Матье взял его под локоть и с раздражением повел обратно в «президентский люкс».

И, подобно тому, как Виктория следила за Эдмундом, а Том следил за Викторией, с высоты своей штурманской рубки капитан Кендалл следил и подслушивал за всеми, но при этом ни во что не вмешивался. Больше всего капитана обрадовало открытие, сделанное Томом Дюмарке, — открытие, окончательно подтвердившее его догадку. «Теперь уж недолго осталось», — подумал он про себя с улыбкой и отвернулся.



Эдмунд вбежал в каюту, не обратив внимания на Марту Хейз, шедшую за ним в нескольких шагах, и запер за собой дверь. Рухнул на койку и закрыл руками лицо: от выпитого кружилась голова. Он сбросил обувь, подобно капризному ребенку, и, сорвав с головы парик, зашвырнул его через всю комнату, а потом встряхнул своими натуральными волосами.

— Эдмунд, — закричала Марта Хейз, стуча в дверь, — пожалуйста, впусти меня.

— Я просто хочу побыть один, — откликнулся он.

— С тобой все нормально? Ты не ранен? Он не ушиб тебя?

— Нет.

— Ты уверен? Если что, я могу найти для тебя врача. На палубе мне показалось, что тебе очень больно.

— Все хорошо. Все будет хорошо, — сказал он, тут же себя поправив. — Прошу вас… оставьте меня в покое.

За дверью на минуту воцарилась тишина: Марта обдумывала его слова.

— Ладно, если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня искать, — сказала она. — Я хочу, чтобы в случае чего ты зашел ко мне.

Марта ему сочувствовала: наверное, Эдмунда унижало то, что над ним взял верх пятнадцатилетний мальчишка, а ее это к тому же удивляло. Ведь хотя Эдмунд был невысоким и худым, Марта предполагала, что он обладает силой и стойкостью, которые проявятся в подобной ситуации. Видимо, она ошибалась.

Теперь, оставшись одна, Этель дала волю слезам, и ей казалось, что они будут литься вечно. Вечер пролетел так быстро и оказался так богат событиями, что ей тяжело было об этом вспоминать. Драка с Томом — это еще полбеды, а вот поцелуй с Викторией — совершенно другая история. Этель не знала, нарочно ли ее напоила эта девушка, но даже если так, Этель все равно с ней целовалась. И ей это понравилось. Ужас. Она не представляла себе, как будет в следующий раз смотреть Виктории в глаза. Этель мерещилась ее надменная, радостная усмешка — ведь наконец-то она добилась от Эдмунда своего. Конечно, Этель ничего не расскажет Хоули. Но потом наступил решающий момент, когда у Тома возникли подозрения насчет истинного пола Эдмунда. Чем это закончится? Расскажет ли он? Да и поверят ли ему?

В замке повернулся ключ, и, слегка приоткрыв дверь, Хоули бочком вошел в щель, чтобы никто снаружи не заметил Этель в естественном виде. Она в страхе подняла голову, словно опасаясь, что Том Дюмарке пришел довершить начатое, но с облегчением увидела, что это не он.

— Ты как? — с тревогой спросил Хоули, присев рядом с ней на кровати и обняв ее за плечи. — Что там произошло?

— Все хорошо, — ответила Этель, взяв себя в руки и устояв перед искушением полностью расслабиться и расплакаться навзрыд. — Просто я была немного шокирована — вот и все.

— Что случилось? Почему он на тебя напал?

— Не знаю, — солгала она. — Я сидела, разговаривала с Викторией…

— А, — сердито сказал он. — Так и знал, что здесь замешана эта дерзкая девчонка.

— Она ни при чем, — произнесла Этель, защищая ее. — Мы просто беседовали. Мило так. Потом я сказала, что мне пора вернуться в каюту. Почти уже дошла. И тут-то он на меня и набросился.

— Мерзкий мальчишка, — прошипел Хоули. — Я должен был выбросить его за борт.

— Ты бы не смог.

— Смог. За то, что он с тобой сделал, мне хотелось его утопить.

Этель покачала головой.

— Ты бы никогда не смог убить человека, даже в гневе, — сказала она. — Я знаю тебя, Хоули, у тебя совсем другая натура. Не забывай — ты же врач. В твоем деле нужно спасать жизнь, а не отнимать ее.

Он нахмурился и промолчал.

— Горло болит, — через минуту сказала Этель.

— Дай гляну, — произнес он и осмотрел шею на свету. — Просто небольшой синяк, — сказал он. — Пройдет. — Удивившись запаху, он принюхался. — Ты пила? — спросил.

— Немножко шампанского.

— Немножко? А судя по запаху, немало.

— Да нет же. Впрочем, это неважно. Произошли события поважнее, — возразила она. — Мне кажется, он знает.

— Кто и что?

— Том. Он знает, что я не мальчик. Знает, что я девушка.

От неожиданности у Хоули отвисла челюсть.

— Знает? — переспросил он. — Ты ему рассказала? Зачем?

— Нет, я ничего ему, естественно, не рассказывала, — прошипела она. — Но он прижал меня к стенке — уж не знаю, что у него было на уме, — и сунул мне руку между ног, а через секунду ты уже его оттащил, но я все равно увидела это в его глазах.

— Да брось ты.

— Хоули, говорю же тебе, он понял.

Криппен встал и принялся ходить взад и вперед по каюте, думая над этим новым осложнением.

— Это ужасно, — сказал он. — Что, если он расскажет своему дяде?

— Он может. Но мне кажется — не расскажет.

— Почему?

— Беда Тома Дюмарке в том, что он по уши влюблен в Викторию Дрейк, которая ни за что не хочет от меня отстать. Поэтому он меня так ненавидит. Если он кому-нибудь и расскажет, то разве что Виктории Дрейк.

— Которая расскажет матери.

— Точно.

— Которая расскажет всем на пароходе.

— И впрямь.

— Но это же очень скверно. Его нужно остановить.

Этель пожала плечами.

— Даже не знаю как, — сказала она. — Он мне кажется какой-то неодолимой силой. Думаю, он хочет заполучить меня тем или иными способом. Особенно сейчас. Особенно после сегодняшнего вечера. Он жаждет моей крови.

Хоули задумался.

— Возможно, я должен поговорить с мистером Заиллем, — сказал он. — Сказать, что возникло недоразумение.

— Думаешь, он тебе поверит?

— Не знаю. А ты бы поверила?

Девушка поразмыслила.

