— Не употребляй только слово «бороться», — тихо говорит Ной, — а то мне потребуется еще одна коробка, чтобы стошнить вкусным ванильным пудингом, который давали на обед.

— Именно бороться! — кричит Томас. Он сейчас в бешенстве и наскакивает на Ноя. — Тебе хорошо! Ты можешь себе позволить умничать и говорить, что все не имеет смысла! Всех твоих убили в газовой камере! А мой отец жив! На последней войне он гнал на смерть сотни тысяч. И на следующей войне он будет делать то же самое! Я не хочу стать таким, как он! Да, я хочу бороться! И нечего здесь улыбаться.

— Томас, — печально говорит Ной, — ты хороший парень. Извини за то, что я улыбнулся.

Маленький Рашид, у которого от мороза посинели губы, спрашивает:

— А как это делается? Как можно бороться за доктора Фрая?

Ему отвечает малыш Джузеппе, который тоже мерзнет и все еще не избавился от своего ужасного англо-немецко-итальянского языка-винегрета:

— Per favore[138], тут я spezialista. В Неаполе, да, мой папа…

— Который сидит в тюрьме, — быстро и ехидно вставляет Али.

Вольфганг так же быстро ставит его на место:

— Тихо, козявка! А то сейчас сделаю из тебя компот!

Али умолкает.

— Продолжай, Джузеппе! — ласково обращается Вольфганг к маленькому итальянцу. — Так что было с твоим папой?

— Он не совсем мой папа, а папа-отчим! Я уже ведь рассказать, no[139]?

— Это не важно, — говорит Ной. — Мы же знаем, что твоего папу посадили не за мерзкие преступления, а за участие в незаконной забастовке. Это вовсе не позор.

Джузеппе проводит ладонью по глазам.

— Grazie[140], Ной. Да, насчет забастовка. Я хотеть сказать.

— Что?

— Мы должны сделать забастовка. Все, кто написал «да», делают забастовка.

Томас начинает смеяться.

До него дошло, что имеет в виду Джузеппе.

Но Вольфганг еще не понял.

— Какую еще забастовку, Джузеппе?

— Мы не идем в сколу, так? Мы не идем в сколу, пока шеф не говорит: «Доктор Фрай остается!»

— Шеф и не собирается выгонять доктора Фрая, — говорит Ной. — Этого требуют родители. Мы только создадим трудности для шефа своей забастовкой и ничего не добьемся.

— Мы все добьемся, yes! — кричит Джузеппе.

— Чего добился твой отец? — спрашивает Ной. — Того, что его посадили?

— Но уже потом — после истории с новый дом, разве не помнишь? Тогда после забастовка все рабочие получать на шесть процентов больше… Ну, как это называется?

— Зарплаты, — подсказывает Томас.

— Да, зарплаты. Надо всем вместе держаться, yes?

Маленький принц спрашивает своим нежным голоском:

— А если нас всех посадят, как твоего отца?

— Никогда в жизни!

— А жаль! — говорит Томас.

— Почему жаль? — спрашивает принц.

— Это же было бы распрекрасно! Колоссальная пропаганда! Двести пятьдесят шесть детей посадили за то, что они хотели, чтобы у них преподавал учитель-антифашист. Только представьте себе! Аршинные заголовки! Иностранная пресса! В Германии дети — единственные демократы! Вот здорово было бы! — Он вздыхает. А потом смеется. — Но ничего, и так будет все, как надо! Я знаю двух английских корреспондентов из Бонна. Я им сегодня напишу.

Совсем маленький мальчик, которого я еще никогда не видел, говорит:

— Насчет забастовки мне все понятно и нравится. Но у меня очень строгие родители. Они мне исполосуют всю задницу, если вдруг шеф выгонит всех, кто бастует!

Вольфганг возражает:

— Почему, собственно, он должен нас выгнать? Он будет нам еще и благодарен! Джузеппе — ты великий человек! — Маленький итальянец блаженно улыбается. — Судя по тому, что сказал Оливер, шеф за доктора Фрая. На него давят несколько папаш из бывших нацистов. Я думаю, он обрадуется нашей забастовке! И еще больше — если представится возможность выгнать типов вроде Зюдхауса, а не нас!

— Зюдхаус уйдет сам, я вам гарантирую, — говорит Томас. — Я пойду и прямо сейчас напишу обоим журналистам о том, что здесь происходит. Послезавтра посмотрим, что напишут газеты «Таймс» и «Дейли миррор»! Ох, ребята, будет клево!

