Он вытащил стеклянную пробирку в нейлоновом мешочке.

— Подуйте в нее, не то придется сделать анализ крови.

— Пожалуйста, могу и подуть, только за рулем сидел не я.

— Машину вела эта дама?

— Да, — сказала Анжела.

Они дали нам обоим подуть в пробирку, а потом посветили фонариком на кристаллы, лежавшие на ее дне.

— Легкий налет зеленого цвета в обоих случаях, — сказал первый полицейский.

— Мы выпили пива за ужином, — сказал я.

— А я и не сказал, что вы пьяны. Но как могло такое произойти?

— С машиной что-то не в порядке, — подала голос Анжела. — Все было в порядке до остановки у ресторанчика «Тету». А вот потом…

Только тут я вспомнил.

— Это дело рук того парня!

— Какого парня?

Я рассказал о том парне в Хуан-ле-Пене, который пытался что-то сделать с левым передним колесом «мерседеса», но я его спугнул.

— Может, он что-то испортил в машине, пока мы ужинали? — спросил я.

— Что дает вам основания это предположить?

— Меня зовут Роберт Лукас.

— Ну и что из этого следует?

— Не можете ли вы по рации сообщить комиссару Русселю о том, что тут с нами произошло?

— Русселю? Вероятно, вы тоже занимаетесь тем делом, которое…

— Да.

— Ах ты, черт побери! — Полицейский побежал к своей машине и что-то сказал. Потом вернулся к нам:

— Комиссар был еще в Центральном комиссариате. Сейчас он приедет.

Тягач приехал спустя несколько минут. Двое механиков прикрепили буксирный трос к задней оси «мерседеса», за это время погрузившегося еще глубже. Потом они вернулись к тягачу и включили лебедку. Трос натянулся, «мерседес» вылез на берег. Они поставили его на шоссе. Анжела мало-помалу пришла в себя. Она стояла рядом со мной, закутавшись в одеяло. Когда механики принялись осматривать «мерседес», — полицейские тоже в этом участвовали, — со стороны Канн на большой скорости подлетел черный «пежо» и затормозил возле нас. Из него выскочили Руссель, Лакросс и Тильман. Я представил Тильмана и Русселя Анжеле. С Лакроссом она уже была знакома.

— Мы с Русселем были вместе, когда пришло донесение о случившемся, — сказал Лакросс. — А мсье Тильману мы тотчас позвонили в отель. Он настоял на том, чтобы ехать с нами.

— Это была не обычная авария, — сказал я и еще раз поведал о парне в Хуан-ле-Пене, действия которого я наблюдал из окна. К нам подошел один из полицейских, которые вместе с механиками осматривали машину.

— Нашли, в чем дело. В тормозном шланге к левому переднему колесу.

— А что с ним? — спросил Руссель.

— Перекусили клещами. Конец свисает вниз. Сделать это проще простого. Вы едете и ничего не замечаете. Пока не нажмете на тормоз, вытечет совсем мало тормозной жидкости. Зато когда нажмете, вся жидкость вылетит в воздух, и ни капли ее не попадет в тормозной цилиндр колеса. Тут уж машина летит куда попало. Тот, кто это сделал, хотел, чтобы сидящие в машине разбились — или, как минимум, попали в серьезную аварию.

После этих слов возникла тягостная пауза.

Лакросс и Руссель подошли к «мерседесу» и поглядели на оторванный шланг. Я тоже поглядел. Потом мы все вернулись к Анжеле и сохраняющему спокойствие Тильману.

— Прелестно, — с горечью сказал ему Лакросс. — Покушение на жизнь. Наконец опять что-то новенькое.

На лице Тильмана появилось страдальческое выражение, но тут же исчезло.

— Покушение на жизнь… — Анжела недоуменно посмотрела на меня. — Но за что, Роберт? За что? Что такого мы сделали?

— Ты — ничего, зато я слишком много.

— Но гласности ничего не предавать, так? — Лакросс опять начал наседать на Тильмана. — Просто несчастный случай. Технические неполадки. К счастью, никто не пострадал. Заметочка на тринадцать строк в «Нис матэн», не более того.

— Вот-вот, не более того, — подтвердил Тильман. — Иначе ваше положение лишь ухудшится, мсье Лукас.

— Ах, бросьте! — Лакросс был вне себя от злости. — Мы же знаем, ради чего все лакируется. Прекрасно, пожалуйста, как прикажете, мсье Тильман. Если вы полагаете, что так надо, что можете все это оправдать…

— Уймись, Луи, — сказал Руссель. — Мсье Тильман и сам не рад, как видишь. Но ему даны указания.

— Что-то я ничего не понимаю, — не выдержала Анжела. — Что все это значит, мсье Тильман?

Полицейские разогнали последних любопытствующих, мимо нас опять неслись по прибрежному шоссе нескончаемым потоком машины. Мы стояли на обочине небольшой группой.

— Мсье Лукас вам все объяснит, мадам, — ответил Тильман. — Он знает, что я не могу поступить иначе. Вашу машину отбуксируют в ремонтную мастерскую фирмы «Мерседес» в Каннах и приведут в порядок. Вы уверены, что с вами самими все в порядке?

— Уверена. Только я начинаю мерзнуть.

— Вас доставят домой на полицейской машине. Мадам, когда мсье Лукас даст вам необходимые пояснения, я попрошу вас держать все услышанное при себе. Все присутствующие также не станут ни о чем распространяться — правда, господа? — Гастон Тильман обвел всех взглядом.

Никто ему не ответил.

— Я спросил: «Правда, господа?»

Один за другим все, стоявшие кружком, медленно наклонили головы. Последним кивнул Лакросс.

