила Петра, — когда мы жили с Томом, я тоже не жаловалась. Но сколько было разных забот и хлопот! Сколько нервотрепки! А теперь Том умер. Со мной остался Так, он обо мне заботится, он мне только добра желает — и я довольна решительно всем.

11

Норма опоздала.

Когда она вошла в коридор, ведущий к комнате доктора Такахито Сасаки, она увидела Барски. Он стоял перед стеклянной стенкой в зеленом защитном костюме.

— Извини, Ян, я заболталась с Петрой.

— Так уже вышел.

— Вышел? Куда? — Она оглядела комнату.

— Сейчас он делает себе прививку.

— Как? Где?

— После опытов с мышками у него осталось достаточное количество вируса в виде аэрозоли. Вы знаете, мы обнаружили в выделениях Тома вирус и изолировали его. А потом поместили в питательную среду и сделали жидкие растворы, чтобы работать над вакциной. Так перелил жидкость в сосуд со специальным газом, и получилось нечто вроде аэрозоли — как в баллончиках-пульверизаторах. Когда он три дня назад переехал сюда, он поставил маленькую «бомбу-баллончик» в лабораторный холодильник. Сейчас он возьмет маленькую «бомбу» из холодильника, пойдет в одну из барокамер, сунет голову в специальное отверстие и впрыснет себе в рот все содержимое «бомбы». Это лучший способ инфицироваться. Через пару минут он вернется.

Барски умолк. Отошел от стеклянной стенки, прислонился к косяку двери. Лицо его казалось безжизненной маской.

Норма не спускала с него глаз. Я знаю, о чем он сейчас думает. Я думаю о том же. Чего ему пожелать Таку, чего пожелать самому себе? На что надеяться? Что вакцина подействует, Так выздоровеет и вирус окажется беспомощным перед вакциной?

Барски не шевелился. Смотрел и смотрел на пустую комнату Така.

Он рассказывал мне, что знаком с Таком много лет, подумала Норма. Они подолгу работали вместе. Вместе веселились, ругались и просиживали ночи напролет в лаборатории. Надеяться мне, молиться, чтобы вакцина подействовала и Так выздоровел? Что произойдет, если Так не выздоровеет? Она по-прежнему не сводила глаз с Барски. Он поймал на себе ее взгляд.

— Да?

— О чем вы задумались, Ян?

— А вы над чем?

— Над тем же самым, — сказала Норма.

Он ничего не ответил.

Что, если Так выйдет из клиники здоровым? Остальные похлопают его по плечу, поздравят, восхитятся его мужеством. Особенно обрадуется один из них — предатель. А если Так сам предатель? Но кто бы им ни оказался, он немедленно проинформирует своих, как всегда поступал до сих пор. Если Так выздоровеет и докажет тем самым действенность вакцины, они станут первыми обладателями оружия для Soft War.

Норма стала у стены рядом с Барски. Теперь она больше на него не смотрела.

А что, если вакцина не подействует? Тогда Так заболеет, подобно Тому, и никогда отсюда не выйдет. Как Петра. «Отмирание раздражителей». Так тоже будет говорить, что вполне доволен своим пребыванием здесь. Будет вести жизнь узника тюрьмы. Будет трудиться, как пчелка, не зная страданий, тоски и боли, лишившись агрессивности. Это будет жизнь с крайне ограниченными человеческими потребностями. Черт побери! Они просто обязаны найти вакцину! Чтобы сделать прививку всем, кто имеет дело с вирусом. Просто чудо, что пока никто, кроме Тома и его жены, не заболел. Несмотря на все меры предосторожности, в любую минуту это может случиться с каждым, в том числе и со мной. А получив вакцину, думала Норма, они дадут сверхдержавам шанс начать производство Soft War и до такой степени изменить личные качества людей, что их судьбами можно будет распоряжаться как угодно. Это будут довольные всем пожизненно заключенные в своих невидимых простому глазу камерах.

Она заметила, что Барски как-то странно взглянул на нее, но не стала придавать этому значение.