— Не торопись, — говорит Ной, — не спеши. Ты, конечно, можешь им написать хоть сейчас. Срочной почтой. Чтобы они приезжали сюда. Но это не значит, что они сразу же должны писать свои статьи.

— А почему бы и нет?

— Потому что нам пока что статьи не нужны. Твой папа стал получать на шесть процентов больше без статей в газетах, не так ли, Джузеппе?

— Si[141].

— А почему?

— Хозяину стало стыдно. Неприятно ему, yes?

— Так, может быть, и некоторым папашам станет неприятно, — говорит Ной.

Он вдруг резко изменился. На щеках выступили лихорадочные красные пятна. Вечно сдержанный и ощущающий свое превосходство, он сейчас так же возбужден, как и Вольфганг!

И невольно приходит в голову: во времена третьего рейха евреи без сопротивления давали себя увести, хотя и знали, что их ждет газовая камера. Никто из них не убил своего палача. Никто не защищался — кроме евреев варшавского гетто. Сегодня израильтяне — мускулистые великаны, а их девушки учатся стрелять. Значит, наступает такой момент, когда даже червяк, самый жалкий червяк, не позволяет больше себя топтать, когда даже самая хилая собачонка начинает кусаться?

Ной говорит взволнованно:

— Статьи в газетах — наше сильнейшее оружие.

Оружие — сказал Ной.

— Его мы должны приберегать на самый крайний случай — если все другое не поможет.

— Смотри-ка, ты вдруг проникся оптимизмом, — говорю я.

— А почему и я один раз в жизни не могу быть оптимистом? — задиристо спрашивает Ной и тут же вновь становится прежним. — Вообще-то говоря, я не оптимист, а реалист. Если уж взялись за такие вещи, то и делать их надо с умом.

Ной стоит рядом со мной, и я слышу, как хорошенькая Чичита шепчет ему:

— Ты так умно сказал про газетные статьи.

— Это подсказывает простая логика.

— И все-таки ты умный, — шепчет маленькая бразиланка. — Ты и мистер Олдридж — здесь самые умные. Я даже думаю, что самый умный — ты!

Она пожимает Ною руку и убегает.

Ной смущенно откашливается и оглядывается. Я делаю вид, что ничего не слышал. А Ной улыбается, и на этот раз — радостно…

На следующее утро, 8 декабря, в классах отсутствует двести шестьдесят один ученик. Это означает, что пять человек из воздержавшихся при голосовании тоже участвуют в забастовке. Когда учителя в восемь часов утра входят в классы, они глазам своим не верят! Если в младших классах за партами сидят несколько человек, то в старших классах отсутствуют почти все.

В нашем классе, когда Хорек заходит в него, из-за стола, приветствуя его, поднимается один лишь Фридрих Зюдхаус. Первый ученик не в том состоянии, чтобы вразумительно объяснить учителю причину столь неординарного события. Хорек бросается к шефу. У того уже собрались остальные учителя. Я стою рядом с доктором Флорианом, потому что только что ему сообщил о том, что мы замыслили. Он не сказал в ответ ни слова. Один раз он отвернулся. Мне показалось, что он не смог сдержать улыбки и не хотел, чтобы я это видел…

— Господин директор, в моем классе… — начинает, запыхавшись и обливаясь потом, Хорек.

Шеф молча указывает ему на лист бумаги, прикрепленный на внешней стороне двери его кабинета, на котором написано:

ПО УКАЗАННОЙ ПРИЧИНЕ МЫ НАЧИНАЕМ ШКОЛЬНУЮ ЗАБАСТОВКУ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА НАМ НЕ БУДУТ ДАНЫ НАДЕЖНЫЕ ГАРАНТИИ, ЧТО ГОСПОДИН ДОКТОР ФРАЙ ОСТАНЕТСЯ В ШКОЛЕ И НЕ БУДЕТ ПОДВЕРГАТЬСЯ ДАВЛЕНИЮ ИЛИ ПРИНУЖДЕНИЮ И СМОЖЕТ ПРЕПОДАВАТЬ ТАК ЖЕ, КАК И ДО СИХ ПОР.

Текст составил Ной. Плакат мы с ним прикрепили к двери в два часа ночи. Нам пришлось разбить стекло, потому что дверь в дом была заперта. Деньги на новое стекло я утром сразу же вручил шефу. Он отказался их взять и сказал:

— Я заплачу за стекло сам. Вы могли спокойно разбить еще пару штук.