— Думаю, меня пришлось бы долго убеждать, — призналась она. — Но мне кажется, у мистера Заилля нет оснований нам вредить. Похоже, он не из таких людей. Ведет себя как джентльмен, по принципу «живи и давай жить другим». Не сует свой нос в чужие дела. Но если даже сунет, мы сами в этом виноваты. Все было неправильно с самого начала. Зачем я переоделась? — Думая об этом, она все больше расстраивалась. — Почему мы не могли путешествовать просто как муж и жена? В крайнем случае изменили бы имена и фамилии, но этот обман… — Она огорченно покачала головой. — Нечто подобное должно было рано или поздно произойти.

— Я же тебе говорил, — сказал Хоули. — Необходимо считаться с общественной моралью. Люди никогда не смирились бы с тем, что неженатые мужчина и женщина спят в одной каюте. Нас сторонились бы всю дорогу. А так у нас получилось очень приятное путешествие, разве нет?

— За исключением того, что мне постоянно приходится отбиваться от девицы, охотящейся за мужчинами, и стараться, чтобы меня не прибил ненароком малолетний головорез? Что ж, если не считать этого, о таком отдыхе можно только мечтать.

— Нам не удалось бы этого избежать. Вспомни об условностях.

— Ах, эти дурацкие условности, — злобно сказала Этель. — Они меня бесят.

— Тем не менее они существуют. Я ведь тебе уже говорил: как только доберемся до Канады, сможем снова называть себя своими именами и все будет хорошо. Там никого не волнует, женаты мы или нет.

Этель вздохнула.

— Это единственное, чего я хочу, — тихо произнесла она. — Просто хочу, чтобы мы были счастливы. Вместе.

— И будем, — ответил он и сел рядом с ней на кровать. — Обещаю тебе.

Они поцеловались, и Хоули долго обнимал ее, утешая, подбадривая и обещая, что с началом новой жизни кончатся все их недавние мытарства. Этель в этом сомневалась. Они приближались к берегам Канады, но оставалось еще несколько дней пути.



Примерно в двадцати футах от них, в «президентском люксе», Матье Заилль задавал взбучку своему племяннику Тому.

— Ты бестолковый мальчишка, — орал он. — Ты хоть понимаешь, что, если б меня там не было, он наверняка выбросил бы тебя за борт?

— Не выбросил бы, — униженно сказал Том, ведь над ним взяли верх. — Я вполне могу о себе позаботиться.

— Только не на дне океана.

— Я б его поборол.

— Не смеши меня. Еще минута, и он бы сбросил тебя в воду. Если б я не подошел — тебе конец. Еще одна бессмысленная смерть в твоей семье. Надеюсь, в последнее время ты не сделал ничего предосудительного?

Том поднял брови:

— Например?

— В Антверпене не осталось девиц, с которыми ты был слишком близок?

Мальчик удивленно посмотрел на дядю, не зная, почему он об этом спрашивает.

— Нет, — ответил он. — Не понимаю. О чем ты?

— Не важно, — грубо отрезал Матье, покачав головой. — Просто когда я согласился взять тебя на свое попечение, я полагал, что в тебе есть хоть какая-то доля воспитанности. И что же я вижу? Обычного хулигана, которому не удалось закадрить девчонку, и он со злости пытается перерезать глотку парню, сумевшему это сделать.

— Послушай меня, дядя Матье, — сказал мальчик. — Я должен тебе кое-кто рассказать.

— Я знаю все, что мне необходимо знать, уверяю тебя, — закричал тот. — И обещаю тебе, Том, если ты будешь вести себя так и в Канаде, я моментально тебя укорочу. У меня есть собственная жизнь, и я не позволю никому из вас, Дюмарке, меня отвлекать, ты слышишь? Я уже не в том возрасте, чтобы наблюдать подобные спектакли.

— Да, слышу, — спокойно ответил Том. — Но, пожалуйста, послушай меня одну минутку. Я должен тебе кое-то сказать.

— Что? Что у тебя еще?

Том подумал минуту и облизнул губы, не зная, как выразиться, чтобы не выглядеть сумасшедшим.

— Этот Эдмунд, — сказал он. — Он какой-то странный.

— Странный? Что ты имеешь в виду?

— У него… Как бы это объяснить. Кажется, у него нет того, что есть у всех остальных.

Матье уставился на него, задумавшись: неужели его племянник пришел к тому же открытию, которое сам он сделал несколько дней назад? Если да, это поразительно.

— В смысле? — спросил он.

— У него нет яиц! — закричал Том, вскочив. — Клянусь. Я знаю, это звучит дико, но у него между ногами вообще ничего нет!

— Послушай меня, Том, — сказал Матье, крепко взяв его за плечо. — Людей, без приглашения сующих нос другим людям между ног, нередко подстерегают неприятные сюрпризы. Очень невежливо так поступать.

— Я не шучу, дядя Матье.

— Я знаю. Но ты можешь ошибаться.

— Я уверен.

Матье поразмыслил.

— Что ж, раз уж так случилось, я тоже в этом уверен, — наконец тихо сказал он. — Я выяснил это несколько дней назад.

— Ты?

— Да. Просто не хотел никому говорить.

— И что же с ним стряслось? Отрезали?

Матье рассмеялся.

— Нет, дурачок, — сказал он. — Никто их не отрезал. Просто у него их никогда и не было.

Том нахмурился. Он не понимал.

— Как же у него могло не быть…

— Он — на самом деле не «он», — сказал Матье, — а она. Эдмунд Робинсон — вовсе не юноша. Твой соперник в любви к Виктории Дрейк — другая девушка.

Том широко открыл глаза, и у него отвисла челюсть. Он с удивлением почувствовал, что возбудился: в памяти снова всплыл сегодняшний поцелуй Виктории и Эдмунда.

— Ты шутишь, — наконец сказал Том. Матье покачал головой. — Но зачем? — спросил мальчик. — Зачем кому-то…

— Не знаю, — ответил его дядя. — Но между этим двумя происходит нечто странное — я сам еще толком не разобрался. Но разберусь — уверяю тебя. А покамест ты должен пообещать мне, что никому об этом не расскажешь.

— Конечно, обещаю, — сказал Том, весело потирая руки. — Буду нем как рыба.