— Спасибо, — кратко поблагодарил всех Тильман.

Один из полицейских проводил нас к патрульной машине. Я помог Анжеле усесться и сам сел рядом. Полицейский сел за руль и тронулся. Я обернулся. Через заднее стекло я увидел Тильмана. Он стоял поодаль от остальных, один. И смотрел нам вслед. Спина его печально ссутулилась. Высокий, сильный мужчина лет пятидесяти с гаком стоял, освещаемый фарами пролетающих мимо машин, на берегу черно-серебристого волнующегося моря. Во всей его фигуре было столько грустной беспомощности, усталости и подавленности.

7

— Я понимаю Тильмана, — сказала Анжела. Она лежала в своей постели, я, совсем нагой, сидел на краю кровати. Приехав домой, мы сразу сняли с себя все мокрое. — Он не напрашивался на эту миссию! И глаза у него такие добрые. Наверняка он очень хороший человек. Просто выполняет поставленную перед ним задачу.

— Да, — сказал я. — Ты хорошо согрелась? Тебя больше не знобит?

— Я чудесно себя чувствую, Роберт… Роберт… Я боюсь за тебя.

— Чепуха!

— Вовсе не чепуха! Они явно хотят убрать тебя с дороги. О Боже, если с тобой что-то случится, — что мне тогда делать в этой жизни?

— Ничего со мной не случится, — заверил ее я, а сам подумал: «Надеюсь». Сегодня вечером мы были на грани.

Вдруг Анжела рывком села на кровати и крепко прижалась ко мне.

— Я боюсь, я так боюсь! Роберт, иди ко мне, иди же скорее! Я хочу ощутить тебя. — Ее била дрожь.

Я обнял Анжелу, мы с ней стали одним телом и любили друг друга с безумством отчаяния. Наконец я отделился от нее и услышал ее ровное дыхание. Я погасил лампочку, горевшую на ночном столике, и лежал в темноте с открытыми глазами. Я слышал, как внизу, у моря, катились, постукивая колесами, поезда. Потом я заснул. Разбудила меня Анжела. Она сдавила мое плечо и громко выкрикнула мое имя. Я с трудом пришел в себя.

— Что… случилось?

— Прости, любимый, что я тебя разбудила! Но я должна тебе кое-что показать. — Она стояла подле кровати совершенно нагая и говорила со мной, наклонившись к моему лицу.

— А который сейчас час?

— Половина пятого, — ответила она спокойно. — Я не могла больше спать, встала и вышла на террасу. И там это увидела.

— Что?

— Это я и хочу тебе показать. Пошли.

Я вскочил с кровати, нагишом проследовал за ней через гостиную и вышел на террасу с морем цветов, залитым ярким светом восходящего солнца. Я взглянул вниз, на город — белые здания ярко светились в его лучах, светилось и море, вновь спокойное, зеркально гладкое.

— Это не внизу, а вверху. Там, на склоне, — сказала Анжела и показала рукой. — Там, рядом с кипарисами! — Рядом с кипарисами на крутом склоне позади дома я увидел его — миндальное дерево, усыпанное розовыми цветами. В солнечных лучах и само дерево, и усыпавшие его цветы светились каким то необычайным, неземным светом.

— Я наблюдаю за этим деревом годами, — сказала Анжела. — И в июне оно еще ни разу не цвело. А в этом году зацвело. Ты помнишь рассказ монахов на острове про святого Онора и его миндальное дерево?

— Помню.

Она скрылась в гостиной и вновь появилась с фотоаппаратом в руках.

— Я должна это снять, — сказала она. — Ведь дерево цветет для нас! Роберт, я хочу завести альбом с фотографиями, которые что-то значат только для нас. Эта будет первой. — Она подняла фотоаппарат к глазам. — Оно теперь будет каждый год цвести для нас с тобой, — сказала она, опустив аппарат. Ее взгляд скользнул по мне сверху вниз. — Давай вернемся в комнаты, — сказала она, лукаво улыбнувшись. — Только поскорее…

8

Пустой бассейн для плавания казался ослепительно белым на ярком солнце.

На Пауле Зееберге, как и на мне, не было ничего, кроме брюк и рубашки. День ото дня становилось все жарче. На ногах у нас обоих были босоножки без задников, и мы с ним прогуливались в тени кедров, пальм и оливковых деревьев. В просветы между толстыми стволами я видел под палящим солнцем яркие цветники перед пандусом у дверей дома Хильды Хельман, на глаза то и дело попадался этот бассейн. Я заметил, что некоторые плиты его облицовки треснули, а на дне валялось несколько веток. Среди веток сновали маленькие ящерицы. Был час дня, и в парке стояла мертвая тишина.

Своим визитом сразу после его появления в Каннах я практически застал Зееберга врасплох. Я был готов к тому, что Зееберг попросит отложить разговор, даже откажется от него, однако он заявил, что охотно ответит на мои вопросы сейчас же.

Поэтому я тотчас приехал к нему на такси.

Я сообщил ему то, что рассказал мне во Франкфурте охранник банка Фред Молитор, якобы по настоятельной просьбе самого Зееберга. О моих визитах к разным банкирам, участникам того совещания в отеле «Франкфуртер Хоф», я не сообщил, равно как и о том, что мне вообще кое-что известно о том заседании.

Зееберг кивнул.

— Все это правда, истинная правда. — Даже в рубашке и брюках Зееберг производил впечатление сверхсерьезного, сверхкорректного банковского работника.

— Молитор позвонил мне, и я посоветовал ему просто взять и все это рассказать вам. Сослужил его рассказ вам какую-то службу?

— Этого я покамест не могу сказать. Поэтому и хотел побеседовать с вами.