— Хватило одного, господин доктор.

— Это сказано не в прямом смысле. Я благодарю тебя, Оливер.

— Не благодарите заранее. Кто знает, как все еще повернется.

— А мне наплевать!

— Наплевать? Еще вчера вы говорили, что совсем пали духом.

— Но благодаря вам я снова его обрел, — отвечает шеф и молча красноречивым жестом указывает на подпись под плакатом:

ЭТУ ЗАБАСТОВКУ ОБЪЯВИЛИ 261 ИЗ 316 УЧЕНИКОВ ИНТЕРНАТА ПРОФЕССОРА ФЛОРИАНА. ФРИДХАЙМ (ТАУНУС), 8 ДЕКАБРЯ 1960 ГОДА.

20

Конечно же, шефу приходится все делать так, чтобы никто не мог подумать, что он на нашей стороне. Поэтому этим утром в половине девятого он обращается к нам по трансляции. Он призывает всех учеников немедленно явиться в школу. Ребята, слушающие его, только ухмыляются. Шеф грозит: если нас через час не будет в своих классах, он доставит нас туда силой.

— Остается только одно — сидячая забастовка, — заявляет Джузеппе.

Час спустя, когда воспитатели и учителя приходят в дом, где живут младшие мальчики, те все сидят на полу. Когда их поднимают с пола и несут, они специально становятся неподатливыми. Уже через несколько шагов у взрослых начинается одышка. А от дома до школы идти двадцать минут! Кстати, учителя и воспитатели не очень-то усердствуют. Они пытаются справиться с малышами, а больших они вообще не трогают. Да и кому, например, по силу поднять такого детину, как Вольфганг.

По звукам, доносящимся из вилл больших девочек, мы слышим, что там дела еще веселей. Молодые дамы протестуют против мужских прикосновений. Красавица Сантаяна, говорят, пригрозила шефу вызвать полицию в случае непристойных прикосновений учителей или воспитателей.

Кстати, о полиции: в своем служебном рвении доктор Хаберле вызвал полицию. К счастью, во Фридхайме всего один-единственный жандармский пост. В составе пяти человек. Кто-то из них всегда выходной. Один должен оставаться в расположении поста. К нам прибывают три оставшихся пожилых господина и пытаются доставить на занятия двести шестьдесят одного ученика. Час спустя они с проклятиями и вытирая пот отказываются от этой затеи.

В обед шеф объявляет, что мы не получим еды, пока не прекратим бастовать.

— Прямо как в Неаполе, — говорит Джузеппе. У многих ребят еще осталась еда, привезенная родителями. Мы скидываемся из карманных денег, и несколько человек бегут в городок и покупают хлеб, овощи, молоко и консервы сразу на несколько дней. В виллах имеются электрические плитки и кипятильники.

Тарелку, полную еды, мы приносим и господину Хертериху, но тот отказывается и говорит слабым голосом:

— Я предупреждаю вас в последний раз.

Но его никто не слушает.

К вечеру появляются английские журналисты из Бонна. Они останавливаются в «А». Потом просят нас рассказать все с самого начала и фотографируют с блицами. Это очень приятные ребята. Они принесли нам несколько блоков сигарет.

Ханзи сидит на своей кровати и курит одну цыгарку за другой.

— Такая забастовка — отличная штука, — говорит он. — Надо бы устраивать почаще!

— Да, — говорит Джузеппе, — но не детям, а взрослым!

21

Уже в первый день нашей забастовки шеф переговорил по телефону с отцом и матерью Зюдхауса. О содержании разговора нам известно лишь, что группа родителей, организованная генеральным прокурором, продолжает настаивать на увольнении доктора Фрая. Тот же до разрешения конфликта отправлен в отпуск и уехал во Франкфурт, где живет в маленькой гостинице.

На второй день забастовки к нам приехал чиновник из отдела народного просвещения Франкфурта (англичане сфотографировали и его) и объявил нам, что школа закрывается, а мы все предстанем перед судом по делам несовершеннолетних, если не прекратим забастовку. Никто из нас не стал разговаривать с ним.

После обеда шеф объявил по трансляции, что распоряжение отдела народного просвещения Франкфурта отменено указом министра культуры. Он опять призвал нас прийти на занятия.

— Сейчас главное — не терять нервы! — говорит Джузеппе.

На третий день забастовки (ежедневно я говорю с Вереной по телефону, но не могу поехать во Франкфурт, потому что неизвестно, что произойдет здесь в следующие полчаса) в интернате появляется «мерседес-300» с шофером и забирает Фридриха Зюдхауса. Он, по-видимому, ждал этого, потому что заранее упаковал вещи. Сев в автомобиль, он исчезает.