Остается выбор между большой бедой и сравнительно небольшой. Сравнительно небольшой бедой будет, если вакцина не подействует, если лекарство никогда не будет найдено и если с течением времени заболеет не только Так, но и все мы, здесь присутствующие. Может быть, еще несколько человек. Но не половина человечества. Не торопись! — подумала она. Кому позволено решать, в чем большая, а в чем меньшая беда? Ян наверняка размышляет сейчас о том же. Разве позволительно принимать решения подобного характера? Способен ли Ян желать того или иного исхода, молить Бога прийти на помощь? Способен ли он торговаться со своим Богом о болезни или выздоровлении отдельных людей? О чем говорил Беллман в Берлине? О двух путях, каждый из которых ведет в смертельную западню.

Не глядя на Барски, Норма коснулась его руки, слегка прислонилась к нему, потом прижалась покрепче. Сейчас они нужны друг другу. Им друг без друга не обойтись.

— Привет, друзья! — послышался голос Сасаки.

Норма подбежала к стеклянной стенке. Хрупкий японец вернулся в свою комнату, он потирал руки.

— Ну вот, я проглотил всю эту штуковину!

— Тьфу, тьфу, тьфу! — проговорил Барски, силясь улыбнуться.

Эх, бедолага, подумала Норма. А кто не бедолага в этом паршивом мире? Великие и могучие, подумала она. Будь они прокляты на веки вечные.

— Мы — твои самые верные болельщики, — сказал Барски.

— Болейте себе на здоровье, — сказал Такахито Сасаки. — Но не забывайте о моих мышках! Они у меня молодчины. Все. Дело сделано. Оно, как говорится, в шляпе. Заказывайте шампанское!

— Смотри не сглазь! — сказал Барски.

Сасаки трижды постучал по столу.

— Зайдешь ко мне днем?

— А как же! Сейчас мне нужно заглянуть к Харальду. Если я тебе понадоблюсь, сразу же звони.

— Обязательно. До свидания, друзья. Будьте умничками! А если не можете, будьте хотя бы поосторожнее!

И он помахал им рукой. Они ответили на его приветствие и пошли к выходу по бесконечно длинному коридору. Вдруг Барски остановился.

— Что случилось?

— Я кое-что вспомнил, — сказал он. — Один фильм, который недавно видел. Его герой — молодой храбрец, один из «неуязвимых», — каким-то образом проникает в систему центрального компьютера всеамериканской системы обороны. Этот компьютер постоянно проигрывает всевозможные варианты начала и хода атомной войны. И предлагает парню сыграть с ним в эту игру — как будто в шахматы. Герой соглашается и настраивает программу компьютера. Настраивает, только и всего. Он даже не догадывается, что запустил тем самым полную программу всемирной атомной войны: от маловразумительного ее начала до того момента, когда обе сверхдержавы принимают игру за подлинную угрозу. События развиваются неумолимо. Конечно, в последний момент атомную войну все-таки удается предотвратить. И компьютер анализирует конечную ситуацию. Весь мир погибает. Проиграли обе стороны. И компьютер выдает людям такую фразу: «Единственная возможность выиграть игру — это не играть в нее».[36] — Барски пожал плечами. — А мы давно уже начали играть в нее.

12

— Я стал настолько осторожным, что побоялся встретиться с тобой внизу, в баре, — сказал Алвин Вестен.

Он сидел с Нормой в гостиной своего номера на втором этаже отеля «Атлантик». Было три часа пополудни того же дня. Вот уже несколько недель, как стояла немыслимая для этого времени года жара. Но в гостиной было прохладно.

— Ты сказал мне по телефону, чтобы я немедленно приезжала. А почему — не объяснил.

— Вдруг нас подслушивают?

— С гарантией! Можешь не сомневаться, — сказала Норма. — Хотелось бы знать, кто именно? Честное слово, мы имеем на это право. После твоего звонка я сразу выехала из института.

На ней было белое платье, ткань которого переливалась мягкими полутонами.