— Я, разумеется, помогу вам всем, чем смогу. — От него опять пахло той же самой парижской туалетной водой для мужчин, и выглядел он свежим и отдохнувшим: работа во Франкфурте, перелет, перемена климата, видимо, легко переносились его организмом. — Излишне упоминать, что сам я был совершенно ошарашен, выслушав рассказ Молитора.

— Легко себе представить. Для вас было настоящим шоком узнать, что ваш шеф рылся в ящиках вашего письменного стола, в шкафах и сейфах вашего отдела, как будто вы какой-то преступник.

Это я сказал нарочно, чтобы его спровоцировать, и он вполне на это поддался.

— Я — преступник? С чего вы взяли? Нет-нет, я совсем иначе смотрю на это дело.

— Разрешите…

— Нет, это вы разрешите! Я догадываюсь, о чем вы подумали. Только, знаете ли, все было иначе, просто не могло не быть иначе. Господину Хельману не было никакой нужды перерывать бумаги в моем отделе. Например, в поисках документов, которые я будто бы преступно утаил… Какие-то бумаги о Бог знает каких сделках.

— Почему ему не было нужды их искать?

— Потому что вы, господин Лукас, не сведущи в организации банковского дела, потому что в банке не могло произойти ничего, о чем господин Хельман сразу же не был бы поставлен в известность, что бы он не одобрил или же о чем бы сам не распорядился. Хоть я и исполнительный директор, но у меня нет банка в банке. Валютный отдел входит в состав банка Хельмана наравне со всеми другими. Так что господин Хельман не мог ожидать, что найдет нечто, о чем бы он не знал, — Зееберг остановился перед колонной, увенчанной головой Януса, этого двуликого божества, одно лицо которого глядит в будущее, а второе — назад, в прошлое. Голова была выкрошившаяся, частично обомшелая. Зееберг задумчиво разглядывал двуликую голову.

— А не мог он предположить, что он чего-то не найдет? — спросил я. — Я хочу сказать: не мог ли он предположить или опасаться — охранник сказал, что он был вне себя от волнения, — итак, не мог ли он опасаться, что документы исчезли!

— Глядеть в прошлое, глядеть в будущее — что я сейчас и делаю. Только вот не знаю, угляжу ли там правду и, следовательно, правильно ли поступлю, — сказал Зееберг с отсутствующим видом. — Да, несомненно, этого господин Хельман мог опасаться. Но какие это могли бы быть документы? Если бы такие, в которых речь идет о каких-то сделках, то для меня было бы бессмысленно их уничтожить, по той простой причине, что ведь партнер по сделке имел их дубликаты. Думается, это ясно, как день.

— Согласен, — сказал я. — И если уж разговор у нас так повернулся, что вы сами приписали себе роль злодея — просто ради дискуссии, — то нельзя ли также предположить, что вы оставили бы у себя в отделе какие-то бумаги о тайных договоренностях между вами и каким-то третьим лицом, о которых банку Хельмана ничего не известно, или какие-то другие записи конфиденциального характера…

— Это и впрямь смехотворное допущение, — сказал Зееберг. — Кстати, если бы я держал в банке нечто, что я желал бы утаить, я бы перед вылетом в Чили на всякий случай взял это с собой.

— Да, правильно, вы же были в это время в Чили.

— На конгрессе по торговле. Предварительно я еще уладил там некоторые банковские дела. Конгресс начался тринадцатого апреля. А я улетел заранее — еще двадцать девятого марта.

— Другими словами, вы узнали об этой ночной вылазке своего шефа только благодаря телефонному звонку Молитора?

— Правильно. Когда господин Хельман попал в катастрофу и погиб, я, получив об этом телеграмму, немедленно вылетел в Ниццу, чтобы вернуться в Канны и позаботиться о фрау Хельман.

— Она все еще уверена, что это было убийство.

Но он уже не слушал меня, он сам говорил, причем очень быстро:

— После звонка Молитора мне стало совершенно ясно: господин Хельман не искал какие-то бумаги, а хотел их уничтожить.

— Но ведь вы говорите, такие бумаги существуют в нескольких экземплярах.

— Да, но он мог попытаться забрать их все себе, чтобы скрыть какую-то операцию. Вероятно, из этого ничего не вышло. Может быть, из-за этого и произошла трагедия.

— Следовательно, вы теперь уже не верите в то, что это было убийство или несчастный случай?

— Именно так, господин Лукас.

— А что вы теперь считаете причиной его гибели? Скажите же!

— Самоубийство, — твердо отчеканил Зееберг. — Самоубийство как выход из безвыходной ситуации.

9

В ветвях пели птицы, жужжали пчелы. Зееберг вдруг сказал:

— Я ни слова не сказал об этом фрау Хельман, учитывая ее состояние. А вам я расскажу всю правду о том, что я выяснил во Франкфурте — вместе с господином Гроссером, нашим главным прокуристом: он сейчас будет вести все дела, пока я не смогу окончательно вернуться во Франкфурт. Я работал с ним ночи напролет. И правда оказалась весьма непривлекательной. Тем не менее, я вам ее скажу. Господин Хельман и Джон Килвуд в мое отсутствие и перед снижением курса английского фунта покупали фунты и выдали кредиты в фунтах на общую сумму в пятьсот миллионов марок.

— Прекрасно, что вы об этом сообщаете, — сказал я. — Правда, налоговый инспектор Кеслер этот факт уже тоже установил.

— То есть — вы об этом знали?

Я кивнул.

— Вы знали, что Хельман по поручению Килвуда скупал фунты?

— Да.

