Дверь распахивается.
В двери старая дама.
Я резко поворачиваюсь, мгновеньем раньше бросив руки, как плети, вниз.
— Не могли бы вы, дорогая фрау Бёттнер, проводить господина до дверей? В коридоре темно.
— Если вам здесь что-то не так, то можете съезжать.
— Скоро вы от меня избавитесь, дорогая госпожа Бёттнер. Счастливого пути, Оливер. Передай от меня привет своей подружке. Мы скоро с ней познакомимся.
13
На улице мне приходится остановиться и немного постоять, чтобы отойти. Не потому, что мне так уж жаль самого себя, а потому, что мне жаль Геральдину. Стоит ли держать на нее зло? Что она такого сделала? Многие собаки живут лучше, чем многие люди.
Начался настоящий снегопад. Под сиденьем машины у меня фляжка коньяку. Я делаю из нее глоток. Потом еще один. На втором глотке мне кажется, что меня вырвет. Это от страха. Делая второй глоток, я подумал о Верене. Послезавтра она вернется. А против нас теперь уже и Лео, и Геральдина. Стоит мне только один раз разозлить Ханзи, а ему со злости сказать Геральдине одно-единственное слово: «Лорд»…
Еще глоток.
Что я могу предпринять? Денег у меня нет. Я в долгах. Мать скоро попадет в сумасшедший дом. Рассчитывать на отца не могу. Школу я закончу только через год после сдачи экзаменов. Я не смогу прокормить Верену и Эвелин. Если Геральдина докопается до правды, достопочтенный господин Лорд отправит Верену назад в нищету, из которой она вышла.
Кому я могу довериться? У кого попросить совета? Не у кого. У меня есть два листа бумаги, на которых выписаны буквы, проколотые моим отцом и господином Лордом в двух книгах. А что если теперь (когда дела — хуже некуда!), чтобы опять же защитить Верену, я попробую шантажировать ее мужа? Своего отца я не могу шантажировать. А господина Лорда? А где сама книга? — спросит он меня. Что ж, идите, мой друг, в полицию и расскажите там вашу фантастическую историю.
Стало быть, где же книга?
Книг — целых две!
«Дибук» — в библиотеке моего отца в Эхтернахе, если только отец его давно не сжег. Но Маккиавелли пока еще у меня! Он так и лежит в моей дорожной сумке. А господин Лорд вернется только через два дня. У Ноя очень хороший фотоаппарат. Им я могу сфотографировать страницы книги. В таком освещении и ракурсе, чтобы проколы были хорошо видны. В этом случае при необходимости можно было бы тонко намекнуть господину Лорду, что фотографии страниц у меня.
Это метода господина Лео.
Так что я ничем не лучше его. Потому как, кто знает, может, и у Лео есть женщина, которую ему приходится защищать? А вдруг он и впрямь мечтает о маленьком ресторане? Однако до чего можно докатиться, ежели находить оправдание любой подлости, если все прощать? Можно ли и допустимо ли все прощать? А не есть ли любовь и в самом деле всего лишь слово? Или возьмем политику — разве она благородное занятие? А военное дело? А бизнес? Бизнес, которым занимается мой отец? Бизнес тети Лиззи?
Стоп! Так нельзя. Так можно свихнуться.
Необходима планка абсолютной морали. Все, что выше, должно считаться хорошим, все, что ниже, — плохим.
Я опять на автостраде, и мне все время вспоминаются безумные глаза Геральдины, которыми она смотрела мне вслед, когда я уходил. Такие же глаза были у нее в тот теплый день в маленьком овражке. Неужто ненависть может быть сестрой сладострастия?
Недавно на уроках английского мы прочли у поэта Джона Драйдена такие вот строки:
Все уже кольцо. Стрелки в предвкушеньи…
Близится смерть с каждым мгновеньем…
Поворот на Обер-Росбах. Женщина в снежной поземке с поднятой рукой. Просит подвезти. А почему бы и нет? Может, это для меня последний на ближайшее время случай для порядочного поступка.
