— Вы получите их от меня, — ответил я. — Но не двадцать, а десять тысяч, и это предельная сумма.

— Двадцать тысяч. Столько мне предлагает Либлинг. Мне жаль, но мне очень нужны деньги.

— Пятнадцать, — сказал я.

— Нет.

Я повернулся к Нине:

— Пошли.

Мы встали и направились к выходу.

— Согласен, — вполголоса сказал Ворм.

Мы вернулись за столик. Ворм открыл чемодан и вытащил письмо.

— Это оно? — спросил я Нину.

Ворм вытащил листок из конверта и держал и то и другое в руках, как фокусник держит цилиндр и кролика. Нина кивнула. Да, это было именно то письмо, я и сам узнал тонкий, дрожащий почерк Нины на конверте…

Я вытащил из кармана пачку фиолетовых банкнот достоинством в пятьдесят марок, полученных мною от маленького доктора Цорна. Я начал пересчитывать деньги и, прикасаясь к каждой купюре, чувствовал легкий укол в плечи, как будто кто-то втыкал мне в тело иголку, триста таких уколов…

Купюры укладывались в стопки перед красивым мальчиком, который пересчитывал их, беззвучно шевеля губами. Когда я насчитал чуть более двухсот купюр, полицейский, сидевший за соседним столом, произнес:

— Было бы здорово, если бы столько было хоть у одного из нас!

Ворм довольно кивнул ему в знак согласия, а я продолжал считать до трехсот и внимательно наблюдал за лежащим между нами письмом. Мы одновременно схватили их: он — деньги, я — письмо.

— Внимание, — раздался голос из динамика, — скорый поезд в Гамбург с остановками в Дортмунде, Билефельде и Ганновере отправляется через пять минут с тринадцатого пути. Желаем вам приятного путешествия.

Ворм спрятал деньги в карман и встал из-за стола, за ним поднялся и я.

— Сидите, — тихо сказал он и обратился к полицейскому: — Господин вахмистр, вы не подскажете господам, как отсюда добраться до Кройцштрассе?

— С удовольствием, — ответил полицейский и придвинулся к нам.

— Большое спасибо, — сказал Ворм. Он поклонился Нине, смотревшей в пол, и направился к выходу. Я не мог последовать за ним и сбить его с ног в темноте, как задумал ранее. Полицейский сидел напротив меня и вежливо объяснял:

— Итак, представьте себе, что пивной бокал — это вокзал, вы выходите из него и попадаете на Вильгельмплац. Затем вы идете вниз до Бисмаркштрассе, проходите по ней три квартала, затем налево…

Ворм уже подошел к выходу. Он здорово это придумал с полицейским. Сверкнули стекла вращающейся двери, и Ворм исчез. А с ним и мои деньги.

32

— Мне надо выпить, — сказала Нина. Мы вышли из здания главного вокзала на опустевшую площадь. Неожиданно Нина качнулась и схватилась за мою руку. — Мне надо немедленно выпить. Мне так плохо… Как только я вспомню о нем, меня сразу тошнит…

— Не думайте о нем…

— Мне надо выпить. Выпив, я устану и смогу уснуть и больше не думать об этом…

Она упала мне на грудь и заплакала. Я крепко держал ее и смотрел поверх ее головы на опустевшую площадь с лужами от дождя, в которых отражался свет фонарей. Она продолжала всхлипывать, но я услышал ее слова:

— Я вам их верну… когда-нибудь я смогу их собрать. Вы все получите назад. Этот подлец, этот подлец…

Мимо нас прошла уличная девица с ярко накрашенными губами. Размахивая сумкой, она погрозила мне пальцем:

— Злой мальчик, не расстраивай свою маленькую маму!

Я прижался губами к волосам Нины и смотрел на широкую площадь. Дождевых луж было еще много. И в них отражался свет уличных фонарей.

33

В ту ночь мы побывали во многих заведениях. И ни в одном — первоклассном. В хороших ресторанах Нину знали. Везде мы заказывали виски, и нигде Нина не могла оставаться долго. Спустя какое-то время она начинала нервничать и хотела уйти.

— Мне здесь не хватает воздуха, давайте уйдем отсюда, — говорила она. Или: — Эта музыка меня раздражает, я не слышу ни одного вашего слова.