16. УБИЙЦА

Лондон: 31 января 1910 года

Вечером 31 января 1910 года Кора Криппен в последний раз оделась и печально посмотрела на свое отражение в зеркале. Это платье она носила больше двух лет — подарок от Хоули на ее тридцатипятилетие, и тогда оно ей очень нравилось, но теперь казалось старомодным и приевшимся. «Почему я все время должна носить одни и те же вещи? — спросила она себя. — Почему Хоули не может обеспечивать меня так же, как другие мужья?» Это всегда было ее больным местом, несмотря на то, что сама она обладала значительными сбережениями. Тем не менее Кора попросту не желала тратить эти деньги на себя, предпочитая взамен ублажать своих знатных друзей. Она считала, что за необходимые ей вещи должен платить Хоули. Кора была убеждена: Луиза Смитсон обратит внимание на то, что именно это платье она часто носила раньше, и станет ее за это презирать. Кора нередко слышала, как ее подруга отпускала нелестные замечания за спиной других женщин, когда они в очередной раз появлялись в одном и том же наряде, и вместе с ней глумилась над ними. Хотя в глубине души чувствовала, что стоит выше Луизы во всех отношениях, — ей, например, никогда не приходилось работать за стойкой пивной, — она не могла поспорить с тем, что Луиза вышла замуж за аристократа, тогда как ее собственный муж — лишь дантист на полставки да обычный приказчик.

Недавно ее дружба с Луизой дала трещину, и Кора сознавала, что подруга все больше оттесняет ее за пределы своего светского круга. Многие женщины стали считать ее грубой и жеманной, смотрели на нее с презрением, давая понять, что разочарованы ее упорной неспособностью к развитию. Конечно, Кора сама навлекла на себя эти упреки своим поведением в последнее время. Две недели назад она присутствовала на сольном концерте известного пианиста Леопольда Годовского[38] в Гильдии поклонниц мюзик-холла: выпив слишком много вина, она уснула во время выступления и начала так шумно храпеть, что одна из пожилых дам ткнула ее в спину пальцем, унизанным драгоценностями, и громко на нее шикнула. Через неделю после этого, на одной из регулярных вечеринок с коктейлями, Кора снова напилась и стала заигрывать с молодым официантом, который в конце концов, был вынужден ей сообщить перед всей толпой, что недавно женился и вовсе не нуждается в ее знаках внимания; все почувствовали стыд за Кору и в то же время восхитились официантом.

С тех пор приглашения на чаепития пошли на убыль, а ее присутствие на собраниях Гильдии стало вызывать все большую неловкость. Кора знала, что у Николаса Смитсона скоро день рождения, и прекрасно понимала, что на праздничный ужин ее не пригласят. Если не проявить осторожность, ее могут и вообще исключить из Гильдии поклонниц мюзик-холла, и что она тогда будет делать? Сидеть дома с Хоули — что ж еще!

После этих событий она пригласила Смитсонов на бридж, несмотря на то, что не горела желанием провести еще один вечер с ними наедине. Поскольку миссис Луиза Смитсон была ее поручительницей при вступлении в Гильдию поклонниц мюзик-холла, теперь Кора должна была вновь продемонстрировать ей примерное поведение — поэтому и пригласила сегодня на Хиллдроп-креснт.

— Такая неприятная пара, — пожаловался Николас, когда они подходили к дому. — Каждый раз, когда мы с ними встречаемся, у них все кончается ссорой. Очень неловко.

— Увы, дорогой, — согласилась миссис Луиза Смитсон. — Но этой женщине просто нельзя отказать. Она так настойчива. Между нами говоря, думаю, ее очень скоро вытеснят из нашей компании.

— Правда?

— Да, — кивнула она. — Только никому об этом не говори. Я побеседовала с Маргарет Нэш и еще кое с кем, и нам кажется, она чересчур груба.

— Но ведь именно ты пригласила ее в ваше общество, дорогая. Сама во всем виновата.

— Я пригласила ее, полагая, что она действительно что-то собой представляет. У нее было так много нелепых претензий. Но я просчиталась. Эта женщина, несомненно, сумасшедшая. У нее мания величия — величия, которого ей никогда не достичь. Например, этот бред о ее певческих способностях. Она вот-вот должна стать мировой звездой, но когда это произойдет? Никогда. Это смешно. Однажды она сказала мне, что будет петь в Букингемском дворце перед королевой. Чистой воды блеф. Нет, боюсь, пришло время выбросить Кору Криппен и ее туповатого мужа из нашей жизни навсегда. Обещаю, что это будет последний вечер.

— Так почему же мы идем к ним сегодня? — раздраженно спросил Николас. — Почему новая политика не могла вступить в силу вчера?

— Потому что это требует времени, Николас. Раньше мы уже исключали из Гильдии — двух женщин, причем за такое же скверное поведение. Но мы, конечно, не можем просто выгнать кого-нибудь безо всякой причины. Нужно действовать внушением. Ведь я могу быть гораздо хитрее, чем ты думаешь. Для начала не позову ее на твой день рождения на следующей неделе, о котором ей хорошо известно, а ведь она жаждала получить приглашение. Если быть честной до конца, мне кажется, для этого и затеян сегодняшний званый вечер. Она надеется, что я отвечу взаимностью, но я этого не сделаю. Чего доброго, она опять напьется и попытается соблазнить Альфреда.

— Дорогая, он вещь еще ребенок.

— Николас, ты не слышал историй, которые известны мне, — возразила она с многозначительным видом. — Просто понаблюдай. Она весь вечер будет лезть из кожи вон, только бы снова оказаться на хорошем счету.

Супруг кивнул. Его не очень-то волновало, придет ли она к нему на день рождения. К чарам большинства подруг своей жены он оставался равнодушен, и ему было неинтересно с ними общаться. Если они есть — хорошо, если же их нет — тоже неплохо. В любом случае он разговаривал обычно только с мужьями. А Хоули Криппена трудно было назвать приятным собеседником. Этот чертов кретин и рта не раскроет, если ему не задать прямой вопрос, и даже в этом случае его всегда затыкает жена. У Николаса не укладывалось в голове, как мужчина может позволять, чтобы им так помыкали.

— Не сутулься при ходьбе, Николас, — проворчала Луиза. — Если не будешь следить за собой, у тебя вырастет горб.

— Кора, как приятно тебя видеть, — сказала Луиза, войдя в дом, и поцеловала ее в щеку. Мельком взглянув на платье Коры, она подняла брови, но промолчала, однако хозяйка поймала ее взгляд и снова мысленно прокляла мужа за то, что не купил ей новый наряд.

— Луиза, — сказала она. — Николас. Я так рада, что вы смогли прийти. Мы с Хоули как раз говорили, что мы стали так редко встречаться.

— Правда? — переспросила Луиза, взглянув на Хоули, который предпочел ни подтверждать, ни отрицать это заявление. — Наверно, мы все так заняты.