14
— Ах, извините, сударь, может быть, вы едете во Фридхайм?
— Да.
— Не будете ли вы столь любезны подвезти меня?
Она, должно быть, уже давно стоит здесь и дрожит от холода. Ей что-нибудь около пятидесяти. Стройная. С лицом, в котором мир, только мир и ничего, кроме мира. На ней черное суконное пальто и черная фетровая шляпа. На правой руке, которой она держится за дверцу, не хватает двух пальцев.
— Садитесь.
— Громадное спасибо. Понимаете, я опоздала на поезд во Франкфурте. А мне нужно поскорей в приют. Мои дети заждались меня…
Я нащупываю и достаю фляжку.
— Выпейте глоток.
— Вообще-то я не пью.
— А при такой погоде?
— Хорошо, ладно.
Она подносит фляжку к губам и делает глоток.
— Ох, как жжет!
— Кстати, меня зовут Оливер Мансфельд.
— А я сестра Клавдия.
Снег облепляет нас белой ватой. Как? Сестра Клавдия?
Знаете, бывает такое чувство: это уже когда-то со мной было.
Что это — от снега? Или коньяка?
Механически я произношу:
— Сестра Клавдия, у нас кролик убежал!
Она, вероятно, подумала, что я ненормальный.
— Что вы сказали?
— Сестра Клавдия из дома отдыха «Человеколюбивого общества»?
— Да, — говорит она, — я сестра Клавдия из «Ангела Господня», а вы откуда знаете?
— Осенью я в первый раз проезжал мимо… Не странно ли, какие мелочи порой запоминаются человеку? Тогда около зеленой колонки играли ребятишки, и я слышал, как они кричали: «Сестра Клавдия, сестра Клавдия, у нас кролик убежал!» Поэтому я знаю, куда вас везти.
— Господин Мансфельд, высадите меня на перекрестке, перед началом разбитой дороги.
— Я довезу вас до дому! Вы сказали, что торопитесь, а мне торопиться некуда.
— Но дом отдыха в стороне от вашего маршрута, не так ли?
— Так.
Мы едем по маленькому городку, выстроенному в старинном стиле бидермайер. Базарная площадь. Ратуша. Фахверковые дома. На всех крышах снег. А вот и знакомые «Дорожные принадлежности», вот «Оптовая торговля парикмахерскими принадлежностями», вот «Булочная-кондитерская наследников покойного Вайерсхофена». Все то, мимо чего я так часто проезжал, когда направлялся к Верене во Франкфурт и возвращался назад.
— Скажите, сестра Клавдия, что это за «Человеколюбивое общество?» И кто такой «Ангел Господний?»
Ее голос звучит спокойно и уверенно, словно голос врача:
— Наше общество было основано в Швейцарии. Еще двадцать пять лет тому назад. Мы верим, что придет день великих изменений. Мы верим в учение Избавителя, но мы над конфессиями и не принадлежим ни к одной из больших церквей.
Занесенная снегом неширокая дорога. Сосульки на телеграфных проводах. Сестра Клавдия говорит со все большим воодушевлением:
— Мы хотим быть подлинными христианами, кроткими и добрыми друг к другу; мы намерены изменить не мир, а самих себя. Если бы христианский мир был подлинно христианским, то не было б ни раздоров, ни войн, ни коммунизма, ни капитализма, не было б мятежей и несправедливости. Не осталось бы бедности, потому что все земные блага распределялись бы справедливо, по потребности. Все люди ждут от жизни блаженства. А оно возможно единственно через мужественный взгляд на вселенский закон Бога. А имя этому закону — любовь к ближнему, поймите, господин Мансфельд! Любовь к ближнему! «Евангелие» постоянно повторяет это.
— Но никого это не волнует.