— И знаете также о непостижимом, загадочном, безумном поступке Хельмана, который вместо того, чтобы немедленно перепродать фунты Федеральному банку, еще и раздавал огромные суммы в кредит, так что в результате банку был причинен ущерб в сорок миллионов марок?

— Об этом я тоже знаю, — сказал я и подумал, что Зееберг, вероятно, лишь потому так разоткровенничался передо мной, что понял: другого пути у него нет.

— Из-за этого банк, разумеется, не пошатнется, — сказал Зееберг. — Об этом я успел позаботиться. Дела идут своим чередом. Но вы можете понять, почему фунты остались у нас на руках? И почему мы раздавали фунтовые кредиты? На что рассчитывал господин Хельман?

— Этого я не знаю, — признался я. — Как и вы.

— О, — сказал он. — А вы, очевидно, полагаете, что я-то знаю. Но это не так! Я в самом деле не знаю. И никто не знает. И никто из посвященных в дела банка не может этого понять.

— «Посвященные» — это вы и главный прокурист Гроссер, а также господа Саргантана, Фабиани, Торвелл и Тенедос, не правда ли? Чтобы не затягивать наш разговор, господин Зееберг, я уж сразу скажу: мне известно, что все эти господа, а также и Килвуд, основали транснациональную компанию «Куд», этого монстра электроники, имея в качестве доверенного банка — банк Хельмана.

— И Джона Килвуда в качестве исполнительного директора компании «Куд», — добавил он.

— Что правда, то правда, — сказал я, продолжая разглядывать голову Януса. Сколько же веков этой каменной голове?

— Я ничего от вас не скрываю. Даже того, что такие финансовые операции, как скупка слабой валюты накануне падения ее курса, и раньше частенько поручалась нашей группе от имени Килвуда. С тем отличием, что раньше Хельман всегда тут же перепродавал эту валюту Федеральному банку.

— Скажите, господин Зееберг, вы находите такие операции честными?

— Они вполне законны. И только это имеет значение. Банкир не имеет права предпринимать ничего незаконного. Деньги обладают собственной моралью. Это говорю вам я. И знаю, что это звучит цинично. Однако я не циник. Но и не лицемер.

— В противоположность господину Хельману, — заметил я.

— Что вы хотите этим сказать? Ах, вот оно что! — Он прикусил язык. — Значит, вы осведомлены и о том докладе, который он сделал в отеле «Франкфуртер Хоф» в ту ночь, когда потом перерыл все в моем отделе. Вы ведь имеете в виду эту его речь об этике банкира и его ответственности перед обществом, так?

— Да, господин Зееберг.

Он умолк. Я ждал довольно долго, потом все же заговорил первым:

— Вы не хотите критиковать своего шефа.

— О мертвых или хорошее, или ничего.

— Но ведь иначе, чем лицемерием, не назовешь то, что он там вещал, совершая такого рода сделки, — возразил я. — Вы заявляете, что деньги обладают своей собственное моралью. А я полагаю, что люди, сделавшие общение с деньгами своей профессией, совершенно забывают, что от этих денег в конечном счете зависит судьба миллионов. Деньги становятся для них просто вещью. А вещь никакой морали не имеет. И благодаря этому они автоматически становятся аморальными в профессиональном смысле. Во всем остальном они часто бывают вполне добрыми или, наоборот, злыми людьми, как все нормальные люди. Более того, они иногда даже компенсируют сознательное или подсознательное ощущение собственной вины. На ум приходят имена Рокфеллера, Карнеги, вспоминаешь о музеях, больницах, школах, картинных галереях, которые они подарили обществу, о меценатстве и всеобщей потребности творить добро — естественно, лишь вне их профессиональной сферы.

— Спокойно выкладывайте все до конца, — сказал он. — Вполне возможно, что вы правы.

— Я уверен, что прав, — возразил я. — А как вы объясняете поведение Хельмана после его франкфуртской речи?

— Лишь некое смутное предположение.

— А именно?

— Вероятно, на него были нападки из-за его сделок с Килвудом, и он побоялся утратить свое доброе имя.

— Доброе имя! — воскликнул я. — Значит, заниматься такими делами, какие проворачивал ваш банк, считается не особенно приличным.

— Но это законно.

— Это вы уже говорили. Но это не то, чем можно гордиться?

— Да, не то.

— Неужто? Значит, все-таки моральные муки? Господин Зееберг, до сих пор все, что вы говорили, звучало вполне убедительно.

— Понимаю, теперь эта убедительность испарилась, — сказал он.

— А почему? Потому ли, что вы хотели выгородить своего покойного шефа?

Он пожал плечами.

— Но и в душе Килвуда должно было что-то перевернуться, иначе он не пустился бы здесь в такие саморазоблачения, не произносил бы речей, которые стоили ему жизни. Потому что кто-то хотел — вернее, должен был — пресечь дальнейшие обвинения. Кто бы это мог быть, на ваш взгляд?

— Этого я не знаю, господин Лукас. Кстати, мсье Тильман, представитель французских правительственных кругов, попросил меня о встрече для беседы сегодня после полудня. Клятвенно заверяю вас, что скажу ему точно то же самое, что и вам.

— Разве это не рискованно?

— Отнюдь! Мсье Тильман был послан сюда с вполне определенным заданием, как вам, вероятно, известно. Так что теперь я должен думать о поддержании репутации нашего банковского дома. Именно поэтому я посвящу во все детали человека, которому вменено в обязанность предотвратить любые волнения в обществе. Ничего более умного на моем месте сделать нельзя.

— Тут вы правы, — вынужденно согласился я. Мы смерили друг друга быстрым взглядом, и тут же оба посмотрели на голову Януса. Зееберг глядел на лицо, обращенное в будущее, я — на обращенное в прошлое.