Кора забрала у них пальто, и они прошли в гостиную, где были расставлены кое-какие закуски и напитки. Все уселись за бридж, но карты просто служили предлогом дня разговора, который не клеился с самого начала.

— А где тот симпатичный мальчик, который с вами жил? — спросила Луиза. — Как же его звали? Ваш жилец?

— Алек Хит, — тихо ответил Хоули, не отрывая взгляд от карт.

— Да, он самый. Что с ним случилось? Съехал?

— Он уехал в Мексику, — объяснила Кора. — Эндрю Нэш дал ему там работу.

— Не может быть! — удивленно воскликнула Луиза. — Даже не знала, что они знакомы.

— На самом деле они знакомы не были, — сказала Кора. — Виделись здесь один-единственный раз и разговорились о тамошнем заводе Эндрю, а через пару дней Алек пошел к нему и предложил свои услуги. Очевидно, они между собой поладили, поскольку, не успела я оглянуться, он упаковал чемоданы и уехал. С тех пор мы его не видели и не слышали, правда, Хоули?

— Да, — подтвердил муж. Естественно, он обрадовался, когда Алек покинул Хиллдроп-креснт: хотя жилец соблазнил его жену, Хоули был бессилен противостоять ему и никогда не затрагивал этот вопрос с Корой. Несмотря на то что между Хоули и Корой больше не было никакой близости, он не мог вынести мысль о том, что жена спит с другим. Его унижение еще больше усугублялось тем, что ему наставил рога простой мальчишка. Впрочем, сама Кора этого не стыдилась. Она даже не пыталась объясниться или попросить прощения. В действительности она вспоминала о днях, проведенных с Алеком Хитом, как о самых приятных минутах своей жизни.

— Он очень помогал нам по дому, — произнесла Кора, не желая закрывать тему и радуясь, что та, вероятно, чрезвычайно раздражала Хоули. — Он всегда готов был меня выручить, если я в чем-нибудь нуждалась.

— Еще бы.

— Он был моложе и, естественно, мог справиться с вещами, которые не под силу Хоули. Верно, дорогой? — Он бросил на нее презрительный взгляд, но Кора любила doubles entendres[39] и еще не собиралась заканчивать. — Он заботился о вещах, на которые мы годами не обращали внимания. Так сказать, выгребал залежи паутины. Должна признаться, я по нему скучаю.

— Мое общество гораздо меньше воодушевляет жену, нежели общество ее молодых друзей, — тихо сказал Хоули.

Николас Смитсон неловко заерзал на стуле: началось. Он наблюдал это уже несколько раз. Как только Хоули вмешивался в разговор, жена получала carte blanche[40] для нападок.

— Прости, но мне трудно возбудиться от удаления коренного зуба, — сказала она, не глядя на мужа и напряженно улыбаясь Смитсонам. — Понимаете, я вынуждена все это выслушивать, когда он вечером возвращается домой. Подробные отчеты о состоянии зубов половины жителей Лондона. Он такой романтик. Стоит ли удивляться, что у нас никогда не было детей?

— Пару лет назад у меня тоже были проблемы с зубами, — сказал Николас, пытаясь увести разговор в сторону, чтобы хозяева перестали друг друга оскорблять. — Проще всего оказалось вырвать все и вставить искусственную челюсть. С тех пор я о них и думать забыл, правда, Луиза? Конечно, тогда пришлось помучиться, но с тех пор — ни единого приступа острой боли.

— Николас, — спокойно сказала Луиза, положив ладонь ему на руку. — Право же, не думаю, что Криппенам это интересно.

— Правда? — спросил он, удивленно переводя взгляд с одного собеседника на другого, словно только сейчас вспомнил о правилах этикета. — Извините, — добавил он, заметив раздраженный взгляд жены. — Наш брат, — сказал он Хоули, заговорщически на него посмотрев, — всегда говорит невпопад, верно?

— Хоули уж точно, — сказала Кора. — Он никчемный. Хуже. — Она сказала это с застывшей на лице улыбкой, словно отпустила потрясающую шутку, только вот никто не засмеялся.

Николас кашлянул, чтобы прервать молчание.

— Я думала, Алек увяжется за той коротышкой, что была здесь в прошлый раз, — сказала Луиза. — Кажется, она ему приглянулась.

— Какая коротышка?

— Девушка, что работает с Хоули. Серая мышка. С уродливым шрамом над верхней губой. Как ее звали?

— Этель — порядочная, достойная девушка, — глухим голосом сказал Хоули. — Очень сомневаюсь, что ее заинтересовал бы такой парень, как Алек Хит.

— Мой муж взял это несчастное создание под свое крыло, — с досадой произнесла Кора. — Наверное, думает, что выглядит добрым и великодушным, общаясь с подобным ничтожеством. Знаете, он даже предложил принять ее в нашу Гильдию поклонниц мюзик-холла.

— О нет, не думаю, — быстро сказала Луиза, не желая давать рекомендацию еще одной простолюдинке. Ей и так уже приходилось извиняться за Кору.

— Но почему же нет? — обиженно спросил Хоули. — Разве она не украсила бы собой любое общество?

— Просто мне кажется, она не из тех женщин, что нам нужны, — ответила Луиза, не желая поддаваться запугиваниям. — А мы, вероятно, не подходим ей.

— Она не нашего круга, Хоули, — сказала Кора.

Луиза облизнула губы и почувствовала, что выдалась редкая возможность:

— Конечно, если ты так настаиваешь, Кора, возможно, вы с ней могли бы организовать собственный филиал. Если хочешь — новое общество.

— Но я вовсе не настаиваю. И полностью с тобой согласна. Как я уже сказала, она не нашего круга.

— Безусловно, не нашего, — подтвердила Луиза. — Ясно, что я не смогла бы представить ее своему деверю — лорду Смитсону.

— Луиза, — одернул ее Николас, понимая, куда она клонит.

— Но я ведь тоже не знакома с лордом Смитсоном, — напомнила Кора.

— И впрямь не знакома.

— А мы с Этель Ле-Нев принадлежим к разным сословиям.

Луиза кивнула и минуту помолчала.

— Конечно, она работает с твоим мужем, — наконец сказала она. — Они занимают одинаковое положение в обществе. Это означает, что, принимая все во внимание, ты можешь относиться к ней немного снисходительно.