— В том-то и дело. Волнует это только нас, горстку людей. Мы заботимся главным образом о бедняках. Делаем для них, что можем… Я имею в виду, что мы не только утешаем их красивыми словами. К счастью, у нас есть богатые покровители в Америке и Англии, в Италии и Франции. Они дают нам деньги. Видите: люди помогают людям.
— Очень мало.
— Пока еще, и правда, очень мало, — говорит она с видом прорицательницы. — Но скоро таких будет очень много! Вот послушайте: десять лет тому назад у нас еще не было приюта, в котором могли бы отдохнуть больные дети. Теперь у нас тринадцать приютов в разных странах. У нас есть своя газета «Вестник царства справедливости». Мы имеем возможность помогать бедным. Немногим. Очень немногим. Но придет день…
Она смотрит на меня.
— Вы больны?
— Нет. С чего вы взяли?
— У вас неприятности?
— Да.
— Крупные, не так ли? Могу ли я вам чем-нибудь помочь?
— Не думаю.
Машина трясется по выбоинам и поперечным промоинам, мимо заснеженных садов, маленьких замков, вилл.
— А может, все-таки я сумею? Приходите ко мне. Я покажу вам приют, а вы расскажите мне о том, что вас гложет.
Святоша. Фанатичка. Религиозное общество. Всего этого я терпеть не могу. И все-таки я отвечаю:
— Хорошо, сестра Клавдия, с удовольствием зайду.
Вот мы и приехали. Она выходит из машины и жмет мне руку. Затем спускается по косогору вниз к старой усадьбе с зеленой водопроводной колонкой во дворе, украшенной сейчас большой снежной шапкой. Снежный карниз и над надписью на доске, у которой я остановился:
ЧЕЛОВЕКОЛЮБИВ. ОБЩЕСТВО
(АНГЕЛ ГОСПОДНИЙ)
ДОМ ОТДЫХА
Она уходит в уверенности и сознании своего призвания — сестра Клавдия. Я вытаскиваю из-под сиденья фляжку и вынимаю пробку. Сестра Клавдия еще раз оборачивается и машет. Я машу ей в ответ. Из дома высыпает куча маленьких ребятишек. Они обнимают сестру Клавдию, прижимаются к ней. Мальчики и девочки, с криком и шумом.
Я затыкаю бутылку пробкой и снова кладу ее под сиденье, так и не отпив из нее ни капли.
15
— Что ты сказал?
— Сгорел. Сгорел дотла.
— Но… но… как же так?
Голос Верены звучит глухо. Утром 15 января она вернулась из Санкт-Морица. Сейчас часы на колокольне фридхаймской церкви бьют три, и мы с ней говорим по телефону.
— Якобы взломали дверь, забрались, а потом подожгли. Нам нельзя там больше появляться.
— Почему?
Я решил и теперь не говорить ей ничего о Лео.
— Там сейчас много людей из уголовной полиции. Нас ни в коем случае не должны там видеть!
— Только… только еще разочек поглядеть на все. У нас теперь нет своего уголка, нигде на земле…
— Не скажи. Я кое-что нашел.
— Что?
— Маленькую гостиницу. — Я называю ей адрес. — Не плачь, милая. Нам нельзя встречаться там, в прежнем месте. Это ты понимаешь?
— Да-а… Но… мы были так счастливы там, Оливер.
— И будем еще счастливы.
— Где?
— Когда я тебя увижу?
— Сегодня вечером.
— Что?
— На ужине. Муж тебя приглашает. Мне показалось подозрительным и странным, что ему вдруг так не терпится увидеться с тобой.
Зато мне не показалось.
«Государь!» Господину Лорду поскорее нужна книга от моего отца.
— Значит, в половине восьмого?
— Да.
— О, Господи, наш домик…
— Теперь у нас гостиница.
— Но это уже не наш дом. И никогда не станет нашим домом.
— Это все же лучше, чем ничего.