10

Под вечер этого дня я еще успел встретиться с Русселем, Лакроссом и Кеслером и рассказать им о своей беседе с Зеебергом. Мы сидели в кабинете Лакросса у Старой Гавани. Вентиляторы крутились, как и раньше, и у каждого, как и раньше, лоб был покрыт крупными каплями пота. Когда я закончил свое сообщение, Руссель сказал:

— Бедняга Тильман. Они взвалили на него подлейшую задачу. А Зееберг — хитрая лиса. Своими признаниями он практически вынуждает французское правительство — а с ним и германское и все другие правительства — оградить от неприятностей банк Хельмана. Вот как это делается.

Тогда я сказал Кеслеру:

— Вы выяснили очень многое, но не все.

Он почему-то вспыхнул:

— Я говорил с Килвудом! Он доверился мне! И я его выспросил как следует. Разве я виноват, если он рассказал мне не все, даже если и приврал? Но главную суть того, что вы нам сообщили, я изложил еще в Дюссельдорфе.

— Но вы ведь еще ничего не знали о транснациональной компании, в которой завязана вся эта банда за исключением Трабо? — парировал я.

— Что правда, то правда, — умерил он свой пыл. — Зато теперь мы это знаем. Следовательно, подозрение падает на них всех.

— Да, на всех, — подтвердил я. — Как здоровье дочки, мсье Лакросс?

— Спасибо, кризис уже миновал. — Он дружески кивнул мне, потом лицо его помрачнело. — У нас тут засела кабала, — сказал он. — Да, настоящая кабала.

Я вынужден привести здесь это французское слово, потому что не знаю, чем его заменить. «Кабала» означает по-французски некую крепко спаянную группу лиц, этакую заговорщицкую клику, действующую под покровом мрака и тайны…

Около шести я поехал на такси к Анжеле. Сначала я пытался ей позвонить, но телефон не отвечал, хотя она мне сказала, что во вторую половину дня будет работать дома. Так что я ехал с тяжелым сердцем. Что могло случиться? Когда я позвонил в дверь и она мне открыла, тревога моя лишь усилилась. Она поздоровалась со мной дружески, но сухо, и поцелуй, которым я хотел прижаться к ее губам, пришелся в щеку, потому что она отвернулась. На ней был один из ее многочисленных махровых халатиков. Она молча направилась на террасу, где цветы в лучах заходящего солнца еще раз вспыхнули всеми оттенками радуги.

Она опустилась в кресло-качалку. Я стоял перед ней и молча глядел на нее. Она тоже молчала. Ее руки, зажигавшие сигарету, слегка дрожали.

— Что случилось, Анжела?

— Мне нанесли визит, — сказала она. — Час назад.

— Кто это был?

— Фрау Ильзе Драйер.

— Кто?

— Ты правильно расслышал. Приятельница твоей жены. Она приехала сюда на машине из Хуан-ле-Пен, как она сама мне сообщила. Мой адрес она нашла в телефонной книге. Ведь я-то назвала свое имя тогда, в «Золотом козочке» четко и ясно, — в отличие от тебя.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что ты произнес мое имя нарочито невнятно.

— Я хотел избавить тебя от неприятностей.

— Разумеется, я сразу так и подумала.

— Анжела! Как ты со мной разговариваешь?

Я попытался было положить руки ей на плечи, но она отшатнулась.

— Оставь это, пожалуйста!

— Но я в самом деле ничего не понимаю! Что этой особе было нужно?

— Эта особа, — с трудом выдавила Анжела, и голос ее вдруг почти пропал и звучал тоскливо и робко, — после того, как встретила нас с тобой в Эз, сразу же позвонила твоей жене и все ей рассказала. Более срочных дел у нее, естественно, не нашлось. Я тогда сразу решила, что она так поступит.

— Я тоже. Ну и что с того? Нам обоим на это плевать.

— Вот как? — едва слышно переспросила Анжела. — Тебе в самом деле на это плевать?

— Да что же это такое, Анжела! Прошу тебя, скажи же, что случилось?

— Твоя жена рассказала своей приятельнице по телефону массу интересного про тебя. А потом еще подробнее описала. И послала письмо авиапочтой. Со срочной доставкой. Письмо пришло сегодня. Фрау Драйер сказала, что я ей тогда так понравилась, что она сочла своим долгом дать мне прочесть это письмо. Кроме того, ей это прямо поручено. — Анжела сунула руку в карман халатика. — Вот оно. — Она протянула мне конверт. Я сразу узнал почерк Карин и вынул из конверта несколько листков, исписанных каллиграфическим почерком моей супруги.

— Читай, — сказала Анжела почти беззвучно.

Вот что я прочел:


«Моя дорогая Ильза!
С твоей стороны было очень мило позвонить мне и рассказать, что ты встретила Роберта с какой-то женщиной и что они обнимались и целовались, как настоящая влюбленная парочка. По телефону я тебе уже вкратце объяснила, как это понимать и как я к этому отношусь. А сейчас напишу об этом немного подробнее, чтобы ты не тревожилась зря.
На самом же деле все обстоит не так, как подумали ты и твой супруг — не могли не подумать! — увидев Роберта в такой позе. На самом деле все очень просто, как я уже сказала тебе по телефону: мы с Робертом живем в современном, очень счастливом браке, много лет назад договорившись, что каждый из нас может иметь свою личную жизнь, но что мы останемся вместе и будем любить друг друга, поскольку наша любовь имеет глубокие духовные корни. Видишь, дорогая Ильза, ты и твой муж живете в счастливом, гармоничном, традиционном браке. У нас с Робертом все немного иначе. Как ни привязаны мы друг к другу духовно (ничто и никто не могло бы нас разлучить, никто не мог бы заменить мне Роберта, равно как никто не мог бы заменить ему меня!), но после десяти лет супружества мы так привыкли друг к другу в эротическом плане, что постоянно нуждаемся в новых впечатлениях и постоянно их ищем. Ты можешь осуждать нас за это — но это чистая правда. Эти эротические впечатления, эти постоянные „измены“ не оказывают на наш брак ни малейшего негативного влияния. Наоборот! Мы все больше сближаемся. Ты и представить себе не можешь, как сближает супругов свобода, которую они предоставили друг другу! Все мужчины, с которыми я встречалась, не годятся Роберту в подметки, он тоже не раз говорил мне, что и у него с его девицами и дамами такая точно история. Возвращаясь домой из поездок, он во всех подробностях сообщает мне о своих последних амурных похождениях, описывает самые интимные ситуации с юмором, который, как ты знаешь, ему свойствен, и насмехается над глупыми коровами или бедными курочками, которым он где-то там в далеких краях пообещал любовь до гроба. Он даже изображает мне все эти сцены! Представляешь, как это меня возбуждает! Я делаю то же самое, то есть тоже разыгрываю перед ним во всех деталях мои свидания с мужчинами. Мы оба веселимся до упаду!»


Я опустил листки и взглянул на Анжелу, которая смотрела мимо меня — на город и море внизу.

— Анжела! Но это же подлое, насквозь лживое письмо с точным прицелом! Для того оно и написано, чтобы ты его прочла! — завопил я. — В нем нет ни слова правды! Это всего лишь месть брошенной жены! Анжела, прошу тебя…

— Читай дальше, — только и сказала она.

— Но я же объясняю тебе…

— А я говорю — читай дальше!

И я прочел:


«Ты и представить себе не можешь, Ильза, что с нами потом творится! Называй это извращением, если хочешь, но это правда: мы сутками не вылезаем из постели! Мы бросаемся друг на друга, как животные! Ах, дорогая Ильза, у тебя славный, порядочный муж, и сама ты порядочная, серьезная женщина — я знаю, что вы не сможете понять нас с Робертом. Но в этом и состоит наш способ сохранить наш брак свежим, как в первый день. Конечно, Роберт рассказал мне, что встретил в Каннах эту Анжелу Дельпьер и что собирается еще разок „разыграть спектакль“, как мы это называем. Это я сказала тебе еще по телефону. Значит, он опять „изменил“ мне и наверное наплел бедной женщине, которая наверняка хороша собой, а может быть, и вообще хороший человек, будто для него на свете существует лишь она одна…»


— До чего же подло, о, до чего же низко!


«…мол, он не может жить без нее, его брак уже много лет фикция, а я, его жена, — чудовище, короче — все, что полагается по сценарию, понимаешь? Когда ты сказала мне по телефону, что эта женщина произвела на тебя очень хорошее впечатление, я сначала пропустила это мимо ушей — ведь мне уже давно знакомы эти истории. Но потом, спустя какое-то время, я почувствовала угрызения совести. Эта игра между мной и Робертом должна иметь свои границы! И пролегают они там, где начинают страдать другие люди. Раньше я никогда об этом не задумывалась. И вот впервые задумалась. Я уже хотела позвонить Роберту и сказать ему, чтобы он кончал ломать комедию, но ведь ты знаешь его манеру: он начал бы отшучиваться, я бы не выдержала и расхохоталась. Поэтому я пишу тебе и прошу показать это письмо той женщине, с которой он теперь „крутит любовь“. Хоть мы и незнакомы, я прошу ее простить его — и меня, ибо и я не лучше. Трудно надеяться, что она с пониманием отнесется к тому, что Роберт сотворил и продолжает творить с ее жизнью. Несчастная женщина! Мне искренне жаль ее, и впервые я стыжусь того, чем мы с Робертом развлекаемся уже столько лет. Нужно с этим кончать, дольше так продолжаться не может. Позвони мне как-нибудь, дорогая Ильза, и передай сердечный привет своему мужу. Желаю хорошо отдохнуть там, на юге. Судя по тому, что ты пишешь, там чудесно. Обнимаю тебя, твоя старинная приятельница Карин.»


Я опустил листки.

— Анжела, — выдохнул я, — Бога ради, скажи — неужели ты веришь хотя бы одному слову этого письма?

Она ничего не ответила и продолжала смотреть вниз на море и город.

— Анжела, прошу тебя!

Наконец она нарушила молчание:

— Эта Ильза Драйер в самом деле была смущена, но я и сама знаю супружеские пары, которые играют в такие игры.

— Но я-то не играю!

— Почему ты кричишь?

— Как же мне не кричать? Это же безумие! Я люблю тебя, Анжела, только тебя, в тебе вся моя жизнь — разве ты этого еще не поняла? И не почувствовала? Разве я не доказываю тебе это на каждом шагу? Я оставил Карин, я потребовал развода, я перебрался в гостиницу…

— Все так, — сказала она. — Но сколько раз за жизнь ты уже проделывал все это? Наверное, трудновато вспомнить?

— Ты… Значит, ты веришь этой лгунье, — сказал я в полном замешательстве. — Нет, этого быть не может. Анжела, прошу тебя! После всего, что мы с тобой пережили, — как ты можешь поверить в эту откровенную ложь?

— Это все входит в правила вашей игры, да? — спросила Анжела. — И потом ты все представишь в лицах своей жене — и эту сцену, и то, что было между нами в постели, и что я говорила, в общем — все-все, когда вернешься к ней?

— Никогда я к ней не вернусь!

— Ты опять кричишь, — проронила Анжела. — Прошу тебя, не кричи. Я тоже всего лишь человек.