Так мы шли с ней через весь город, представляя собой довольно странную пару: она без косметики, в туфлях без каблуков, в пуловере и простой юбке, а я в шоферской униформе. Прохожие пялили на нас глаза, тем более что Нина пару раз принималась плакать. А потом она сказала:

— Хольден, снимите эти буквы.

Я вытащил булавки с золотыми буквами «J» и «В» из отворотов своего пиджака, оставил в машине форменную фуражку, и мы пошли дальше.

В маленьком баре в центре города на столах горели свечи, электрического света не было вовсе. Пианист играл на рояле. А я, в синем пиджаке, белой рубашке и синем галстуке, уже превратился в такого же, как и все, посетителя.

— Здесь уютно, — сказала Нина, — давайте останемся здесь. — Она уже немного выпила, но еще не устала.

В этом баре обслуживали только девушки.

— Виски, пожалуйста, — попросил я.

— Красивая девушка, правда, Хольден?

— Правда.

— Она посмотрела на вас с большим интересом.

— Да нет.

— Да. А она что, не нравится вам?

— Не нравится.

— Ах, Хольден…

Нам принесли виски.

— Вы красивая девушка, — сказала Нина, — А как вас зовут?

— Лили, уважаемая госпожа.

— У вас красивое имя, Лили.

— Спасибо, госпожа, — сказала девушка.

— А не поехать ли нам домой? — спросил я.

Она взяла мою руку:

— Мне так страшно ехать домой. Там я совсем одна в своей комнате. Нет, пока мы не поедем домой. Я не пьяна, правда. Я… я чувствую себя лучше, Хольден. Вы знаете, я даже рада, что так случилось. Я говорю правду. Я… я все еще думала о нем… и меня тянуло к нему. А сейчас все кончено.

— Правда?

— Конечно.

— Я люблю вас.

— Значит, вы все-таки чего-то хотите.

— Да, — сказал я. — Конечно.

— Вы честный.

Я тоже уже немного выпил.

— Мы с вами одно целое, — сказал я. — Придет время, и вы это почувствуете. Нам спешить некуда. И я могу подождать.

— А как долго вы сможете ждать?

— Очень, очень долго. Вас я могу ждать.

— Кругом так много красивых девушек, Хольден. Посмотрите хотя бы на Лили.

— Но я хочу вас.

— Вы с ума сошли. То, о чем мы с вами говорим, просто какой-то идиотизм. — Однако руку она не убрала и неожиданно посмотрела на меня так, что мне стало жарко. — Теперь у вас есть письмо…

Я вытащил его из кармана и сказал:

— Я бы с удовольствием прочел его.

Она покраснела, как юная девушка:

— Нет! — Потом, увидев выражение моего лица, тихо сказала: — Прочтите его.

— А теперь мне уже не хочется.

Я поднес письмо к свече, и оно, треща и извиваясь, загорелось желтым пламенем. Я подождал, пока оно полностью сгорело, бросил черный пепел в пепельницу и размельчил его ложечкой от коктейля:

— Никогда больше не пишите писем.

— И вам в том числе?

— Никому. Ибо любой человек может сотворить другому зло.

— У вас в жизни было много женщин?

— Не очень.

— Хольден…

— Да?

— А у меня было довольно много мужчин.

— Давайте выпьем еще?

— Ах, Хольден, вы такой любезный.

— Я влюблен, — сказал я. — И это не игра.

34

Мы остались в баре со свечами.

Пианист спросил, какую песню для нас сыграть. Нина захотела услышать песню из фильма «Мулен Руж» и спросила меня, не потанцую ли я с ней.

— Я очень плохо танцую.

— Я не верю.

— Это правда.

— Пошли, — сказала Нина.

Было уже три часа ночи, и кроме нас в этом баре за столиками сидели всего четыре пары. Единственной танцующей парой оказались мы.

— Вам вообще не надо пользоваться косметикой, — сказал я. — Так вы гораздо красивее. Когда я увидел вас в первый раз, вы были без косметики. И я в вас сразу же влюбился.

— Когда это было?