— Послушай, дорогая! — сказал Вестен. — Во время моих авиапутешествий с Беллманом, когда мы мотались туда-сюда по белу свету, я познакомился в Вашингтоне с одним биохимиком, доктором Генри Миллендом, выдающимся специалистом. Его во всем мире знают. Фигура просто трагическая. Он занимал одну из руководящих должностей в институте генетики Кембриджского университета. Лет ему примерно шестьдесят пять, он очень высокий, очень худой, словом, настоящий англичанин. Пять лет назад потерял в автокатастрофе жену и дочь. После чего ушел со службы. И ведет сейчас затворнический образ жизни. У него дом на острове Гернси. Это самый большой остров посреди Ла-Манша. На его южной оконечности. Прямо у моря, вблизи рыбачьей гавани Бон-Репо. Мы с ним обменялись визитными карточками. Изредка он летает в Лондон или навещает старых коллег в Америке и во Франции. Он, как говорится, потенциальный нобелевский лауреат. А какой он грустный, даже описать не могу. Более грустного человека я в жизни не видел. Я рассказал ему о цели наших с Беллманом визитов. У него примерно то же настроение, что и у Ларса, — никакого выхода не видит. Если бы он увидел выход, сказал он мне, то целую неделю пропьянствовал бы как безумный. По две бутылки виски выпивал бы ежедневно. У него этого добра на Гернси хватает. И меня пригласил бы составить компанию. Две бутылки он выпьет, две бутылки я. Целую неделю пропьянствуем. Я с удовольствием согласился. А теперь смотри, какую срочную депешу мне принесли два часа назад! — Он протянул Норме листок бумаги.

Она прочла короткий текст, напечатанный на машинке:


«Энжелс Винг, 27 сентября 1986.
Дорогой мистер Вестен,
по-моему, нам пора выпить немного виски. Предлагаю встретиться в среду первого октября. Из Франкфурта к нам ежедневно летает самолет Люфтганзы. (Рейс в 13.25, посадка у нас в 15.20). Я был бы рад встретить Вас в аэропорту, но у меня прострел. Возьмите такси, до моего дома недалеко.
Жду Вас. Надеюсь, виски придется Вам по вкусу.
Сердечный привет, Ваш Генри Милленд».


Норма положила листок на стол. Когда она заговорила, голос ее прозвучал хрипловато:

— Может ли это значить, что он нашел выход?

— Да, — ответил экс-министр, — вполне может быть, дорогая Норма.

13

Примерно в то же время Барски говорил:

— Я, Ханни, проконсультировался с твоим врачом. Ты пока что держишься на ногах нетвердо, у тебя слабость, но он настоятельно советует тебе гулять во дворе клиники, это полезно для кровообращения. Пойдем погуляем. Сперва навестим Харальда.

Ханни Хольстен, женщина лет тридцати с небольшим, сидела на своей постели в отдельной палате психиатрического отделения. Красивая женщина. Брюнетка с карими глазами, чувственным ртом и фигурой, которая заставляла мужчин оглядываться. Ханни любила пошутить и посмеяться, у нее была светлая гладкая кожа, и вообще она выглядела намного моложе, чем была на самом деле. Но сейчас, в халате, шлепанцах на босу ногу, непричесанная, она походила скорее на семидесятилетнюю старуху. Волосы всклокочены, глаза потухли, под ними большие черные круги, кожа пожелтела, а щеки ввалились.

— Кто меня к нему пустит? — сказала Ханни.

— Не беспокойся! Спустимся на лифте в подвал, пройдем по коридору и поднимемся на другом лифте. Ты ведь хотела увидеть Харальда?

— Ну да, а как же? Тем более, ты говоришь, что он себя плохо чувствует. Я буду молиться день и ночь, чтобы он выздоровел… Я обязательно должна его видеть.

— Вот именно. А потом я провожу тебя обратно.

— Я так плохо выгляжу…

— Глупости! Какие пустяки. Мало у нас других забот, что ли? Или хочешь сначала пойти к парикмахеру?