В тот же день Томас получает от своего отца телеграмму, в которой тот требует от него немедленно прекратить участие в забастовке. В ответ на это Томас идет на телеграф и посылает в адрес своего отца в штаб-квартире НАТО такую телеграмму:

«Не подумаю прекращать бастовать + каждая попытка забрать меня отсюда приведет лишь к тому, что я убегу и меня будет разыскивать полиция + всего хорошего + Томас»

На эту телеграмму он не получает ответа.

Поскольку нет ответа и от отца Зюдхауса и его единомышленников, Ной говорит:

— Скажи своим обоим журналистам, Томас, что они могут начинать!

На пятый день нашей забастовки три крупные лондонские газеты публикуют на своих первых страницах фотоснимки и корреспонденции о событиях в нашем интернате. День спустя эти корреспонденции появляются в немецких газетах — правда, отнюдь не на первых страницах.

Теперь начинается нашествие репортеров. Жандармы, учителя и воспитатели пытаются их задержать, но мы через лес бегаем встречаться с корреспондентами и рассказываем им все, о чем они нас спрашивают. После этого на шестой день забастовки появляются новые газетные статьи. Вечером этого же дня шеф снова обращается к нам по трансляции:

— Я должен сообщить вам следующее. Фридрих Зюдхаус и еще тринадцать учеников покинули наш интернат. Все родители, требовавшие увольнения доктора Фрая, согласились, чтобы он остался и преподавал историю так же, как и прежде. Завтра в восемь я ожидаю вас всех до единого на занятиях. Ваша забастовка окончена.

В ответ на это в доме маленьких мальчиков раздаются дикие вопли восторга. В своих пестрых халатиках и пижамках мальчики пляшут и прыгают, боксируют и танцуют друг с другом.

И снова раздается голос шефа. Сначала он долго откашливается, пока его голос не освобождается от хрипоты, и я замечаю, что ему страшно трудно сохранить серьезный тон:

— Конечно, я решительно осуждаю поведение всех, кто участвовал в забастовке. Будет назначено дисциплинарное расследование. А пока я желаю вам спокойной ночи.

— Спокойной ночи! — хором орут дети.

На следующее утро у нас на первом уроке история. В класс, хромая, входит сухопарый доктор Фрай.

— Садитесь.

Все садятся.

— Мы возвращаемся к событиям, на которых нас… гм… прервали, — говорит доктор Фрай, как всегда ковыляя по классу. — Мы переходим к так называемому «захвату власти» Гитлером и к той роли, которую при этом сыграли крупные германские промышленники…

Его голос постепенно теряет уверенность. Он не может продолжать. Он поворачивается к нам спиной. Возникает долгая пауза. Потом доктор Фрай тихо произносит:

— Я благодарю вас.

22

Банкир Манфред Лорд смеется и не может остановиться, пока, поперхнувшись, не закашливается. Кашляя, он хватает бокал и пьет из него. Затем проводит ладонью по своим красивым седым волосам.

— Потрясающая история, — говорит он. — Правда, дорогая?

— Да, Манфред, — отвечает Верена.

— Вас за это нужно благодарить! Теперь-то наконец заграница увидит, что у нас здесь в Западной Германии произошли изменения, что у нас подрастает новое поколение, у которого иммунитет против любой диктатуры. Пусть попробует позволить себе такое школа в Восточной Германии, — говорит Манфред Лорд, который так хорошо выглядит и который тоже состоял в партии, хотя наверняка ничего особого не натворил. Около двенадцати миллионов партайгеноссен не сделали ничего такого. И никто из них не может сегодня объяснить, как вообще могли у нас произойти все эти ужасы.

Впрочем, почему же? Вот, пожалуйста!

Во всем виновато СС.

14 декабря, вечер.

Господин Манфред Лорд вновь любезно пригласил меня в гости. Три часа спустя после того, как я вчера с его женой в очередной раз побывал в «нашем» доме на Брунненпфад, он позвонил в интернат.

— Посидим немного. Не надо никаких смокингов! Приезжайте в чем хотите.

— Очень любезно с вашей стороны, господин Лорд.

— Это будет, пожалуй, в последний раз перед Рождеством, не так ли?

— Да. Двадцатого начинаются каникулы.

— Значит, договорились? В восемь?

— В восемь. Благодарю вас.