— Вы об этом ничего не знаете. Вы лежали без сознания в больнице, а я смотрел сквозь стеклянную дверь вашей палаты.

— Нет. — Она была обескуражена.

— Врач как раз делал вам инъекцию длинной иглой прямо в сердце.

— Вы видели меня голой?

— Да.

«Когда бы мы ни целовались, — пел по-английски пианист, — я волнуюсь и восхищаюсь…»

— Наверное, тогда я выглядела ужасно…

— Да, — сказал я. — Это было ужасно.

«…твои губы могут быть близки, но где твое сердце…» — пел пианист, а мы медленно кружились в танце.

— Хольден…

— Да?

— Вы и мою родинку видели?

— Какую родинку?

— Под левой… на левой стороне. Она просто отвратительна. Я старалась сделать все, чтобы удалить ее. Она не меньше, чем мой ноготь на мизинце. Вы не могли не видеть его.

— У меня тоже есть родинка. На левой икре.

— Ах, Хольден!

— Мне кажется, что вам уже лучше.

— Да, может быть. Я… мне надо накрасить губы.

— Не надо, прошу вас.

— Но помада у меня с собой.

— Нет, я не хочу.

— Ваши родители были бедны, не так ли?

— Да.

— И мои тоже, Хольден.

— Я это знаю, — сказал я и неловко наступил ей на ногу. — Извините, я действительно не умею танцевать.

— Это я виновата. Давайте лучше еще выпьем.

35

Мы выпили еще немного, и она спросила меня:

— Вы не удивляетесь, что я не пьянею?

Я кивнул.

— Когда мне плохо, я никогда не пьянею.

— Мне бы хотелось, чтобы вы были чертовски пьяны.

— Ах, Хольден!

В бар вошла пожилая женщина с цветами, и Нина сказала:

— Прошу вас, не надо.

— Надо, — ответил я и купил одну красную розу.

Красивая Лили принесла вазу и, подрезав стебель, поставила цветок в воду.

— А та еще у вас? — спросил я.

Нина засмеялась:

— А вы знаете, где она сейчас? В банковском сейфе. Ведь все мои украшения забрал адвокат!

— Вот видите, вы уже опять смеетесь, — сказал я.

В пять утра бар закрывался. Когда мы вышли на улицу, солнце уже поднялось. Небо было еще очень блеклое, но на улице уже было очень тепло. По дороге к Рейну мы видели продавщиц газет и мальчишек — разносчиков молока. Нина сидела рядом со мной, держа в руке мою розу. Мы опустили стекла в машине с обеих сторон. После грозы воздух был великолепен. Мы долго молчали. Только когда мы подъехали к реке, она сказала:

— Я не хочу домой.

— Вы должны.

— Я не хочу оставаться в одиночестве. Когда я одна, мне лезут в голову разные мысли. Позавтракайте со мной.

— Сейчас?

— Мне пришла в голову одна мысль. Поехали вверх по течению реки. Как-то я видела там небольшой пароходик с рестораном на борту, и там на доске было написано, что он открыт и днем и ночью.

Шоссе во многих местах было еще сырое, со старых деревьев на крышу автомобиля падали капли, а на ветвях уже пели птицы. Через четверть часа мы доехали до пароходика. Он был выкрашен белой краской и имел надстройку с большими витражами, в которой был устроен бар-эспрессо. На корме стояло несколько столиков, покрытых скатертями в пеструю клетку. Стулья были покрашены в красный цвет.

По маленькой лесенке мы поднялись на борт и сели так, чтобы на нас падали солнечные лучи. Открылся один из люков, и в нем показался пожилой человек. Он был во всем белом: в белой рубашке, белом фартуке, белых брюках, при этом и волосы у него были седые. Сверкнув очками в стальной оправе, он приветливо нам улыбался:

— Доброе утро, господа.

Он подошел, оглядел на нас и констатировал:

— Влюбленные, которым некуда деться. Это мне знакомо. Надо вам создать хорошие условия.

Он не дал нам вставить ни одного слова, а завтрак предложил сам:

— Возьмите кофе, масло, хлеб и по глазунье из трех яиц с ветчиной. А до этого апельсиновый сок. Это вам полезно, уважаемая госпожа. Последуйте совету старого человека — утром надо заложить основу.