— Анжела, клянусь тебе нашей любовью, это все — сплошная подлая ложь!

— Ты всегда клянешься именно любовью?

— У меня только одна любовь — ты!

— Это ты тоже всегда говоришь?

Я вспыхнул от бешенства.

— Ты же умная женщина, Анжела! Как ты могла хотя бы на секунду поверить этому письму? Как ты могла хотя бы на секунду усомниться во мне?

— Этого я тоже не знаю.

— Значит, и сейчас веришь письму, а не мне?

Она промолчала.

— Это так — веришь письму, а не мне?

— Ты знаешь, какой горький опыт у меня в прошлом, — сказала она. — После этого легко сомневаешься во всем. Становишься пугливой. Или реалистичной. Ну как, ты хорошо позабавился со мной, Роберт?

— Анжела, — сказал я, с трудом сохраняя спокойствие и чувствуя, как кровь начинает пульсировать у меня в висках, — ты не должна так говорить со мной!

— Не должна? Вот как! А почему, собственно? Разве ты столь обидчив? Поди ж ты! И это говорит человек, который много раз проделывал такие вещи! Ах, прости, это тоже входит в правила игры, конечно же, я просто забыла. На этот раз у тебя будет что порассказать, когда вернешься домой.

Я готов был взвыть от горя, я не мог больше это слышать.

— Анжела, умоляю тебя, не сходи с ума!

— Я вполне в своем уме, — отрезала она. — Не бойся, Роберт, я не брошусь с террасы. Твоя жизнь с Карин в самом деле представляется мне весьма возбуждающей.

— Если ты скажешь хотя бы еще одну такую фразу, я уйду! — заорал я во все горло. — Ты совсем тронулась! С тобой невозможно иметь дело! Либо ты сейчас же признаешь, что веришь мне и что эта пачкотня — сплошное вранье, или же…

— Или же — что?

— Или я в самом деле уйду! Я сделал для тебя все! И я не могу и не хочу терпеть такое обращение, когда меня подозревают бог знает в чем!

— Конец второго действия, — сказала Анжела.

Я рванулся к ней и больно ударил ее по щеке.

Ее голова мотнулась вбок.

— Что я делаю! — в отчаянии воскликнул я в ту же секунду. — Прости меня, Анжела, прости меня! — Я попробовал было положить руки ей на плечи, но она оттолкнула меня.

— Теперь уходи, — сказала она.

— И уйду, — сказал я, чувствуя, как слезы брызнули у меня из глаз.

— Вот-вот. Причем сейчас же.

Я пнул ногой напольную вазу с гладиолусами. Ваза разлетелась на куски, цветы и черепки полетели во все стороны, вода хлынула на пол. Я вихрем вылетел из квартиры, сильно хлопнув дверью. Спускаясь в лифте, я начал задыхаться от рыданий. Меня трясло. Кабина была уже внизу, но у меня не хватало сил выйти. Я вжался в угол, слезы ручьями катились по моему лицу, ноги подгибались. Я мешком осел на пол и начал колотить кулаками по стене кабины, громко и грязно ругаясь, но так ослаб, что не мог выпрямиться, тем более — выйти.

11

На какой-то период я начисто утратил чувство времени. И не знаю, две минуты я сидел скорчившись в лифте или полчаса. Знаю только, что в конце концов дверь кабины открылась. В проеме стояла интеллигентная пожилая дама. Увидев меня, она испуганно вскрикнула и захлопнула дверь. Я слышал, как она умчалась, громко зовя на помощь привратника.

Теперь надо было убираться отсюда — да побыстрее! Я поднялся, шатаясь. Колени у меня дрожали. Но я держался на ногах. И вновь мог идти. Я вышел из лифта, пересек холл и вышел наружу. Смеркалось, и на землю опять опустилась вечерняя прохлада. Но стоило мне сделать один шаг по гравию площадки перед домом, как в левой стопе началась боль, очень сильная. Я остановился, отдышался, кое-как вытер платком лицо и пошел — вернее, поковылял дальше, потому что боль становилась все более нестерпимой. Опять возникло ощущение свинцовой тяжести и онемелости левой ноги. Если не найду такси, до отеля мне не добраться. Сжав зубы, я кое-как доковылял до улицы и остановился, переложив всю тяжесть тела на правую ногу.

Мимо проезжало много машин, но, как назло, ни одного такси. Прошло пять минут, десять, полчаса. Ни одного. Я был совершенно растерян и все еще не мог взять в толк, что же произошло. Я ударил Анжелу. Анжелу! Я еще ни разу в жизни не ударил женщину. А тут — Анжелу…

Боль в левой ноге усилилась. Я припомнил, что именно левой ногой пнул вазу с гладиолусами. Вероятно, отсюда и боль. Я вел себя, как безумный или как явно виноватый, вполне мог произвести на Анжелу такое впечатление. Нет, не мог! Неужели она так мало верила мне? Но письмо Карин было и впрямь написано умелой рукой, а у Анжелы в прошлом такой горький опыт… Чтоб ты провалилась в тартарары, проклятая Карин. Машины. Машины. Ни одного такси. Никогда мне не добраться до «Мажестик».

Мы оба, Анжела и я, живем в подвешенном состоянии, подумал я, лихорадочно пытаясь дать справедливую оценку случившемуся. Потому такого ничтожного повода, как это письмо, оказалось достаточно, чтобы… Нет! Этого не может быть достаточно! Не может быть — при такой любви! Кто из нас на самом деле любил, а кто лишь позволял себя любить? Я? Или Анжела? Анжела? Или я? Нога болела уже нестерпимо, даже если я на нее не наступал. И тут появилось такси. Я бешено замахал руками. Такси остановилось. Я плюхнулся на сиденье.