Он думал: врач, с которым я переговорил, прежде чем зайти к Ханни, сказал, что на нее чрезвычайно сильно подействовал транквилизатор. Но это даже неплохо в данной ситуации, потому что она воспринимает действительность как бы через дымчатую пелену. Увидев мужа, в таком состоянии она не все поймет. И сейчас самое подходящее время сказать ей правду. Если Харальд умрет, это не будет для нее полной неожиданностью.

— Ладно, Ханни, вставай, пошли! — сказал Барски.

— Ты настоящий друг, Ян!

— Не мели ерунды!

— Выйди на секундочку, пожалуйста, — сказала Ханни, — правда на секундочку. Хочу хотя бы немного привести себя в порядок.

Он вышел в коридор. Ханни появилась несколько минут спустя. На голове у нее было что-то вроде тюрбана, губы она чуть-чуть подкрасила. Но руки ей подчинялись не вполне, и она размазала помаду.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал Барски. — Погоди!

Он взял носовой платок и стер помаду с губ.

— А сейчас — хоть на съемку. Какие у тебя тонкие духи!

— Мне их Харальд подарил, называются «Вомэн пур», их Джил Сандер составила, — ее губы задрожали. — Ты ведь знаешь, он такой внимательный, он всегда делал мне подарки. Цветы, духи или новые книги. А эти он мне привез в пятницу. Накануне… — И она заплакала.

— Не надо, — сказал Барски. — Не надо плакать, Ханни! Прошу тебя, успокойся.

И он принялся вытирать ей слезы. Они с Харальдом были великолепной парой, наблюдать за ними было одно удовольствие. Да, Норма права, подумал Барски, стоит двум людям полюбить друг друга, можно сразу заключить пари, что один из них заболеет, погибнет или умрет.

— Вот и все в порядке, — сказал он. — Возьми себя в руки. Ты ведь у нас храбрая. И Харальд всегда хотел видеть тебя только такой. Пошли потихоньку. Не спеши. Перед нами вечность…

В лабиринте цокольного этажа довольно прохладно. Они шли по коридору мимо входов в отдельные клинические отделения, специальные лаборатории и кабинеты администрации. Навстречу им — санитары, осторожно двигавшие каталки с тяжелобольными. Торопливо пробегали врачи, мужчины и женщины, медсестры. В неоновом свете все они казались больными. А действительно больные выглядели как умирающие.

Ханни очень устала. Время от времени она останавливалась и отдыхала. Она не жаловалась. Лишь однажды с тяжелым вздохом проговорила:

— Почему Харальд? Почему именно Харальд?

Почему именно Бравка, подумалось Барски. Не надо, сказал он сам себе, перестань! Немедленно прекрати думать об этом.

— Не знаю, Ханни, — сказал он. — И никто не знает.

Не утешай! И не говори ей, будто дела у него не так уж плохи. Толковый он врач, этот, из психиатрии. «Она под сильным действием транквилизатора. Увидев мужа, в таком состоянии она не все поймет… Но его смерть не будет для нее полной неожиданностью…» Толковый он врач, ничего не скажешь. Будь оно все проклято, подумал Барски.

Когда он вместе с молодой женщиной свернул в коридор, ведущий в хирургическое отделение, она тяжело повисла на его руке. Вот они перед закрытой белой дверью. Барски позвонил. На вешалке слева от них висела дюжина белых халатов. В пластиковой ванне примерно на сантиметр в дезинфицирующей жидкости стояли столько же пар белых пластиковых туфель. Табличка на двери предупреждала о необходимости надеть халат и эти большие белые туфли. «Вход только с разрешения лечащего врача. Детям вход запрещен».

— Подожди-ка, Ханни!

Барски снял с крючка халат и помог ей облачиться в него. Он застегивался на спине на два крючка. Помог надеть белые туфли, а потом сам надел такие же и набросил на плечи халат. Дверь открыла молодая медсестра с раскосыми глазами и загорелым лицом.