После этого он исчез в люке, и мы услышали, как он гремит внизу на кухне.

— Он похож на Хемингуэя, — сказал я.

— Вы читали его книги?

— Все.

— «Праздник, который всегда с тобой», — сказали мы в один голос.

Я спросил:

— А вам нравятся истории о любви?

— Да, — тихо ответила она. — Очень. — И быстро отвела глаза и посмотрела на воду.

Река превратилась в монолитный серебристый поток. Мимо нас проплыл буксир с тремя баржами. Мы слышали монотонный звук его двигателя и видели черный дым, наискосок поднимавшийся к небу. Чайки летели низко над водой. Они медленно шевелили крыльями и смотрелись очень элегантно. Наш пароходик тихо покачивался на волнах, поднятых буксиром. Заскрипели швартовы. Я положил свою руку на руку Нины, и так мы сидели до тех пор, пока старый кок не принес нам завтрак. Мы пили отличный кофе, а яичница с ветчиной шипела на маленьких медных сковородках. На нашем столе стояли бокалы с очень холодным апельсиновым соком, теплый черный хлеб с тмином, а кубики масла были покрыты капельками воды… Мы с большим аппетитом завтракали, смотрели друг на друга и улыбались. К нам подошел старый кок и из кофейника налил нам еще по чашечке кофе. Он нам тоже улыбался.

— Вы здесь один? — спросила Нина.

— У меня есть двое работников. Но они приходят сюда по вечерам. А ночью я здесь один.

— А где же вы спите?

— Я сплю мало, не более получаса или около того. После Дрездена я больше не могу спать.

— Вы пережили бомбардировку?

— Да. Вот с тех пор я и остался один. Вся моя семья погибла. А мне повезло. Только после этого я уже не могу спать. Поэтому я и купил этот старый пароходик. Хороший пароходик. А ночью сюда приходят интересные люди. Я воду очень люблю и думаю, что если опять все заполыхает — как знать…

Он ушел — приветливый, небритый, одинокий.

— Хольден…

— Да?

— А как дальше будут складываться наши отношения?

— Я не знаю.

— Но это же безумие… ведь все это просто какое-то безумие…

— У вас такая нежная кожа. Если мы когда-нибудь будем жить вместе, то я запрещу вам вообще пользоваться косметикой.

Около шести утра мы вернулись домой.

На ступеньках перед дверью виллы лежала утренняя газета. Мы прочли крупный заголовок:



СЕНСАЦИОННЫЙ ПОВОРОТ В ДЕЛЕ БРУММЕРА:

Герберт Швертфегер разоблачил подлый сговор

36

14 сентября.

— Господин Хольден, говорит Цорн. Ссылаюсь на нашу последнюю договоренность. Тогда я вас кое о чем попросил, вы не забыли?

— Я помню.

— За это время все уладилось так, как я и хотел. Господин, о котором я вам рассказывал, одумался.

— Это меня радует.

— Пока мне не ясно, что произошло, но нам важен лишь конечный результат, не так ли? Поручение, которое я вам дал, вы можете считать выполненным.

— Ну и хорошо.

— И еще: завтра вы получите указание навестить доктора Лофтинга.

— А кто это?

— Следователь. Последние события его, естественно, обескуражили. Он намерен задать вам ряд вопросов.

— Я понял.

— Хорошо. Вы должны давать правдивые ответы на его вопросы, господин Хольден.

— Разумеется.

— Вы должны ему рассказать, что знаете, все, что вам известно. Вы меня правильно понимаете?

— Я вас правильно понял, господин доктор. Я должен рассказать следователю все, что мне известно.

37

— Я ничего не знаю, — сказал я. — Мне очень жаль, но я вообще ничего не знаю.

Чтобы уберечься от жары, шторы в кабинете доктора Лофтинга были наглухо закрыты. В помещении было прохладно и темно, у стен стояли стеллажи с большим количеством книг. Доктор Лофтинг, высокий и стройный, сидел напротив меня в старомодном кресле. Он говорил тихо, у него было бледное лицо, большие печальные глаза и тяжелые темные мешки под ними. Он выглядел как рабочий в ночную смену, но у него был мягко очерченный, красивый рот, который должен был принадлежать художнику, страстному любовнику, и доктор Лофтинг был влюбленным — влюбленным в справедливость.