— «Мажестик», пожалуйста.

— Слушаюсь, мсье.

В тот момент, когда подъехало такси, я почувствовал боль и в левой части груди, — она была мне уже знакома. Поначалу вполне терпимая, она наверняка усилится, это я уже знал. Дрожащими пальцами я достал из кармана таблетки и засахаренные пилюли нитростенона, которые всегда носил с собой, проглотил таблетки и разжевал пилюли.

Что мне теперь делать? Приехав в отель, позвонить Анжеле? Просить, умолять, заклинать ее, чтобы она поверила мне? Нет, раз сама собой не поверила, просить бесполезно. Делать этого еще и потому не следовало, что лишь виноватые непрерывно защищаются. Так ли это на самом деле? Пусть даже так — разве мне не все равно? Что мне вообще делать без Анжелы? Я не мог себе представить, что наши отношения кончились. Боль в ноге стала совсем невыносимой. Тяжесть в груди тоже усилилась. Всю левую руку охватила боль. Анжела. Анжела. Лучше вообще не думать о ней, не то можно сойти с ума. Но я не мог не думать о ней! Только сегодня утром она показала мне цветущее миндальное дерево! Наконец я заметил, что таксист смотрел на меня и что-то мне говорил. Мы стояли перед пандусом у отеля «Мажестик». Сколько времени простояли, я не знал.

— Вам плохо, мсье?

— Все в порядке, — сказал я и расплатился. Я с трудом вылез из машины, потому что наступать на левую ногу все еще было больно. Такси отъехало. На землю уже спустилась ночь. Долго же я сидел в лифте, подумалось мне. Странно, что до пожилой дамы он никому не понадобился. Странно. Все странно. Чертовски странно. И до смерти смешно. Проглотив несколько таблеток нитростенона, я, прихрамывая, вошел в холл.

Там было совсем мало народу, кое-кто удивленно уставился на меня. Скорее в номер, скорее добраться до моей комнаты. Я хотел забиться в него, как забивается в берлогу или нору раненый зверь. Силы мои иссякли. Остались лишь боль и страх. А еще отчаяние, возраставшее с каждой минутой, равно как и боль.

— Господин Лукас!

Я обернулся.

Гастон Тильман — как всегда, сама любезность. Его добрые глаза внимательно глядели на меня из-за стекол очков.

— О, добрый вечер, мсье Тильман.

— Добрый вечер.

— Я позвонил мадам Дельпьер. Она сказала, что вы ушли, вероятно, поехали в отель, точно она не знает. Поэтому я просто прогулялся сюда пешком из своей гостиницы «Карлтон» и здесь подождал вас.

— Зачем я вам?

— Вы ведь сегодня беседовали с этим господином Зеебергом, верно? Я тоже говорил с ним. И теперь мне хотелось бы побеседовать с вами. Что с вами? Вы не согласны сейчас беседовать? — Я быстро прикинул: если я останусь один, боли вернутся, вернется отчаяние, возможно невыносимое. Лучше не оставаться одному — даже если со мной что-то случится. Казалось, Тильман не замечает, в каком я состоянии. И я напрягся и взял себя в руки.

— Разумеется, я хочу побеседовать с вами, мсье Тильман. Может быть, в баре… или на террасе?

— И там и там слишком людно. Не знаю, может кто-то захочет нас подслушать. Не хочу рисковать. Здесь, в Каннах, я взял напрокат машину. Она стоит перед моим отелем. Пройдемся туда и немного покатаемся. По крайней мере будем уверены, что нас никто не подслушает.

«Пройдемся туда…» Боже правый, как мне дойти до «Карлтона»? Расстояние, конечно, ничтожное — но не для человека в моем состоянии. Что это значит — «в моем состоянии»? Я не имел права поддаваться боли или отчаянию, нет, не имел! И сказал:

— О’кей, пошли.

И мы пошли.

Не знаю, как я дошел до «Карлтона». Нога болела, как никогда раньше. Боль в груди иррадиировала во всю левую руку вплоть до кончиков пальцев. Я хватал ртом воздух. На тротуаре бульвара Круазет толпилось много веселых людей. Сверкали огнями магазины. Но я уже плохо видел. Я уже плохо понимал, что мне рассказывал Тильман. Что-то о разведении форелей, которым он увлекался. Он был страстный рыболов. Фары мчащихся мимо машин. Ласковый воздух. Звонкий женский смех. И люди, люди, люди кругом. Я толкал их, вслед мне неслись ругательства. Боль в ноге. Боль в сердце. Все сильнее. Еще сильнее. Надо было все же остаться в отеле. Безумие. Безумие все, что я делаю. И что делал раньше. Я ударил Анжелу. Не надо. Не надо. Не надо думать об Анжеле. Эти проклятые лекарства не действовали, совершенно не действовали. Я уже не могу нормально ходить, думал я, не могу сделать ни шагу. Но шел. И дошел до гостиницы Тильмана, до его машины, большого черного «крайслера».

Машина тронулась. Но поток машин на Круазет был так плотен, что мы продвигались вперед с черепашьей скоростью. То и дело Тильману приходилось тормозить. А мои боли не утихали, а усиливались. Но я готов был скорее умереть, чем признаться в этом. Почем знать, может, Тильман с перепугу отвезет меня в больницу, а там сразу дознаются, чем я болен, это станет известно Густаву и тот меня отзовет. Ну и пусть отзывает. Раз Анжела для меня потеряна. Потеряна? Да ни за что на свете!

— …кажется вполне убедительным. — Это говорит Тильман. Напрягись. Ты прослушал начало фразы.

— Простите, мсье. Я не слышал начала фразы.