— Добрый день, сестра. Это фрау Хольстен. А я доктор Барски. Я звонил и предупредил, что мы придем. Мы договорились с профессором Харнаком.

— Да, он предупреждал. — Девушка, скорее всего уроженка одной из азиатских стран, говорила по-немецки с трудом.

Они вошли в просторную приемную. Здесь было несколько столов и с десяток стульев. Двое мужчин в белых халатах кивнули им. Барски знал их. Это были люди Сондерсена. Пожилая полноватая сестра подняла голову:

— Да, слушаю вас?

— Все в порядке, сестра Агата, — сказал один из них. — Это доктор Барски и фрау Хольстен.

Из приемной небольшой коридорчик вел к палатам. Несколько сбоку, подальше, они увидели что-то вроде стеклянного куба, напомнившего им диспетчерскую аэропорта. Здесь перед мониторами сидели три медсестры, которые внимательно наблюдали за желтоватыми и красными зигзагами и синусоидами, за цифрами и вспыхивающими точками, которые показывали состояние жизненно важных органов пациентов. А те лежали за дверями, каждый был подключен к сверкающей металлом аппаратуре проводами или шлангами, фиксированными на груди пациентов, на руках или во рту.

На Ханни, которой никогда раньше не приходилось попадать в реанимационное отделение, увиденное произвело страшное впечатление. Она без сил опустилась на стул.

— Какой ужас!

— Здесь за Харальдом ведется круглосуточное наблюдение. Чуть что, сразу вызывают врача. Посиди, отдохни.

— Боже милосердный, — едва слышно прошептала Ханни. — Боже милостивый.

Сестры бесшумно сновали туда-сюда, исчезали за дверью и снова появлялись. А трое в стеклянном кубе, не отрываясь, следили за показаниями мониторов.

Открылась дверь. В защитном халате и белых туфлях из коридора вошел Эли Каплан. При виде Барски он быстро подошел к нему, чтобы что-то сказать. Но Барски покачал головой, указав подбородком на Ханни. Каплан хотел было поздороваться с нею, но она его не заметила.

В конце коридора медсестры устроили уютный уголок отдыха, поставили столики, стулья, на подоконниках — вазы с цветами. Четверо молодых женщин в белом отдыхали с чашечками кофе в руках и о чем-то болтали. Время от времени одна из них начинала хихикать.

Каплан отвел Барски в сторону и прошептал на ухо:

— Постарайся побыстрее увести Ханни отсюда! А сам немедленно возвращайся!

— Что-нибудь случилось?

— Да.

— Что?

— Нам необходимо срочно что-нибудь предпринять.

— Да говори же!

— Нет. Уведи сначала Ханни. И поторапливайся. Я жду тебя здесь.

Медсестра в углу снова захихикала. Барски повернулся к Ханни:

— Ну, пойдем же, хорошая моя, моя красавица!

Они переступили порог палаты номер три. Здесь стояло пять кроватей. На трех лежали пациенты. Один, не переставая, стонал. Рядом с ним стояла сестра и аккуратно списывала показания приборов. Второй пациент лежал неподвижно, подключенный к аппаратуре искусственного дыхания. Увидев мужа, Ханни так и отпрянула.

Торс Харальда Хольстена был обнажен. На груди закреплено множество электродов. Рядом с постелью стояло много разной аппаратуры, несколько металлических ящиков неизвестного ей назначения были установлены над головой больного. Лицо — бледное-бледное, выступили скулы, из носа к прибору у стены тянулся серебристый проводок.

Барски не удержал Ханни, и она в полуобморочном состоянии осела на пол. Он с трудом поднял ее и посадил на стул.

— Харальд! — всхлипывала она. — Харальд!

Ее муж не открывал глаз и, по-видимому, не слышал ее.

— Харальд!

— Слишком круто, — проговорил вдруг Хольстен. — Вы с ума сошли! Да еще по кругу!

— Харальд, милый, это я. — Ханни склонилась над его лицом.