Кора почувствовала, как от лица отхлынула кровь. Хотя она прекрасно сознавала, что члены Гильдии поклонниц мюзик-холла относятся к ней все более холодно, она понятия не имела, зачем Луиза намеренно ее провоцирует. Конечно, в последнее время Кора вела себя скверно, но все потому, что слишком увлекалась вином: она извинилась и пообещала, что этого больше не повторится. Кора взглянула на Николаса, который мгновенно уставился в карты, а затем на Хоули. Луиза и сама слегка удивилась, что начала говорить так вызывающе уже в самом начале вечера. Не успела она опомниться, как эти слова уже слетели с губ.

— Ты ничего не хочешь сказать? — спросила Кора через минуту, уставившись на Хоули, словно причиной этого оскорбления был он: из-за его дружбы с Этель Ле-Нев она именно так и считала. — Не собираешься меня защитить?

— Конечно, собираюсь, — твердо ответил он, подавшись вперед и ткнув пальцем в Луизу. — Я думаю, с вашей стороны, Луиза, это очень несправедливо. Простите. Я понимаю, что вы — гостья, но я должен это сказать.

— Вот, — самоуверенно сказала довольная им Кора.

— Нельзя называть Этель Ле-Нев простолюдинкой. К вашему сведению, она образованная, интеллигентная, умная и чрезвычайно привлекательная юная леди.

— Этель Ле-Нев? — возмущенно закричала Кора. — Этель Ле-Нев? Так ты защищаешь ее? А как же я?

— Ну право же, Кора, — сказала Луиза, негромко засмеявшись. — Не стоит так расстраиваться. Я не хотела тебя оскорбить. Наверно, ты просто превратно истолковала мои слова.

— Ну и что же ты хотела в действительности сказать? — спросила она. — Мне трудно не чувствовать себя оскорбленной, когда ты упоминаешь меня в одном ряду с этой простушкой. Кроме того, ты намекаешь, что я не заслуживаю знакомства с твоей драгоценной семьей. И кроме того, теперь я тоже могу тебе сказать: я чувствую, что меня перестали пускать на светские приемы.

— Какие еще светские приемы?

— День рождения Николаса. Я до сих пор не получила приглашения, и мне достоверно известно, что многие другие дамы туда идут.

— Это скромный ужин, — возразила Кора, с готовностью давая ей повод себя скомпрометировать. — Только для членов семьи и близких друзей.

— А кто же я в таком случае? — заверещала Кора.

— Очень близкая подруга, — сказала Луиза, немного смягчившись при виде ее истерики. — И конечно, ты должна прийти. Мы будем очень рады тебя видеть. Вас обоих.

Николас согласился, хотя внутренне вздохнул.

Похоже, это немного успокоило Кору, и они продолжили играть в карты, однако настроение было испорчено, и между ними воцарилась гнетущая тишина.

Наконец, Кора подумала, что все и так потеряно, в ней закипела обида, и она заговорила с жаром.

— Конечно, вам неловко вовсе не из-за меня, — сказала она, как только алкоголь снова ударил ей в голову. — Все дело в Хоули. От него-то вы и хотите избавиться. Он всем нам мешает. Разумеется, мне не нужно брать его с собой. Если хотите, я могла бы оставить его дома.

— Кора! — обиженно воскликнул Хоули.

— Нет уж, я договорю до конца. Я слишком долго терпела, когда такие, как ты, мешают жить, — заворчала она на него, — никчемный межеумок без единой капли достоинства. Не удивительно, что я не могу ничего добиться в жизни, когда на шее постоянно висишь ты, пригибая меня к земле, словно альбатрос.[41]

— Кора, прошу тебя. У нас гости…

— Они знают, что я права, — завизжала та, ища у них взглядом поддержки, которой так и не добилась: чета Смитсонов сидела неподвижно, с каменными лицами. — Ведь я в этом положении из-за тебя. Моя карьера страдала оттого, что ты никогда меня не поддерживал. И знаете, почему ушел Алек, знаете? — спросила она и, обернувшись, уставилась на Луизу. — Он ушел, потому что устал слушать, как Хоули денно и нощно ноет. Он любил меня. Мы занимались любовью ночи напролет, после того как Хоули ложился спать.

— Кора!

— Это правда, — сказала она, язык у нее уже начинал заплетаться. — Ты знаешь, что это правда, но просто не хочешь посмотреть ей в лицо. — Она захихикала и наклонилась к Луизе. — Знаешь, однажды он нас застукал, — сказала она, подмигнув ей. — Стоял в дверях, пока Алек меня имел, и просто наблюдал. Наверно, у него и тогда не встал. Из него даже извращенец не получился.

— По-моему, нам пора, Николас, — резко сказала Луиза, вставая. — Пожалуйста, принеси мое пальто.

— Нет, вам нужно остаться, — сказала Кора, воззрившись на нее с таким видом, будто не понимала, с какой стати ей вздумалось идти домой. — Уйти должен ты, Хоули. Давай — убирайся. Луиза, Николас, вы оба должны остаться. Обещаю, что Хоули больше не будет портить нам вечер.

— Мы уже уходим, Кора, — произнесла Луиза. — И мне кажется, неприлично так вести себя перед уважаемыми людьми. Я никогда в жизни не слышала таких непристойностей.

— Да мне плевать, что ты обо мне думаешь, шалава, выскочка, — крикнула Кора, сменив тактику. — Ради бога, я ведь прекрасно помню, как ты разносила кружки в «Петухе и трех бубенцах» и спускала трусы перед каждым, у кого была хоть пара шиллингов в кармане.

— Николас! Пальто! Сейчас же!

— Правильно. Убегай. Все вы убегаете от правды. Убирайтесь все отсюда, вон к чертовой матери, все, — орала она.

Смитсоны рывком открыли входную дверь и выскочили на улицу: Луиза подталкивала Николаса, чтобы он скорее спускался по ступенькам.

— И можешь забыть о членстве в Гильдии, — сказала Луиза, встав на улице и пытаясь надеть пальто: она по ошибке сунула правую руку в левый рукав и теперь оказалась в замешательстве. — Считай, что ты его лишилась.

— Давай, старая шалава, — орала Кора. — Наверно, где-нибудь в канаве валяется старый алкаш, готовый ради тебя раскошелиться. Сможешь заработать на извозчика, чтоб доехать до дому.

Вернувшись в гостиную, она вытерла с подбородка слюну и заметила мужа, который явственно дрожал.

— Ну и что ты здесь до сих пор делаешь? — спросила она и, подойдя к нему, сильно ударила по голове. — Давай. Убирайся! Вон! — Она била его кулаками, пока не вытолкала через входную дверь на улицу, и он в страхе на нее оглянулся. — И больше не возвращайся, — прокричала она. — С тобой у меня все кончено.

