— Нет, — ответил он. — Это, право, не мое дело. Но я по-прежнему остаюсь в недоумении, и такое положение меня не устраивает. Какой в этом смысл? Какая вам польза от этого обмана?

Мистер Робинсон на минуту задумался и решил объясниться начистоту. Познакомившись с Матье Заиллем, он с самого начала считал его достойным человеком, который не станет без надобности вмешиваться в личную жизнь других людей. Если он и мог кому-нибудь довериться, то лишь ему. Канада уже недалеко — почему бы не сказать наконец правду?

— Вы должны пообещать, что это останется между нами, — начал он.

— Я не сплетник, Джон.

— Тогда я открою вам правду. И судите меня, как вам будет угодно. Вы не ошиблись в своих предположениях. Эдмунд — вовсе не мой сын, и он не мальчик. В действительности он — девушка, на которой я собираюсь жениться при первой же возможности.

— В самом деле? — Матье заинтриговала эта романтика. — Продолжайте.

— В Лондоне я был женат, — рассказывал дальше мистер Робинсон, — на одной очень неприятной особе. Мы прожили вместе много лет, и, честно говоря, она постоянно отравляла мне жизнь. Неоднократно изменяла мне, иногда — с парнями, лишь недавно выросшими из детских штанишек, настолько она была порочна. Вдобавок к этому, она меня оскорбляла, вела себя непочтительно и отличалась скверным характером. Честно говоря, мне порой казалось, что в конце концов она меня убьет. Я не преувеличиваю и не сгущаю краски. Я действительно думаю, что такая вероятность была.

— Я полностью вам верю. Я и сам был несколько раз женат, Джон, — признался Матье. — И знаю, что дела могут обернуться худо. Я женился на одной женщине и чуть не поплатится за все свои хлопоты собственной жизнью, когда вдруг появился другой, назвавший себя ее мужем. Эта озорница забыла с ним развестись, перед тем как выйти за меня, и он намеревался меня убить.

— Я не собираюсь делать ничего подобного. Понимаете, моя жена недавно меня бросила — ушла к другому, и одновременно я влюбился с девушку, которую вы теперь знаете под именем Эдмунда Робинсона. К моему изумлению, она тоже меня полюбила. Однажды она сказала мне, что ради меня готова на все — даже пожертвует жизнью, лишь бы я был счастлив. Признаюсь, я никогда не встречал такой преданности. Во мне проснулись надежды на будущее. Мне кажется, я впервые в жизни способен обрести настоящее счастье. И поэтому, когда моя жена ушла, мы решили узаконить наши отношения и плывем теперь в Канаду, чтобы начать там новую жизнь. Естественно, мне придется подать заявление о разводе с женой, и это может занять несколько месяцев, но все это время мы не хотим расставаться ни на минуту.

— Но зачем ей переодеваться? Зачем выдавать ее за мальчика?

— Мистер Заилль, не знаю, насколько хорошо вы знакомы с обществом, к которому я принадлежу, однако неженатым мужчине и женщине никогда не позволили бы плыть на корабле в одной каюте. Все бы нас сторонились, и, на мой взгляд, это стало бы ужасным зачином нашей новой жизни. Если не считать вчерашнего случая, нам очень нравится это путешествие — оно явилось для нас чудесным стартом. Знаю, это слишком замысловатая, но при этом даже увлекательная ложь. Осталось уже недолго. Как только мы доберемся до Канады, больше не нужно будет притворяться. Мы снова сможем быть самими собою.

Матье Заилль поразмыслил и неторопливо кивнул.

— Наверное, вы знаете, что делаете, — с сомнением произнес он. — Однако мне кажется, чересчур много хлопот только ради того, чтобы не дать повода для сплетен. Но если вы чувствуете, что должны были поступить именно так, я не стану вас за это осуждать. Поверьте, в свое время я и сам совершал ради любви странные вещи. И потом за них расплачивался.

— Так вы никому не скажете? — с надеждой спросил мистер Робинсон.