И вот мы сидим на роскошной вилле господина Манфреда Лорда во Франфурте на Мигель-Аллее у стеклянной стены теплого зимнего сада, за которой ночная тьма. Вокруг в громадных горшках стоят тропические растения, они тянутся по потолку, свисая оттуда чудесными орхидеями и катлеями, циприпедиями, метелочками. Поистине уютно в этом зимнем саду, на сооружение которого наверняка потребовалось целое состояние. Сразу, как только я пришел, Манфред Лорд с гордостью продемонстрировал мне растения, которые столь редки, что на свете их осталась какая-нибудь дюжина. Он любит растения и коллекционирует их.

А также дорогие книги. У него фантастическая библиотека. Пожалуй, тоже стоит целое состояние…

Верена и он пьют имбирное пиво с виски, а я пью только пиво «Туборг» из серебряного кубка. Больше я уже никогда не позволю себе напиться в гостях у господина Лорда.

На всех нас свитеры. На Верене — красный, потому что однажды в «нашем» домике я сказал ей, что люблю ее красный свитер.

— Вы великолепные парни, — говорит Манфред Лорд, вновь берясь за бутылки. — И великолепные девушки. Я считаю, что вы просто молодцы. На самом деле.

Как только он отворачивается, мы с Вереной смотрим друг на друга. В последнее время мы часто были вместе. Настолько вместе, насколько вообще способны быть люди. Когда мы смотрим друг на друга, ощущение такое, что мы сейчас обнимемся. Перед этим, когда Лорд вышел, Верена сунула мне несколько фотографий. Они у меня сейчас в кармане брюк.

— А этот малыш Джузеппе, видать, тот еще парень!

— Да, — говорю я и гляжу на Верену, которая складывает губы в поцелуй, пока ее муж отвернулся, — парень просто отличный. Однако, знаете, господин Лорд, вся эта история нельзя сказать, чтобы закончилась совсем благополучно.

— То есть как это?

— В газетах об этом ничего не написано. И никогда не напишут. Но у всей этой истории есть продолжение, весьма неприятное для нашего директора. Он говорил вчера со мной об этом. Если не случится чуда, то ему придется к каникулам закрыть свое заведение.

— Не понимаю.

— Среди тех, кто настаивал на изгнании доктора Фрая, есть некий господин Кристиания, который потом тоже забрал своего сына из интерната.

— Кристиания? — Лорд морщит лоб. — Уж не Хорст ли Кристиания из фирмы «Кристиания и Вольф» в Гамбурге?

— Совершенно верно.

— Но ведь Хорст… — Лорд недоговаривает. Наверняка он хотел сказать: …мой хороший друг. Но проявил осторожность. — Так что же с Хорстом?

— Господин Кристиания… — Просто невероятно с каким спокойствием я разговариваю с человеком, жена которого спит со мной, жену которого я люблю, непостижимо, как быстро к этому привыкаешь —…Господин Кристиания финансировал нашего директора. Тогда наш интернат по-настоящему вставал на ноги. До этого виллы лишь арендовались. Три года тому назад наш директор купил их. Для этого ему были нужны деньги, много денег.

— Конечно.

— Он сказал мне вчера, что чуть-чуть хватил сверх меры. Ничего катастрофического! С тремястами учеников он наверняка выплатил бы долг по частям. Но за последний год просрочил три векселя. И всякий раз он просил господина Кристиания дать отсрочку или приплюсовать долг к последнему векселю, срок которого истекает, кажется, в 1964 году. И каждый раз Кристиания без всяких шел навстречу, потому что как-никак, а его сын учился в этом интернате…

Движением руки Лорд прерывает меня. Какое-то время он сидит, тихонько посвистывая, а потом говорит:

— Можете дальше не рассказывать, Оливер. Все ясно. Теперь Кристиания, конечно, требует немедленной оплаты всех векселей, так?

— Да, господин Лорд.

Лорд смеется.

— Не очень благородно, но ничего не поделаешь. Старый нацист. Сын больше не учится в интернате. Нужно уметь понять точку зрения других людей. Более того: надо уметь поставить себя на их место. Я все время говорю об этом, не так ли, дорогая? — Он проводит рукой по колену жены. Интересно, пытается ли он поставить себя на место ее и меня? — Ваше пиво согрелось. Нет-нет, давайте сюда! — Он выливает остатки моего пива и берет из серебряного ведерка со льдом новую бутылку. — Вот так. Теперь вкуснее? Какова сумма? Я имею в виду сумму всех трех векселей. Сколько должен выложить этот ваш жрец педагогики?