Кора захлопнула дверь и рухнула на пол. Она ненавидела свою жизнь. Ненавидела своего мужа. Ненавидела Лондон. Но теперь все изменится. Наверно, она потеряла всех своих подруг. Но это не важно. Она решила, что завтра же утром встанет, упакует чемоданы и уйдет от Хоули навсегда. Уедет из Лондона и найдет место, где ее таланты оценят наконец по достоинству. Она поднялась по лестнице и легла в кровать: долго не могла уснуть, содрогаясь от злости.

Кора поставила рядом с кроватью стакан воды, потому что всегда просыпалась посреди ночи от жажды. Она еще не знала, что до утра не доживет.



В три часа ночи над Лондоном моросил мелкий дождик, и он надел те самые пальто и шляпу, которые были на нем в день покупки яда. Впоследствии он докупил еще к своему наряду перчатки — на тот случай, если этот момент когда-нибудь наступит: по правде говоря, ему не верилось, что он совершит это сейчас. Когда он поначалу все планировал, это казалось странной, хоть и неизбежной затеей, но действительно довести дело до конца — нечто совершенно другое. Пока момент не настал, он даже в себе сомневался. Но его мысли опережали действия. Слишком много всего произошло, чтобы он мог передумать. Все зашло слишком далеко. Избиения, крики, унижения. К тому же, впервые встретив настоящую любовь, он не хотел теперь ее потерять. Но разве они могли быть вместе, пока у них на пути стояла эта женщина? Выход оставался один. Нужно от нее избавиться.

Когда он медленно шел к Хиллдроп-креснт, 39, в его внешности было нечто такое, что даже поздние собаки на улице переставали лаять и замирали, наблюдая за ним, словно своим поведением он предостерегал их: лучше его не сердить. Он решился — в этом не было сомнений. Ощупал карманы: в левом лежал пузырек и носовой платок, в правом — три массивных, острых ножа для завершения работы. Сердце в груди билось часто, но ему почему-то было не страшно. Несмотря на религиозное воспитание, он не боялся бога и не тревожился о воздаянии. Кора Криппен, рассуждал он, была дьяволом во плоти, и ей незачем оставаться на земле. От ее смерти зависело счастье двух людей. При жизни она приносила окружающим лишь горе и страдания. Поэтому, сживая ее со свету, он, несомненно, совершал полезное деяние.

Он лишь ненадолго остановился у дома, чтобы проверить, во всех ли комнатах погашен свет. Ключи он уже держал в руке и вначале вставил в замок не тот, подергал его, но затем нашел нужный и открыл дверь. Минуту подержал ее приоткрытой, не заходя внутрь и прислушиваясь, не доносятся ли какие-нибудь звуки, но тишина стояла мертвая; он шагнул в дом и осторожно закрыл за собой дверь. Он собирался снять пальто и повесить его в прихожей — все же это могло занять некоторое время, — но передумал. Чем меньше сейчас производить шума, тем лучше.

Он медленно поднялся по ступенькам, слыша при этом собственное дыхание и опасаясь, что разбудит весь дом, и остановился у двери спальни. Вынув из кармана пузырек, снял крышку и, стараясь глубоко не дышать, твердо сжал его в руке. Затем, опустив ладонь в перчатке на ручку двери, медленно ее открыл и остановился во мраке, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте, и пристально глядя на человека в комнате.

Кора лежала в постели: простыни сбились, обнажив верхнюю часть тела; она металась, вертелась и что-то бормотала во сне. После разыгравшейся перед этим драмы она долго не могла уснуть, отключилась лишь полчаса назад и теперь беспокойно дремала.

Сквозь щель между шторами в спальню проникала узкая полоска лунного света, упираясь своим изгибом в призрачно-бледную кожу на правом локте Коры. Вот он — последний момент, когда еще можно развернуться и передумать. Подкравшись поближе, он увидел рядом с кроватью стакан воды — наполовину пустой — и вылил туда все содержимое пузырька. Поставив стакан обратно на тумбочку, он вернулся к двери и громко кашлянул, чтобы ее разбудить.

Она медленно открыла глаза, протерла их, а затем приподнялась в кровати и, сощурившись, посмотрела на фигуру в дверном проеме.

— Хоули? — сонно спросила она. — Это ты? — В ответ он лишь заворчал, прочищая горло и, прежде чем она успела сосредоточить на нем взгляд, пошел прочь, скрывшись на лестничной площадке. — Не шуми так, идиот, — проворчала она в последний раз. — Я пытаюсь заснуть.

Перед тем как снова опуститься на подушки, она потянулась за стаканом и залпом его осушила. Он услышал, как она внезапно стала хватать воздух ртом, — прерывистые звуки, бессильные попытки вздохнуть, — и вернулся в спальню, а она от боли вцепилась ногтями себе в горло. Ее глаза расширились, когда она увидела, что он стоит над ней, и затрясла головой, изумленная и смущенная его присутствием, а жизнь тем временем медленно из нее уходила. Он бесстрастно наблюдал за тем, как она упала на подушки, еще пару раз судорожно глотнула воздух и затем замерла с раскрытыми глазами, уставившись в потолок, а из уголка рта на правую щеку потекла тонкая струйка воды. Он открыл рот, пораженный тем, что все действительно кончено, — она наконец умерла, — и почувствовал у себя внутри огромную силу. Волнуясь и удивляясь своей смелости, наклонился, сделав глубокий вдох, засунул руки под тело и поднял его.

Кора оказалась тяжелее, чем он себе представлял, и он с большим трудом снес ее по лестнице. Ему не раз хотелось выронить ее и посмотреть, как она покатится вниз и, возможно, свернет себе шею: в какой-то момент он даже собрался ее сбросить. Ведь она все равно уже умерла, и ей больше нельзя причинить вреда. Однако передумал, вспомнив, что шум падающего тела может разбудить соседей, которые, чего доброго, придут на разведку. Лестница была узкая, и, добравшись до нижнего этажа, он весь обливался потом — пришлось аккуратно положить ее на пол, чтобы перевести дыхание.

Шагнув к двери подвала, он открыл ее и заглянул вниз, отыскивая выключатель единственной лампочки, освещавшей спуск. Света она давала немного, и поэтому он нашел в гостиной несколько свечей, принес их вниз и, расставив в дальней части подвала, зажег: образовался круг света в той точке, где он собирался работать. Вернувшись на первый этаж, снова поднял Кору, с трудом преодолел каменные ступени, ведущие в подвал, чувствуя, как мышцы рук стонут от боли, и, наконец, добрался до нужного места. Свалил ее тело в углу и на минуту застыл, переводя дух.