— Я убежден в том, что вы лжете, — тихо сказал он мне.

Я покачал головой.

— Здесь врут все, — продолжал Лофтинг. Перед ним лежала стопка дел высотой в полметра. На эту стопку он положил свою бледную руку с длинными пальцами и желтыми от никотина ногтями. — Это обвинительный материал против господина Бруммера. Он виновен, и вы это знаете точно так же, как и я.

— Этого я не знаю, мне вообще ничего не известно.

— Господин Бруммер, — тихо сказал он, — совершил противозаконные действия. Много людей в этом кабинете свидетельствовали против него: господин Швертфегер, господин Либлинг, господин фон Буцков — назовем хотя бы этих. А теперь все они отказываются от своих показаний. Часть за частью они отметают сказанное ранее.

Я пожал плечами.

— Господин Хольден, я работаю здесь уже двадцать пять лет. Поверьте мне, рано или поздно, но всегда побеждает справедливость. Иногда ожидание этого длится долго, но никогда — бесконечно. Такого не бывает, господин Хольден, в этом хитрость Разума. Зло никогда не торжествует в конечном итоге и окончательно.

Я думал, что в этом мысли доктора совпадают с мыслями Милы Блеховой, и ответил:

— Я не понимаю, что вы хотите этим сказать.

— Вы не понимаете. Вы ничего не знаете, господин Хольден. Вы решили встать на сторону несправедливости и ничего не знать.

— Я буду протестовать, в связи с тем что…

— Нет, — тихо сказал он, — Вы не будете протестовать, господин Хольден. Во всяком случае, не здесь. Я предвижу все, что в таком случае произойдет. Ничего нельзя поделать. Пока еще, господин Хольден. Но наступит время, когда можно будет кое-что сделать, и я это знаю. И это будет еще при моей жизни. Сейчас торжествует несправедливость. Но она не вечна. Не думайте, что господину Бруммеру удастся выйти из этой борьбы победителем. Он не будет победителем, его все-таки осудят — в свое время.

— Я очень сожалею, но ничем не могу вам помочь, господин доктор. Я ничего не знаю. А из того, что вы мне говорите, я понимаю лишь половину.

— Вы сидели в тюрьме…

— Меня помиловали. Вы не имеет права обвинять меня за прошлые дела.

— Я вас ни в чем не обвиняю. Я просто апеллирую к вашему рассудку. Не идите дальше по пути, на который вы опять ступили. У вас есть еще время одуматься. Если вы дадите показания, у меня достаточно власти, чтобы вас защитить.

— У меня нет никаких показаний.

— Господин Хольден, а что произошло двадцать второго августа по дороге в Берлин?

— Ничего. Было очень жарко.

— А что случилось с вами в Берлине после ареста господина Бруммера?

— Ничего. Я отправился спать, а на следующий день поехал назад.

— Вы знакомы с человеком по фамилии Кольб?

— Нет.

Он показал мне фотографию саксонца.

— Я его никогда не видел.

— А кто избил вас в вашей комнате?

— Какие-то незнакомые парни.

— А за что?

— Они думали, что у меня есть какие-то документы.

— Что за документы?

— Это мне неизвестно.

— Это были документы, с помощью которых господин Бруммер намеревался шантажировать своих противников?

— Этого я не знаю.

— Вы готовы подтвердить под присягой данные показания?

— Естественно.

— Можете идти, господин Хольден, вы так ничему и не научились.

Я встал, поклонился и пошел к двери. Когда я обернулся, то увидел, что следователь уронил свое бледное лицо в такие же бледные руки. И это был жест отчаяния, измождения и отвращения, а в его кабинете в это время было темно и прохладно.

38

17 сентября.

— Господин Хольден, говорит Цорн. Уже двенадцать тридцать. Выезжайте в аэропорт. В кассе авиакомпании «Пан Америкэн» лежит для вас билет. В Берлин. Ваш самолет вылетает в пятнадцать часов.

— А госпожа…

— Я ее уведомил. В Берлине вы остановитесь в отеле «Ам Цоо». Номер для вас заказан.