16
На сей раз вечер опять «светский». Все в смокингах и вечерних платьях, а господин Лео прислуживает за столом в белых перчатках. Он старается не встречаться со мной взглядом. Манфред Лорд в отличном настроении. Загорелый, отдохнувший, жизнерадостный. Маккиавелли я отдал ему тотчас же, как пришел. Он обрадовался.
— Как внимательно со стороны вашего отца!
Да. Неправда ли, господин Лорд? А оставшись один, господин Лорд, вы станете высматривать проколотые буковки и займетесь расшифровкой послания. Я не могу его расшифровать, поскольку не знаю кода. Но исколотые страницы я сфотографировал, господин Лорд. Только вот поможет ли это в борьбе против такого человека, как вы, господин Лорд? Я очень удручен в этот вечер. И становлюсь с каждым часом еще удрученнее.
Эвелин в Санкт-Морице заболела бронхитом и лежит в постели. Я опять принес ей марципан, и Манфред Лорд, само добродушие, предлагает мне подняться на второй этаж в детскую и самому передать свой гостинец. А он занят тем, что готовит коктейли.
Верена провожает меня.
Маленькая девочка с лихорадочно блестящими глазами гневно глядит на меня, когда я вхожу, рывком поворачивается на бок, спиной ко мне и, прижав к груди игрушечного мишку, уставляется взглядом в стену.
— Добрый вечер, Эвелин.
Ответа нет.
— Как жаль, что ты заболела. А я принес тебе марципан!
— Я не хочу марципана!
— Эвелин! — взывает Верена.
— Я не хочу твоего марципана! Можешь забрать его! Ешь его сам! И вообще мне от тебя больше ничего не нужно! Я не хочу тебя больше видеть! Потому я смотрю в стенку!
— Почему?
Девчушка шепчет:
— Ты сказал, что поможешь маме и мне, но ничего не сделал!
— Я же тебе объяснил, что это не так просто и скоро не делается.
— Сколько еще ждать? Мама ведь сама сказала… Уходи, дядя Мансфельд! Уходи! И не приходи больше.
Что еще остается мне делать? Я пытаюсь погладить Эвелин по головке, но она бьет меня по руке. Верена поводит головой. Мы выходим из комнаты. В коридоре я шепотом спрашиваю:
— Ты ей что-нибудь сказала?
— Да, к сожалению. В тот вечер, когда была плохая телефонная связь, помнишь? Я чувствовала себя такой несчастной…
— Может быть, и с тебя уже достаточно меня? Может, и ты считаешь меня пустым номером? Может быть, нам прекратить?
В следующее же мгновенье она обвивает меня руками и начинает целовать, как бешеная. Я пытаюсь силой освободиться от нее.
— Не..! Ты с ума сошла..! Твой муж…
— Когда мы встретимся в гостинице?
— Завтра в три.
— Я приду.
— Не сердись за то, что я так разочаровал Эвелин и тебя.
— Меня ты не разочаровал.
— Неправда. Но знай: хоть я и слишком молод, но все равно пробьюсь! Я еще не знаю — как! Но обязательно! Я добьюсь своего! Не бросай меня, Верена, прошу тебя, будь со мной.
— Я с тобой.
— Но ведь ты не осталась надолго ни с одним мужчиной.
— Зато останусь с тобой, милый… Завтра в три…
В коридоре, ведущем к лестнице, полумрак. Внезапно в нем вспыхивает яркий свет. Отпрянув друг от друга, мы смотрим сверху в холл, что на, первом этаже. Там стоит Манфред Лорд со смесителем для коктейлей в руке и говорит, очаровательно улыбаясь:
— Мы вас ждем. Коктейли готовы.
— Мы идем, — говорит Верена и начинает спускаться по широкой деревянной лестнице.
— Я услышал голоса, — говорит господин Лорд. — На лестничной клетке было так темно. Я и включил свет… Что с вами, Оливер? Вы так бледны. Правда, Верена?