— Кто знает, чем он занимается, — сказал Хольстен. И нерв под его левым глазом дернулся. — Ничего не выйдет Почему клубника? Нет, я не хочу… Никакой клубники… Клубники ни в коем случае.

— Харальд. Боже мой, Харальд!

— Как Герпес? — сказал Харальд. — Как Герпес? Ничего не получится. Смена скорости движения, семь, три, один, девять, девять, три. Почему все зеленое?

Когда Хольстен начал называть цифры, Барски оцепенел и схватился за спинку кровати.

— О Харальд, Харальд! — всхлипывала Ханни.

— Рейган тоже говорил… Жидкости нет… Да, вакцину мы получили… Все закодировано… Иди, прижмись к моему сердцу. Я хочу опять быть с тобою… Сейчас они поют… Как когда-то в мае… Как когда-то в мае… Смена скорости движения, семь… три… один…

— Позволь, Ханни, — попросил Барски. — Я хочу попытаться…

Теперь он наклонился над Хольстеном совсем низко и тихо, проникновенно проговорил:

— Доктор Хольстен, каков код?

— Смена скорости движения, семь, три, один, девять, девять, три, — совершенно отчетливо ответил Хольстен. И снова начал бредить: — …Мне непременно нужно сегодня уехать. В Лондон… В Лондоне я вам все покажу… Нет, в декабре… В конце декабря… И такой самолет… Прямо в дом… Все горит, сверкает… Снег… Каштаны… Как рано все расцвело… Зимой…

— Харальд! — в отчаянье воскликнула Ханни.

— Бессмысленно обращаться к нему, — сказал Барски, мучимый страшной догадкой. — Он ничего не соображает…

— О чем ты его спросил?

— Это такой тест. Пока он действительно в очень тяжелом состоянии… Я ведь говорил тебе, положение критическое…

Мужчина на соседней койке громко застонал.

— Что это за проводок у Харальда в носу? — прошептала Ханни. Она сжимала руку Барски, и ее ногти впивались в мякоть его ладони. — Вот этот вот…

— Кислород, чтобы легче дышалось. У стены аппаратура для подачи кислорода, видишь?

— «Вдова Клико»… — проговорил Хольстен. И еще: — С золотыми часами…

— А провода из этого ящичка? — спросила Ханни. На передвижном столике рядом с кроватью стоял черный аппарат.

— Стабилизатор сердечной деятельности, — ответил Барски.

— Стабилизатор?

— Пусть отойдет от окна… Не подходит так близко… Вы упадете… С такой высоты, — бредил Хольстен, и нерв под его глазом дергался.

Запикал аппарат. Тут же в палате появилась медсестра и подбежала к постели неподвижно лежавшего пациента.

— У Харальда перед операцией нарушилась сердечная деятельность, Ханни. В этом вся сложность! Не могут же они вставить ему стабилизатор прямо в грудь. Поэтому и поставили выносной стабилизатор.

— Ну только после того… нет, все равно не буду, — пробормотал Хольстен.

— Уйдем отсюда! — взмолилась Ханни. — Я больше не могу.

14

Двадцать минут спустя Барски вернулся в отделение реанимации.

Ханни опять потеряла сознание. Ее пришлось отвезти в психиатрическое отделение на каталке. Там ею занялись врачи. А он бросился обратно. И когда Каплан потянул его за собой в уголок отдыха, он все никак не мог отдышаться. Каплан хотел поговорить с ним подальше от людей Сондерсена.

— Харальд произнес при мне код главного компьютера, — охрипшим голосом проговорил Барски. На нем опять был белый халат и белые туфли.

— При мне тоже, — сказал Каплан. — И даже куда больше. Я задавал ему вопросы целенаправленно. Он вроде не соображает, но на профессиональные вопросы отвечает четко. Все равно кому. Он ведь никого не узнает. Ни меня, ни тебя.

— Он даже Ханни не узнал.