Матье снова покачал головой.

— Я никому не открою ваш секрет, — сказал он. — Даю вам слово.

Мистер Робинсон улыбнулся и встал, с благодарностью пожав руку хозяина.

— После недавних событий мы решили последние пару дней плавания провести в каюте, — сказал он. — Так что, вероятно, мы с вами редко будем видеться. Кроме того, лучше, если б ваш племянник держался подальше от моей дорогой невесты, чтоб не возникло новых неприятностей.

— Конечно, — ответил Матье. — Полностью согласен. — Он открыл дверь, и мужчины снова пожали друг другу руки. — Я желаю вам всего доброго, мистер Робинсон, — сказал он. — Правда. Но помните, мнение общества о вас — ничто по сравнению с вашим чувством собственного достоинства. Когда доберетесь до Канады, настоятельно советую вам оставаться самими собой. И в этом качестве наслаждаться жизнью. А иначе какой смысл жить вообще?

— Уверяю вас, Матье, — возразил мистер Робинсон, широко улыбнувшись, — именно это мы и собираемся сделать. Наша жизнь только начинается. Впереди у нас — чудесная пора.



Этель Ле-Нев переступила через бухту размотанного каната, обошла спасательную шлюпку и оказалась в том укромном местечке, которое нашла несколько дней назад: теперь она мысленно считала себя не самой собой и даже не Эдмундом, а доктором Джеймсом Миддлтоном — человеком, которым представилась в самом начале, покупая яд. Нервно оглядевшись, она убедилась, что никто не следит: с этого места не видно было ни единого пассажира, и за ней тоже не могли наблюдать.

Она вытянула перед собой коробку для шляпы и осторожно ее встряхнула. Голова Коры Криппен, аккуратно завернутая в несколько слоев газет, лишь слегка качнулась внутри. Когда Этель держала коробку над водой, ее руки чуть-чуть дрожали. В последнюю минуту она решила не разрубать голову и не закапывать ее вместе с другими отвратительными останками: она считала, что если труп Коры когда-нибудь обнаружат, то из-за отсутствия головы не смогут с полной уверенностью установить личность. Разумеется, в Лондоне голову негде было спрятать, и Этель также опасалась, что волны Темзы выбросят ее на берег: поэтому девушка взяла ее с собой в Антверпен. Она решила, что лучше всего похоронить голову в море — в темных водах Атлантического океана, где она опустится на дно и больше никогда не всплывет на поверхность.

Этель резко разжала руки и с приглушенным вскриком выронила коробку, затаив дыхание, когда та ударилась о волны внизу, минуту поплавала, качаясь на них, а затем погрузилась под воду и скрылась из виду.

— Господи, прости, — прошептала Этель, отведя взгляд от океана под ногами и устремив его к небу, словно обращалась ко всевышнему. — Ради любви мы порой совершаем самые непростительные поступки.



Инспектор Уолтер Дью стоял на носу «Лорентика» и изумленно смотрел на происходящее впереди. У него отвисла челюсть, и он недоверчиво покачал головой: сердце застучало в груди чаще, когда он спросил себя: что же я затеял? Вдалеке, в порту Квебека, виднелись толпы народа: люди громко ликовали, и хор их голосов долетал до инспектора, несмотря на расстояние. Повсюду, насколько хватало глаз, собрались тысячи людей, и их яркие одежды казались пестрой радугой, вставшей над гаванью.

— Это уж чересчур, — сказал он, в смятении глядя на капитана Тейлора. — Откуда взялось столько народу?

— Теперь вы знаменитость, инспектор, — ответил капитан, широко ему улыбаясь. — Наверно, и я тоже, — с надеждой добавил он.

— Но я же ничего пока не совершил.

— Это не важно. Самое главное — то, что вы собираетесь совершить. Вы хотите поймать самого злонамеренного и коварного преступника, когда-либо ступавшего по земле.

Дью поднял брови.

— Не думаю, что он заслужил такую характеристику, капитан, — сказал он.