Через холл идет лакей с подносом в руке.
— А вы, Лео, что скажете?
— Что, пардон, пожалуйста, милостивый государь?
— Вы не находите, что господин Мансфельд ужасно бледен.
— Да, на мой взгляд, довольно-таки бледноват.
Ах, ты скотина!
— Тогда поспешим скорей к камину и выпьем поскорей по чарке. Погода просто ужасная. Будем надеяться, что вы, мой дорогой, не схватите бронхит, — говорит досточтимый Манфред Лорд и проходит первым в гостиную.
17
Гостиница расположена рядом с Восточным парком.
Опрятный, симпатичный дом. Швейцар — сама вежливость. Здесь даже не надо называть свою фамилию. Номер на третьем этаже. Комната драпирована выцветшим красным шелком. На полу красный ковер, на лампах красные плюшевые абажуры. Широкая старая кровать, рядом с ней зеркало. Оно очень большое. Из кровати можно, потянув за шнур, привести его в нужное положение, чтобы увидеть все, что пожелаешь. Над кроватью висит цветная литография «Хоровод русалок». Все весьма старомодно. Тем не менее, я думаю, это одно из самых симпатичных заведений этого типа. Я не поленился и познакомился со многими гостиницами с «номерами на час», прежде чем выбрал эту. И тем не менее все у нас идет наперекосяк.
Я приехал раньше Верены, которая приехала на такси и вышла из него, не доезжая до гостиницы. Она одета в простенькое матерчатое пальто. Никаких украшений. На голове платок. И темные очки.
Портье сверх меры улыбчив, встречая нас. Но и в первый раз, когда я здесь был один и дал ему двадцать марок, он тоже несколько переборщил с улыбками. Возможно, он вообще всегда пересаливает по части улыбок, и это всего лишь отпечаток его профессии. Он вручает мне ключи от номера. Когда мы уже вошли, кричит нам вслед — надо признать — несколько громче, чем нужно:
— Если господам потребуются еще полотенца, то только позвоните! Горничная сразу же принесет!
Именно эти полотенца и делают погоду. Я вижу, как Верена вздрагивает. Уже здесь, на лестнице, я ощущаю, что все пошло наперекосяк. Ноздри у Верены начинают подрагивать, она спотыкается и не произносит ни слова до того момента, пока мы не оказываемся в номере. Войдя, говорит:
— Ужасно.
Она не замечает ни красных гвоздик, ни шампанского. Верена подходит к окну и смотрит на улицу. За окном густонаселенный дом с самыми дешевыми квартирами, небольшой кусок Восточного парка с замерзшим озером, по которому дети катаются на коньках, магазинчики с дешевенькими товарами.
— Ужасно, — говорит она.
Ясное дело: городское предместье.
Я включаю свет, задвигаю занавески и откупориваю шампанское. Все это время Верена стоит, повернувшись лицом к стене у батарей. Я приношу ей бокал и говорю:
— Сними хотя бы пальто.
На ней красный свитер, и я рад этому.
— Чему ты радуешься?
— Тому, что на тебе красный свитер.
Шампанское плохое. Она этого не говорит, это говорю я.
— Ах, — возражает она, — какое это имеет значение? Спасибо за гвоздики.
Она входит в ванную, осматривает все и качает головой. Потом возвращается, наливает себе еще один бокал, выпивает залпом, а потом одним махом еще и третий.
— Ну, — говорит она. — Иди ко мне. Скорей.
Она стягивает через голову свитер. Расстегивает юбку. Снимает чулки. Я, уже скинув с себя все, забираюсь в широкую постель. Пододеяльник еще влажный после стирки. За стенкой раздаются кашель и мужской голос. Затем начинает смеяться девушка, она хохочет долго и визгливо. Затем следуют самые разные звуки.