— Сто тысяч.

— Гм.

— И весь остаток долга Кристиания хочет получить немедленно. Он собирается расторгнуть договор.

— А он имеет право?

— Говорит, что имеет.

— Гм.

Манфред Лорд отпивает из своего бокала глоток, поднимается, демонстрируя весь свой внушительный рост, и начинает расхаживать взад и вперед между пальмами, кактусами и экзотическими вьющимися растениями.

— Гм, — говорит он, беря и поднося к лицу темно-фиолетовую в белых крапинках катлею. — Какая красота, правда?

Манфред Лорд встает ко мне спиной, но инстинкт правильно подсказывает мне, что сейчас не следует смотреть на Верену или делать ей знаки, потому что он тут же поворачивается обратно.

Ага! Он подстраивает нам ловушки.

А почему бы, собственно говоря, ему не строить ловушек? Каждый строит ловушки. Главное, в них не попадать. Я не попал.

— Скажите своему… Как звать вашего главного педагога?

— Профессор Флориан.

— Скажите профессору Флориану, что он хоть сейчас может получить от меня сто тысяч и что я позвоню Кристиании по поводу договора. Если он упрется — мы, старики, все немного маразматики, — говорит он, обаятельно улыбаясь (ах, как обаятельно!), — то я перезаключу договор на себя. Пусть ваш профессор не волнуется.

Если б я не сидел, то, возможно, упал бы на месте.

Я смотрю на Лорда. Он улыбается. Я смотрю на Верену. Она тоже улыбается.

— Но зачем вам это?

— Что именно, дорогой Оливер?

— Брать на себя это… этот риск?

— Это не риск. Дела у школы идут хорошо. Мне нечего бояться за свои деньги. Напротив! Кристиания наверняка взял за ссуду неплохие проценты. Так что я еще и заработаю на этом. Ну, что?

— Мой муж любит помогать другим, — говорит Верена, и мне припоминается то, что она мне уже как-то говорила.

Великодушный господин Лорд. Благородный господин Лорд. Зачем он все это делает? Верена знает зачем. Затем, чтобы произвести впечатление на жену. Чтобы показать ей, какой он отличный парень. Чтобы она его в конце концов полюбила. Потому что он, конечно, давно заметил, что она его не любит. Он, он любит ее. Бедняга. Ему не позавидуешь, думаю я, и мне приходят на ум строчки Гейне:



Она была любезна, и он любил ее.
Он был нелюбезен, и она его не любила.



Мы как раз проходили это на уроках немецкого (теперь снова можно читать писателей-евреев). Странно. При том, что Манфред Лорд любезен, а Верена его все равно не любит. Все равно, слава тебе Господи!

Я говорю (потому что должен же что-то сказать — к тому же перед Новым годом):

— Вы его спасаете!

— Ах, да что там!

— Нет, серьезно — я более чем счастлив!

— Пусть он завтра во второй половине дня придет ко мне на работу, в четыре!

Значит, завтра в четыре я встречусь с Вереной…

— Ясно, господин Лорд. Я благодарю вас от имени шефа, я хотел сказать — от имени профессора Флориана.

— Ну, ладно, хватит об этом, — говорит хозяин дома, срывает венерин башмачок, подходит к своей жене, вынимает из ее волос заколку и прикрепляет заколкой цветок к правой груди. — Самая красивая, цветущая, — говорит Манфред Лорд и целует ей руку.

Каково должно быть мышам, когда кошка…

Оказывается, нервы у меня слабее, чем я думал. Я не могу видеть всего этого: целование ручки, хапанье за грудь, поглаживание по волосам. Я говорю:

— Половина двенадцатого. Боюсь, что мне пора отправляться спать, иначе у меня будут неприятности.

— Ну, посидите еще немножко, Оливер! Сегодня так хорошо. В кои веки собрались по-домашнему. Все свои…

Все свои.

— Нет, к сожалению, не могу. На улице гололед. И туман. Придется ехать очень медленно.

— Ну, что ж, если вы в самом деле не можете… — Он подходит ко мне и вновь наливает мне полный кубок пива. — Последний глоток на дорогу!

— Спасибо, господин Лорд.

— Сигару?

— Нет, большое спасибо.

— А я, пожалуй, закурю… Куда я подевал зажигалку?