— Вот именно. Но на вопросы отвечает. И комбинации цифр банковского сейфа, в котором лежат наши секретные копии результатов опытов! Их он называет даже без дополнительных вопросов. Кто знает, сколько времени это уже продолжается?

— О Боже! — тяжело выдохнул Барски. — Превеликий Боже!

— Оставь ты своего Бога в покое! — сказал Каплан. — Ему до нас дела мало. Передо мной сюда заходила Александра. Вообще говоря, Харальд должен был и в ее присутствии называть код и номера комбинаций банковского сейфа, да? Но она об этом ни полсловом не обмолвилась. Равно как и о том, что отвечал он на ее вопросы. Или он при ней молчал?

— А если?..

— Nebbich.

— Послушай, разве это исключено?

— Ты прав. Ты прав, — сказал Каплан. — Но учти, что, кроме нас и Александры, к нему то и дело заходят разные врачи. Ни одного из них я не знаю. И с десяток медсестер. Их я тоже не знаю. У нас их много. И они все время меняются. Кто-то берет отгул, кто-то увольняется, а кто-то болеет. Врачи выходят из себя. Один сказал мне, что ему надоело каждый день иметь дело с разными бабами. И у каждой из них свои болячки. Это не больница, а сумасшедший дом, сказал он.

— И не он один.

— Мы даже приблизительно не знаем, сколько людей побывало у Харальда и при ком из них что он говорил… кто теперь знает код… Хотя можно все-таки надеяться, что никто из них ничего не понял.

— У меня здесь работает приятель, — вспомнил Барски, — Клаус Гольдшмид. Он дежурил в ночь с пятницы на субботу. Может быть, он нам поможет. В том смысле, что будет допускать к Харальду только тех, за кого поручится головой.

— За кого мы сегодня можем поручиться головой? — спросил Каплан. — Ты хорошо разбираешься в людях?

— Пожалуй, что да, — подумав, ответил Барски. — Например, ты не предатель и никогда им не будешь.

— Почему же? — возразил Каплан. — Это еще как сказать. За очень большие деньги можно попробовать. Или если меня начнут шантажировать. Да не пялься на меня так, дружок. Кстати, о предателях. Разве не может им оказаться любой из нас, даже если исключить лежащего здесь Харальда и Така, который в инфекционном отделении. Любой из нас может им оказаться: я, Александра, Харальд, Так, ты. Я говорю, что может. Ты не согласен?

— Согласен, чего там, — махнул рукой Барски. — Ох, дрянь дело. Но как нам быть?

Ты не знаешь того, что известно мне, подумал он, это катастрофа. Абсолютная катастрофа.

— Первое, что мы должны сделать, — немедленно изменить код. Надо срочно вызвать программистов из фирмы, которая подключала наш компьютер к электронному мозгу. Сейчас же позвоню ему.

Он побежал в сторону стеклянного куба. Каплан видел, как он схватил телефонную трубку. Несколько минут спустя Барски вернулся.

— Ну?

— Программист приедет завтра днем. Как знать, может быть, будет уже поздно? А Харальд разболтает еще Бог весть что, — сказал Барски.

— Можешь не сомневаться, никто из нас круглосуточно дежурить у его постели не станет. Давай предположим, что мы с тобой оба не предатели, — чисто экспериментально! Что случится, если Харальда начнет расспрашивать какая-нибудь медсестра или неизвестный нам врач? Сам понимаешь, задать ему соответствующие вопросы может сейчас любой.

— Ты даже не представляешь, в чем суть дела, — сказал Барски.

— Брось ты, — улыбнулся Каплан. — Я не идиот. У меня есть глаза и уши. Представь себе на минутку, что я все-таки догадываюсь, о чем идет речь, Ян.

Барски смотрел на него, не в силах произнести ни слова.

— Я догадываюсь и о том, что ты сейчас подумал, — сказал израильтянин.

— Выкладывай!

— Я тоже об этом думаю. Постоянно. Все время. Это ужасно. Но у нас нет выбора.

— Скажи, о чем ты думаешь!