Верена сидит полураздетая. Она обратила внимание на огромное зеркало. Она тянет за шнур. Зеркало меняет положение.
— Как изобретательно, — говорит она.
— Не смотри туда. Мы потушим свет. А в следующий раз я принесу приемник, чтобы заглушить все эти звуки.
Верена раздевается догола, ложится рядом со мной, мы целуемся. Когда я начинаю ее гладить, она каменеет.
Я знаю: это все.
— Не сердись на меня, мое сердечко.
— Да, нет, что ты, — говорю я.
Сквозь щели занавесок пробивается немного дневного света, где-то льется вода, потом снова кашляет мужчина, и снова смеется девушка.
— Не имеет смысла… Ведь мы не хотим обманывать друг друга. Здесь… здесь мне пришлось бы играть театр.
— Не надо ничего объяснять.
— Но я хочу… Я должна… Помнишь, как ты бесился первое время, когда я говорила, что я шлюха?
— Да.
— Я… я всегда говорю это просто так. Не вполне серьезно. Я кокетничаю. Несмотря на все, у меня о себе еще очень хорошее мнение. Насчет шлюхи я говорю для того, чтобы мне возражали, чтобы мое хорошее мнение о себе подкрепляли другие люди.
Кто-то проходит по коридору мимо нашей двери.
— Сегодня я впервые действительно почувствовала себя шлюхой. Это правда. Я еще никогда так себя не чувствовала! Еще никогда! Даже с зажравшимися жлобами в свои самые поганые времена. И это притом, что я очень хочу этого. Но не выходит. Ты понимаешь меня?
— Да.
— Оливер…
— Пошли. Пошли отсюда. И побыстрей.
Я включаю свет. Мы торопливо одеваемся. (Мужчина говорит. Девушка смеется. Плещется вода.)
— Здесь мы уже никогда не будем встречаться. Я сделал ошибку.
— Нет, это моя ошибка, — говорит она.
— Прочь, скорей прочь отсюда, — говорю я, открывая дверь.
В покинутом номере остаются красные гвоздики, чистые полотенца, плохое шампанское. По лестнице мы сбегаем так, будто за нами гонятся. Я возвращаю портье ключи.
— Вы уже уходите? Но вы оплатили номер на три часа. Вам не понравилось? Что-нибудь не…
Но мы уже на улице.
Мы идем на расстоянии. Не смотрим друг на друга. Внезапно Верена останавливается, снимает очки и прячет их. Она глядит на меня своими громадными черными глазами так, будто никогда не видела меня раньше.
— Верена, что с тобой? Пошли дальше!
Своим прокуренным, хрипловатым голосом она говорит:
— Теперь я знаю, в чем дело.
— Ты о чем?
— Почему ничего не получилось.
— Почему?
Чужие люди. Кричащие дети. Продукты за замерзшим стеклом, витрины. Машины. Их гудки. И снег, снег, снег!
— Так почему?
— Потому что я в тебя влюбилась. Я люблю тебя, Оливер. Ты добился своего. Добился-таки.
18
На улице Зандвег мы находим старомодное кафе. Лысый маленький официант в засаленном фраке, шаркая ногами, подходит к нам. Стекла окон едва пропускают свет, электрическое освещение — слабое, на столешницах из поддельного мрамора многочисленные круглые следы чашек, блюдец и стаканов. Два пенсионера играют в шахматы, третий мужчина наблюдает за игрой.
— У вас есть коньяк? — спрашиваю я официанта.
— Да.
— Приличный? Французский?
— Надо сначала посмотреть, сударь…
Шаркая, он удаляется. Янтарного цвета кошка с густой шерстью подходит и трется о мою ногу. Верена крепко держит меня за руку. Мы продолжаем глядеть друг на друга.
Абсолютная тишина.
— Я люблю тебя, Оливер.
— И я тебя. Только тебя. И всегда только тебя.