— Разрешите мне…

Я лезу в карман, и, когда вытаскиваю из него спички, у меня чуть не выпадают Веренины фотографии. Я вижу, как она закусывает губу. Я подаю господину Лорду огонь. Он хлопает меня по плечу.

— Спасибо. Желаю вам хорошо провести праздники и счастливого Нового года, дорогой! Нам обоим будет вас не хватать, правда Верена? (Не глядя на нее.)

— Очень. (Не глядя на меня.)

— Ах, вот еще что! Вы не сделаете мне одно одолжение?

— Конечно, сделаю.

— Речь идет о вашем отце.

— О моем отце?

— Он ведь большой любитель книг, не так ли?

Что верно, то верно. Мой отец покупает все подряд. И чем дороже, тем охотнее. Из чего видно, что он покупает книги отнюдь не для того, чтобы их читать. В его доме в Эхтернахе все забито первыми изданиями, фолиантами, старыми книгами.

— Целых полгода я искал для него одну книгу, которую ему очень хотелось иметь. Он меня ни разу о ней не спрашивал, но я знаю, что он просто не хотел меня беспокоить. Наконец-то я ее нашел. Пусть это будет ему от меня рождественским подарком. Не захватите ли вы эту книжку с собой?

— С удовольствием, господин Лорд.

Клянусь, что в тот момент у меня не было ни малейшего подозрения. Отчего мне было не взять книгу? Надо же, до чего они хитро все устроили, мой папаша, скотина безрогая, и достопочтенный Манфред Лорд!

23

Достопочтенный Манфред Лорд звонит.

Тут же раздается стук в дверь, и появляется господин Лео, на этот раз всего лишь в черном костюме, однако такой же высокомерный, сухопарый, улыбающийся, со своими ледяными рыбьими глазами. Господин Лео, слуга из виллы в горах Таунус. Господин Лео, получивший от меня пять тысяч марок. Господин Лео, выкравший любовные письма, написанные Верене другими мужчинами, подслушивавший и записывавший на магнитофон телефонные разговоры. Господин Лео, шантажист.

— Вы звонили, милостивый государь? О, господин Мансфельд, добрый вечер.

— Добрый вечер, господин Лео.

Манфред Лорд говорит звучно и спокойно:

— Не будете ли вы так добры сходить в мою спальню? Там на ночном столике лежит тонкая книга. Принесите ее.

— Слушаюсь, милостивый государь.

Манфред Лорд широко улыбается:

— Вас, наверное, удивляет, что он здесь, а не во Фридхайме, не так ли?

— Да… нет… то есть…

— Я вызвал его сюда. Точнее даже: он меня об этом попросил. Ему слишком одиноко там наверху. И, надо сказать, я его понимаю! У садовника по крайней мере есть жена. А Лео абсолютно одинок. И к тому же зимой у нас здесь часто бывают гости. Он может оказаться здесь полезным. Во Фридхайме он рубит дрова, убирает снег и больше ничего. (Все это говорится монотонно, без каких-либо намеков, не глядя на меня.) Моя жена тоже рада, что он здесь. Правда, дорогая?

— Да, — говорит Верена и, улыбаясь, смотрит мне прямо в глаза, чтобы показать, что не даст сбить себя с толку, — он, конечно, большая помощь. Отличный слуга.

Стук.

Дверь открывается.

С поклоном в комнату входит подлец.

— Это та, милостивый государь?

— Да, это она. Большое спасибо. Можете идти спать, Лео.

— Хорошо, милостивый государь. Желаю господам приятного ночного отдыха.

Лорд подходит ко мне. Книга, которую он держит в руках, на вид очень старая, ее обложка вся в пятнах. Наверняка она долго пролежала в подвале.

— Это «Дибук», — говорит Манфред Лорд. — Знаменитая пьеса — легенда из жизни восточного еврейства. — Он переворачивает пожелтевший титульный лист. — Собственно говоря, здесь другой заголовок — не «Дибук» (это такой злой дух, который может вселиться в человека), а «Между двумя мирами».

— Но я вижу, что текст здесь немецкий, а не на иврите.

— Это немецкий перевод. Вот: издательство Беньямина Харца. Первое издание, высоко ценимое и разыскиваемое знатоками. Автор пьесы Ан-Ски. «Дибук» одна из наиболее популярных пьес на сценах еврейских театров. Так что, если вы захватите…

— Разумеется.