— Я спросил одного из врачей, выживет ли Харальд. А он мне: «Здесь уже много чудес случилось». — «И сколько еще они будут продолжаться, эти чудеса?» — спрашиваю. «Представления не имею, — отвечает он. — Во всяком случае, долго». — «Несколько недель?» — спрашиваю. «Да, несколько недель», — отвечает он. «Но уверяю вас, скорее всего чуда с вашим пациентом не произойдет, — говорит он мне. — У пациента еще перед операцией пошаливало сердце. А здесь все только ухудшилось. Конец может наступить в любую минуту. Но он может протянуть две-три недели и только после этого умереть. Так или иначе, время его почти отстучало». Слышал? Время его отстучало! Понимаешь?

— На это… на это никто из нас не решится, сказал Барски.

— Из нас никто? А если кто другой?

— Не знаю.

— То-то и оно.

— Как бы нам заставить его замолчать?

— Да, — сказал Каплан. — Как?

— Ты предлагаешь ужасные вещи.

— Да, Ян, ужасные. И ты знаешь почему. Если он будет продолжать болтать, в любой момент все может полететь в тартарары. Сам понимаешь! Просто непредсказуемо, что произойдет, если кто-то расшифрует материал о наших опытах. Я прав или нет?

— Ты прав, — согласился Барски.

— В палату заходит множество людей, — продолжал Каплан. — Врачи, сестры, санитары, уборщицы. Он не должен больше говорить! И я знаю способ. Возле него стоит выносной стабилизатор сердечной деятельности. Если его отключить — через десять-двадцать секунд Харальд умрет. Ты ведь тоже подумал об этой возможности, а?

— Да, — признался Барски. — Но Бог ты мой, ведь он человек, Эли! И мы должны дать ему шанс.

— У него очень мало шансов выжить. И очень много, чтобы выдать нас всех с головой.

— Я не в состоянии сделать это, Эли!

— Тогда я…

— Нет, я не допущу. Я… я в самом деле представляю все последствия того, что произойдет, если он будет продолжать говорить…

Прозвенел звонок. Пожилая медсестра Агата подошла к входной двери и открыла её. На пороге стоял высокий мужчина с озабоченным лицом. На нем тоже был защитный халат и белые туфли. Барски и Каплан слышали, как он сказал:

— Здравствуйте, сестра. Я Вильгельм Хольстен, его брат Профессор Харнак разрешил мне…

— Входите, господин Хольстен! Профессор мне позвонил. Вы из Мюнхена приехали?

— Да. Мой бедный брат…

Оба сотрудника Сондерсена поднялись и предъявили ему свои служебные удостоверения.

— Специальная комиссия ФКВ, — сказал один из них. — Позвольте взглянуть на ваше удостоверение.

— Разумеется. Вот, пожалуйста, мои водительские права.

Они внимательно рассмотрели документ и фотографию на нем.

— В порядке. Господин профессор Харнак нас тоже предупредил.

— В какой он палате?

— В третьей, — ответила сестра Агата. — Но на десять минут, не больше. Десять минут!

— Благодарю, сестра! — Мужчина направился к двери в палату.

Барски преградил ему дорогу:

— Остановитесь!

— Вы что, с ума сошли? — Высокий мужчина сразу взвинтился.

— В чем дело? — поинтересовался один из криминалистов.

— У доктора Хольстена нет братьев, — сказал Барски.

В следующую секунду он почувствовал, как в живот ему уперся ствол автоматического пистолета.

Сестра Агата испустила душераздирающий крик.

Сотрудникам Сондерсена, выхватившим пистолеты, неизвестный крикнул:

— Немедленно бросьте оружие на пол! И руки за голову! Все, все! И вы там, у двери! Да поживее, не то он получит пулю в живот!

Они бросили пистолеты и подняли руки, как и все остальные.

— Отшвырните их ногами!

Те сделали, что было велено.

— Назад! Все, все назад! Дальше, еще дальше! Если не отойдете, стреляю без предупреждения.