Сняв куртку, перчатки и шляпу, он достал из кармана небольшую стамеску и, пользуясь ею как рычагом, начал поднимать каменные плиты. Под ними был слой песка, а дальше — решетка из деревянных планок, покрывавшая цементный фундамент. Однако в промежутке оставалось пустое пространство — около трех дюймов. Он поднял несколько плит, пока не решил, что места достаточно, и затем вернулся к телу Коры Криппен.

Он положил ее плашмя на очищенную площадку и задумался, с чего начать. Его и самого удивило, что он вовсе не испытывал отвращения — лишь настойчивое желание. Вынув из кармана несколько ножей, разложил их на полу. При этом ему показалось, что у нее изо рта послышался слабый ропот, и он испуганно уставился на нее. Померещилось? Похоже, ее губы шевелились и что-то шептали, поэтому он, не задумываясь, схватил самый острый нож и перерезал ей горло, с удивлением наблюдая, как открылась чистая рана, которая затем внезапно наполнилась кровью, стекающей по обе стороны шеи. Из гортани донеслось чмоканье — очевидно, это была последняя, отчаянная попытка вдохнуть, но вскоре все кончилось. Он не трогал ее несколько минут, пока из горла не стекла вся кровь, а затем приступил к задаче, которой боялся больше всего, — неизбежному и единственному способу раз и навсегда избавиться от тела.

С другого конца подвала он принес стопки газет и поставил их наготове немного в стороне от трупа, чтобы заворачивать кошмарное содержимое, а затем принялся ампутировать ей руки и ноги. Это было непросто, поскольку мышцы и кости в тазобедренных и плечевых суставах оказались крепче, чем он ожидал. Требовались острые инструменты и сильные руки. Тем не менее примерно через час конечности Коры Криппен уже были сложены в кучу рядом с ее туловищем. К его удивлению, пока он отрезал первую руку, гротескность ситуации перестала его волновать, и он усердно трудился — без малейшего страха.

Следующая на очереди — голова. Горло уже было перерезано, так что он без особого труда отделил ее от тела с помощью нескольких удачных и глубоких ударов ножом в шею и покамест отложил в сторону. Место под трупом было залито кровью, но она свободно стекала сквозь щели в настиле, образуя внизу на цементе лужицу. Пол подвала был совершенно ровным, так что вся кровь собиралась там, оставляя после себя лишь слабый темно-бордовый след.

Отделив руки и ноги и разъединив локтевые и коленные суставы, он отрезал затем кисти и ступни и, завернув каждую часть тела в кусок газеты, старательно разложил на полу. Вскоре после этого осталось лишь разобраться с туловищем. Он вскрыл его крестообразно и, оттянув кожу, обнажил внутренности. С помощью ножа с зазубренным лезвием вырезал основные органы — сердце, печень, почки — и поместил их в аккуратные пакеты, которые тоже сложил под настил. Следующая — грудная клетка: ее пришлось сломать и расплющить, иначе она занимала бы слишком много места. Все, что осталось от туловища, он затем разрезал на четыре равные части, старательно завернул и закопал. Наконец, взял мешок с песком, стоявший в дальнем конце подвала, и насыпал сверху на пакеты, полностью покрыв окровавленную газету, а затем положил обратно плиты и хорошо потоптался на них, чтобы они встали на место. Через пару часов после его прихода на Хиллдроп-креснт, 39, большая часть тела Коры Криппен была надежно спрятана в подвале, выглядевшем так, словно там вообще ни к чему не прикасались.

Он задул и забрал свечи, затем выключил лампочку и закрыл подвал — наконец, запер за собой входную дверь дома.

Голову унес в сумке с собой.

— Так-то вот, — пробормотал он, шагая по улице прочь.

17. КОРАБЛИ, ЧТО РАСХОДЯТСЯ УТРОМ

Атлантический океан: среда, 27 июля 1910 года

Подсчитали, что «Лорентик» обгонит «Монтроз» в одиннадцать утра 27 июля, и все находившиеся на корабле капитана Тейлора надеялись хотя бы мельком увидеть пресловутого доктора Криппена. С той минуты, когда инспектор Уолтер Дью ступил на борт «Лорентика» четыре дня назад, внимание пассажиров захватила развертывающаяся драма, и они пришли к выводу, что погоня — несомненно, самая увлекательная часть их плавания. Однако реакция на нее отличалась в зависимости от пола, возраста и сословия. Мужчины из кают первого класса заключали пари о точном дне и времени встречи судов, ставя на кон тысячи фунтов стерлингов. Женщины предупреждали своих непослушных детей, что если будут плохо себя вести, их отправят к доктору Криппену для наказания, как только его пароход появится на горизонте. Дети же из третьего класса устраивали жуткие игры, понарошку разрезая друг друга на части и пряча куски в спасательных шлюпках. Рэчел Бейли — молодая новобрачная, совершавшая в свой медовый месяц путешествие в Канаду, где ее муж Конор должен был получить место учителя и начать новую жизнь, — проявляла к этой истории наибольший интерес и испытывала садистское наслаждение, при каждом удобном случае расспрашивая инспектора Дью.

— Это ведь вы нашли мертвое тело, правда? — спросила она с расширенными от ужаса глазами и, взяв его за руку, потащила к шезлонгу, не отпуская, чтобы не убежал.

— Конечно, — признался он. — Хотя когда я на него наткнулся, вряд ли уже можно было назвать его телом.

Девушка разинула от изумления рот и прикрыла его другой рукой. Ее невинная внешность в сочетании с настойчивым желанием узнать все кошмарные подробности преступления, совершенного доктором Криппеном, забавляли и в то же время шокировали инспектора, но сама Рэчел ему понравилась, причем гораздо больше, нежели пожилые и развращенные пассажиры, поскольку давала ему возможность почувствовать собственную важность.

— Какой же вы храбрец! Но эта бедняжка, — добавила она. — Вы полагаете, они были когда-нибудь счастливы, инспектор?

— Счастливы?

— Криппены. Я хочу сказать: они ведь поженились, значит, наверно, когда-то любили друг друга.

Он задумался.

— Два человека далеко не всегда идут по жизни вместе, — произнес он. — Хотя уверен, что в вашем случае это не так.

— Разумеется, — сказала она. — Я бы никогда не вышла замуж, если б не была влюблена. Два года назад мои родители захотели, чтобы я вышла за другого, но я наотрез отказалась. Он был сыном банкира, и отец решил, что для его бизнеса будет полезно соединить обе семьи, но я не смогла на это решиться. К тому же парень был всего пяти футов ростом, с бородавками на лице. Как за такого выйти?