Вечер в гостях подошел к концу. Манфред Лорд берет Верену под руку и идет вместе с ней, сопровождая меня в холл, где я надеваю свою куртку. Я все еще надеюсь хотя бы на мгновение остаться с Вереной наедине, но Лорд набрасывает себе на плечи пальто и говорит жене:

— Действительно, на улице страшный туман и гололед. Тебе не стоит выходить, дорогая! Я провожу Оливера к машине.

— Спокойной ночи, сударыня. — Я целую ей руку. Ее пальцы сжимаются вокруг моих. — Благодарю за прекрасный вечер.

Вот и все. Больше мне и сказать нечего.

Он пропускает меня в дверь впереди себя. Его широкая спина закрывает Верену, я ее уже не вижу. Кованые фонари горят вдоль дорожки из гравия, ведущей к воротам ограды.

— Ах, — радуется Манфред Лорд, — Лео уже посыпал песком! Не парень, а просто золото! На него я могу положиться на все сто процентов. Всегда и во всем! Он у меня уже восемь лет! Пойдет за меня в огонь и воду!

Что знает господин Лорд о нас с Вереной? О чем догадывается. Может быть, Лео…

Мы уже стоим у моего «ягуара».

Мы трясем друг другу руки.

— Привет вашей семье, Оливер! Всего хорошего!

Я трогаюсь с места. Он стоит, одна рука в кармане, и машет мне. А что, собственно, ему еще делать?

В эту ночь туман очень плотно лежит над Франкфуртом, а автострада сильно обледенела. Я не могу ехать быстрее, чем тридцать километров в час, но и на такой скорости машину иногда заносит.

На жутковато пустынной и тихой стоянке я останавливаюсь и достаю фотографии, подаренные мне Вереной. Их всего семь, они различной величины, среди них есть и новые, и старые. На одной она совсем юная девочка на карнавальном балу, на другой она в чулках в сеточку, в черных штанишках, фраке и с цилиндром. В руке держит трость, а во рту у нее длинный-предлинный мундштук с сигаретой. Верена явно изображает Марлен Дитрих. На одной из фотографий она совершенно голая. Видно, что снимок сделан недавно, поскольку на нем у нее та же прическа, что и теперь, и современные туфли. Кто бы мог сделать это фото?

Кто бы его ни сделал, я его ненавижу! Никто не должен знать, никто не должен видеть, как прекрасна Верена! Я рву все фотографии. Затем я их по кусочкам сжигаю, не торопясь — пока каждый из них не превращается в пепел. Пепел я растаптываю. Покончив с этим, еду дальше. Все гуще туман. Один раз из тумана выскакивает олень и чуть не попадает мне под колеса. Я с удовольствием сохранил бы фотографии. Особенно ту из них, где Верена голая. Но мне нельзя рисковать. Конечно, она думала, что доставит мне этими снимками большую радость. Нет, я должен был сжечь их!

Лео…

24

5 декабря 1960 года. 17 часов.

Четверг. У меня полно времени. Но не у Верены. Ей пора домой. На шестнадцать часов ее муж назначил встречу шефу, чтобы оформить ему заем. («Я благодарю вас, Оливер. Вы отличный парень, Оливер! И господин Лорд тоже, должно быть, хороший человек! Вы не представляете, что для меня значит сейчас такая помощь!» — «Вот видите, господин доктор, есть же порядочные люди в этой стране…»)

Нет, Верене пора домой.

Мы провели в «нашем» доме четыре часа. Сейчас Верена одевается. Я с удовольствием наблюдаю за ней, у нее такие восхитительные движения.

Все, все, все в ней прекрасно.

Я уже одет, сижу на кровати и курю. Свечи опять догорели. На улице, за закрытыми ставнями, идет снег. АФН передает рождественскую музыку.

— Зачем появился Лео?

— Затем, чтобы за мной шпионить, разумеется.

— Ты не боишься?

— С тех пор, как мы вместе, нет. — Она пристегивает чулки и влезает в юбку. — Странно, но раньше я всегда боялась.

— И сейчас было бы лучше, если б ты боялась.

— Почему ты так говоришь? — Она застегивает молнию на юбке и берет красную кофту. — Что-нибудь случилось?

— Нет. Но ты же сама сказала, что он за тобой шпионит…

— Я очень осторожна. Я меняю такси. Я хожу звонить на разные почтамты. Я хитрее его. — Она улыбается. — Cheri[142], эта красная кофта скоро будет в дырах, если я ее буду постоянно носить для тебя.

— Мы купим новую.

— Тебе понравились мои фотографии?

Я киваю.

— Ты чего?

— Кто сделал снимок, где ты голая?

— А зачем тебе это?