— Я рада, что мы попали в эти ужасные номера. Иначе б мне это не стало ясно. Так вот — сразу же. С такой очевидностью.
— Верена.
— Здесь тоже ужасно, правда? Но мне здесь хорошо.
— И мне.
Кошка вспрыгивает мне на колени, и я глажу ее одной рукой, другой я глажу руку Верены.
На своих плоскостопых ногах в разношенных ботинках пришаркал официант. Он демонстрирует нам бутылку, с которой предварительно отер серую пыль.
— Из подвала. Настоящий «Курвозье». Лежал уже с незапамятных времен.
— Продайте мне целиком бутылку.
— Да, но не станете же вы все зараз…
— Нет, не зараз. Мы придем еще.
Официант смущен.
— Тогда мне надо спросить хозяйку, сколько это стоит. Это обойдется недешево. Во всяком случае, много дороже, чем в магазине.
— Не важно, сколько.
В ответ он низко кланяется.
Затем приносит две рюмки. Я кричу ему вслед, когда он уходит:
— Принесите и третью.
Он откупоривает бутылку, я наливаю три рюмки до краев.
— Давайте чокнемся. У нас сегодня есть повод для праздника.
— Вы очень добры.
Мы пьем. Но старый официант делает лишь крохотный глоток.
— Если вы позволите, я возьму свою рюмку с собой. Такие напитки достаются не каждый день. Я хотел бы выпить медленно, не спеша.
— Конечно, господин…
— Франц. Меня зовут Франц.
Он поднимает рюмку, опять отпивает чуть-чуть, сказав перед этим:
— За ваше здоровье и за то, что вы отмечаете.
— Спасибо, господин Франц.
Шахматисты спорят о чем-то. Болельщик дает советы. Снегопад продолжается.
— Теперь у нас есть новый дом, — говорит Верена, делая большой глоток. — С ума сойти, — продолжает она, — знаешь, у меня вдруг пропало чувство страха.
— Страха? Перед чем?
— Перед мужем. Перед будущим. Перед тем, что я на столько лет старше тебя.
— Все будет хорошо.
— Как ты это себе представляешь? Каким образом нам станет хорошо? Скажи мне! Мне это так небезразлично теперь, когда я знаю, что люблю тебя.
— Могу тебе сказать. Наконец-то. Я знаю в Эхтернахе одного адвоката. Он мне сказал, что руководители фирмы… (я называю самого крупного конкурента отца) возьмут меня к себе сразу же после окончания школы. С удовольствием и злорадством! Чтобы коллеги из других фирм этой отрасли потешились! Чтобы мой папаша лопнул от злости! Они даже готовы на это потратиться. Для начала нам троим этого хватило бы…
— Это и вправду так?
— Честное слово!
— Я верю тебе. Если бы даже это было и не так, я все равно осталась бы с тобой. Но я знаю, что такое бедность. Даже самая большая любовь может погибнуть в нищете.
— Не волнуйся. Сразу же после сдачи выпускных экзаменов мы так и сделаем. Знаешь ли ты, что впервые в своей жизни я нормально учусь? Я хочу получить аттестат! Я хочу стать человеком!
— Я сделала из тебя прилежного ученика.
— Ты сделала из меня мужчину.
— А ты из меня — пьяницу.
— И я раньше тоже так не пил. Только после того, как…
— Да, — говорит Верена, — и я после того, как…
— После чего?
— После того, как я затосковала.
— И когда это началось?
— В Санкт-Морице.
Я вдруг ощущаю сильное волнение. В этом мрачном старом кафе я вдруг вижу перед собой все наше совместное будущее, нашу совместную счастливую жизнь.
— Всего лишь один год остался, Верена! Чуть больше года! И я смогу работать. Мы снимем небольшую квартиру. У тебя есть все, что тебе нужно: меха, украшения…
— И ты.
— И Эвелин. И моя машина. И мы станем самыми счастливыми людьми во всем Франкфурте.