— И впрямь, — подтвердил Дью, слегка улыбнувшись: он видел ее мужа — высокого, видного парня с безукоризненно чистой кожей, который вел подробный дневник о жизни на борту. — Правильно, что подождали.

— А вам не хотелось убежать? — спросила она.

— Убежать? Откуда?

— Из подвала. Когда вы ее нашли. Ведь это так отвратительно.

— Да, неприятно, — согласился Дью. — Но я опытный офицер, — пояснил он, наслаждаясь ореолом мужества, который его окружал. — Уже много лет служу в Скотланд-Ярде. И мало что способно меня теперь шокировать, милочка.

— А кровь, — спросила она. — Наверно, там все было залито кровью.

— Она почти вся впиталась в песок. Запах, конечно, тяжелый. Но право же, миссис Бейли, это не совсем подходящая тема для разговора. Сегодня ночью вы не сомкнете глаз.

— Признаться, сама мысль об этом приводит меня в шок. — Она не решилась добавить, что еще и возбуждает. — Представьте, если бы Конор вдруг устал от меня, разрезал на мелкие кусочки и закопал в подвале. Я бы никогда ему не простила.

— Уверен, что этого не произойдет, — заверил инспектор, внезапно испугавшись, что в Лондоне, а то и во всем мире начнется лавина подражаний — убийств с расчлененкой, которые ему потом придется раскрывать. — Уверен, что вы в полной безопасности.

Но девушка в этом сомневалась. Как и нескольким ее спутникам, ей все хуже спалось по мере приближения к «Монтрозу». Один мужчина, шестидесятилетний чиновник, подошел прямо к капитану и начал возражать против маршрута корабля.

— Послушайте, — сказал он, задыхаясь от сдерживаемого недовольства. — Это нехорошо. У парохода есть четко установленный маршрут, а мы изменяем его, чтобы поймать этого Криппена. Разве это правильно?

— Боюсь, у нас нет другого выбора, мистер Беллоуз, — объяснил капитан Тейлор. — Мы выполняем прямые указания Скотланд-Ярда. Да и от курса отклонились не очень далеко — совсем чуть-чуть. Мы все равно прибудем в Канаду вовремя. Даю вам слово.

— Но это же небезопасно, — продолжал он. — Мы — группа обычных пассажиров, плывущих на пароходе. От нас нельзя требовать, чтобы мы ловили сумасшедших убийц. Нас втягивают в это помимо нашей воли.

— Всего лишь одного сумасшедшего убийцу, сэр, — поправил его капитан. — К тому же он, возможно, совсем не сумасшедший.

— Но он ведь убил свою жену. Разрубил ее на мелкие клочочки и, я даже слышал, съел ее сердце.

Капитан Тейлор от удивления широко открыл глаза. Он уже привык к преувеличениям, касающимся злодеяний доктора Криппена, но слухи о каннибализме показались ему явным перебором.

— Не думаю, что он это сделал, — с сомнением сказал он. — Но если даже это правда, тем больше оснований для его поимки, вы не согласны?

— Не согласен, — настаивал Беллоуз. — Этот человек — коварный психопат. Его нужно во что бы то ни стало поймать, но мне не нравится, что эту задачу берет на себя наше судно. Вполне вероятно, что он развернется и перебьет всех нас.

— На борту «Лорентика» более тысячи шестисот человек, — сказал Тейлор. — Ему будет крайне трудно с этим справиться.

— Ловлю вас на слове, — произнес чиновник. — Вы даже не представляете, на что он способен.

— Пожалуй. Но шестнадцать сотен убитых…

— Я буду жаловаться, капитан Тейлор. И попрошу занести это в бортовой журнал.

«Видимо, начитался готических романов», — подумал Тейлор. Тем не менее он согласился выполнить просьбу пассажира, и тот ушел, невеселый, однако на время угомонившийся. Несмотря на различную степень волнения и ужаса перед грядущими событиями, никто не мог помешать «Лорентику» изменить свой нынешний курс, поэтому 27-го числа сотни пассажиров собрались на палубе и, выстроившись вдоль перил, со страхом и волнением всматривались в горизонт, стремясь первыми увидеть «Монтроз».

— Думаете, это благоразумно? — спросил капитан Тейлор инспектора, когда они стояли в штурманской рубке и, по очереди передавая друг другу бинокль, смотрели на океанскую гладь. — Если хотите, я мог бы приказать пассажирам оставаться в своих каютах.

— Это будет выглядеть подозрительно, — сказал Дью. — Тогда со стороны мы станем похожими на корабль-призрак. Нет, так они просто подумают, что наши пассажиры им машут. Из-за шума волн на «Монтрозе» вряд ли что-нибудь услышат.

— Да, — согласился капитан, — верно. И вы абсолютно уверены, что не надо спускать шлюпку, чтобы вам туда перебраться?

— Абсолютно. Дождусь, пока не подойдут к самому берегу, — сказал он. — Чем меньше мы будем пока беспокоить «Монтроз», тем лучше. Не доверяю я этому Криппену. Он способен на все. Если на борту узнают, кто он, может возникнуть паника.

К Тейлору подошел матрос с кипой бумаг.

— Капитан, — сказал он, подняв ее вверх. — Пришло по Маркони за последний час. Похоже, всем газетам на свете хочется знать, что сейчас происходит. И все хотят поговорить с вами, инспектор.

Дью улыбнулся, наслаждаясь своей славой.

— Подожду, пока не обгоним их, — сказал он. — А потом, капитан, возможно, вы дадите мне оператора телеграфной связи, чтобы я отправил сообщения в газеты. Ну и, разумеется, в Скотланд-Ярд.

— Конечно, конечно, — хрипло сказал тот, а затем похлопал инспектора по плечу и показал рукой вдаль. — Смотрите, — тихо произнес он, и его неожиданно охватил страх и отвращение. — Вот он. Пароход «Монтроз».

С палубы «Лорентика» послышались приветственные возгласы, перемежаемые истерическими воплями: все больше и больше пассажиров замечали на горизонте корабль. Капитан Тейлор собрался подойти немного ближе к судну, а затем обогнать его, и дал распоряжения рулевому, какой курс взять.

— Ну что, инспектор, — сказал он, передав Дью бинокль. — По-прежнему думаете, что он на борту?

— Лучше б он там был, — сказал тот, — или мне придется сразу же броситься в океан, чтобы не возвращаться в Лондон. Иначе я стану посмешищем для всего мира.