— А что…

— Никаких «а что». Вы летите в Берлин и возвращаетесь завтра. Вылет в тринадцать часов. Прошу вас сегодня вечером побывать в нескольких барах и потратить там кучу денег. Естественно, мы вам все возместим. Прихватите с собой какую-нибудь девушку. Ведите себя так, чтобы вы бросались в глаза, и не жалейте денег. Это все.

39

Когда я попрощался с Ниной, она быстро сказала:

— Я вас довезу. — И покраснела: — Но это же невозможно, что это я говорю!

— Я был бы рад, — сказал я.

Она с серьезным видом задумалась:

— Если нас кто-нибудь увидит, я смогу сказать, что я вас проводила, чтобы забрать машину. Почему вы на меня так смотрите?

— Вы готовы из-за меня солгать!

— Не надо, прошу вас. Не надо об этом говорить. Я… я поеду с вами, но говорить об этом мы не будем.

— Согласен.

В машине Нина сидела рядом со мной.

— А в чем, собственно, смысл этой поездки? — спросила она.

— Следователь в Берлине копает под меня. Но он уже не сможет ни до чего докопаться. Полагаю, что именно поэтому Цорн хочет направить следствие по ложному пути. Он сказал, что я должен посетить несколько баров и вести там себя вызывающе.

— С девушкой?

— Так хочет адвокат.

— А вы знаете какую-нибудь девушку в Берлине?

— Нет.

— Так что же вам делать?

— По барам я пройдусь один, а пить буду с девушками, которые там всегда сидят.

— В Берлине много красивых девушек.

— Я пойду один.

— Почему мы вообще об этом говорим? Меня совершенно не интересует, что вы будете делать в Берлине! Повеселитесь там как следует, господин Хольден.

— По барам я пройдусь один, и при этом буду думать о вас.

Мы распрощались перед зданием аэропорта. Нина уехала, а я, стоя под солнцем, махал ей вслед. Она наверняка наблюдала за мной в зеркало, потому что тоже махала мне, и так долго, пока машина не скрылась за поворотом. Я вошел в зал аэропорта и забрал билет. Времени оставалось еще много, поэтому я сел за столик на террасе и заказал кофе. Я наблюдал, как садились и взлетали самолеты. Лица людей были радостные. Разноцветные флаги на высоких мачтах развевались на ветру, на лугу паслось стадо овец. Я начал их считать и обнаружил трех черных, а потом понял, что одна из них — черная собака.

Я пил кофе, опершись подбородком на правую руку, так как от нее еще пахло духами Нины, оставшимися на ней после прощания. Я закрыл глаза, и Нина возникала передо мной в разных платьях, она смеялась, и бежала, и слушала, и была серьезной, и делала все, чего бы я ни пожелал в своих фантазиях.

— Внимание, авиакомпания «Пан Америкэн» просит пассажиров, вылетающих рейсом триста двенадцать в Берлин, подойти к стойке авиакомпании.

У стойки стояла симпатичная стюардесса и ждала, пока подойдут все пассажиры.

— Уважаемые дамы и господа, к нашему сожалению, из-за технических неполадок вылет самолета задерживается на три часа. Если вы хотите, мы еще раз доставим вас на автобусе в город. Вылет намечен на восемнадцать часов. Спасибо.

Несколько человек расстроились, но большинству было все равно, и с теми, кому было все равно, я поехал назад в город. Я походил по улицам, разглядывая витрины, а потом взял такси и поехал к Рейну. Теперь я постоянно думал о Нине и все время подносил правую руку к носу, но запах исчез, его уже было почти невозможно почувствовать. Я поехал к белому пароходику. Мне хотелось посидеть здесь на солнышке и поглядеть на воду, так как времени у меня было достаточно, к тому же я был очень сентиментален.

— Подождите меня здесь, — сказал я водителю, выходя из машины. В тот же момент мое сердце заколотилось, так как я увидел черно-красный «Кадиллак», стоявший под старым деревом.

На борту весело болтали люди, сидевшие за пестрыми столами. Нину я увидел сразу же. Она сидела на самом краю палубы, спиной к остальным посетителям, подперев голову руками, и глядела на воду.