— Полностью заслужил. Женоубийца. Каннибал.

— Ради всего святого, — огорченно сказал Дью. — Ну кто распустил эти слухи? Доктор Криппен — никакой не каннибал. Какая нелепая идея.

— Разве? Тогда что же он сделал с головой?

— Головы нет, и все решили, что он ее съел, — сухо проговорил Дью. — Железная логика. Я восхищаюсь вашими детективными способностями, капитан.

— Я просто говорю то, что слышал, — возразил он, не обращая внимания на сарказм. — Можно притворяться, что дело обстоит не так, но это ничего не меняет.

Дью вздохнул. Когда корабль входил в порт, его охватили смешанные чувства, но был вынужден помахать толпам, которые настойчиво его приветствовали. С одной стороны, инспектору очень нравилось такое внимание: он усердно трудился в Скотланд-Ярде — усердно трудился всю свою жизнь — и раскрыл несколько интересных и достойных дел, но так и не получил общественного признания за свои заслуги. Теперь же здесь происходило нечто особенное: совершено неслыханное преступление, и убийца настолько завладел воображением публики, что человека, который его поймает, назовут героем, и в одночасье он станет самым известным полицейским в мире.

— Настоящий герой — не я, — признался Дью капитану Тейлору, когда они спускались по сходням к ожидавшей их полицейской машине, а толпу с обеих сторон сдерживали шеренги констеблей канадской полиции. — В действительности эта честь должна принадлежать капитану Кендаллу.

— С «Монтроза»? — удивленно спросил Тейлор, который, широко улыбаясь, помахал толпе, хоть и рассердился, что Дью такое брякнул. — С какой стати? Какое он имеет к этому отношение? — Приходилось перекрикивать публику.

— Именно капитан Кендалл первым понял, что переодетые Криппен и Этель Ле-Нев находятся на борту корабля. Далеко не каждый смог бы провести эту аналогию. Если б он не связался с нами, я не смог бы выследить преступника. Он благополучно добрался бы до Канады и исчез там навсегда. Мы бы никогда его не поймали. Все, что я сделал, — сел на корабль и дождался прихода другого. Если вдуматься, в этом нет ничего героического.

— Чепуха, — сказал Тейлор, не желая уступать лавры капитану другого судна. — Именно мы пустились в погоню. Мы рисковали жизнью и здоровьем, преследуя этого сумасшедшего. Вы и я, инспектор. И если бы я не вел «Лорентик» на полной скорости, возможно, они бы прибыли первыми и убийца бы сбежал. Я вовсе не хочу сказать, что меня следует считать героем, однако найдутся люди, которые так меня и назовут.

— В такой толпе? — скептически спросил Дью, проигнорировав похвальбу капитана. — Не думаю, что ему удалось бы сбежать. Его бы немедленно схватили.

Когда инспектор Дью сошел на берег и попозировал ордам газетных фотографов, собравшихся в порту, его отвезли в штаб-квартиру квебекской полиции, где познакомили с инспектором Альфонсом Кару — коллегой, следившим за обоими судами с самого начала погони.

— Вы сэкономили много времени, инспектор, — сказал Кару, с интересом окинув его взглядом. Последнюю неделю он с нетерпением ждал встречи со знаменитым Уолтером Дью, мечтая увидеть, как он выглядит. «Стопроцентный англичанин, — решил инспектор. — Тучный и одутловатый». — Поначалу мы не были уверены, удастся ли вам прибыть вовремя. Если б вы не успели, мы бы, конечно, арестовали этого Криппена сами.

— Теперь в этом нет необходимости, — сказал Дью, внезапно осознав, как всем хочется приписать эту поимку себе. — Однако мне нужно как можно скорее связаться с капитаном Кендаллом. Далеко он сейчас?

Кару справился с папкой на письменном столе и провел пальцем вдоль столбика цифр.

— Меньше суток ходу, — ответил он. — Сейчас четыре часа дня. «Монтроз» прибудет завтра к трем.

— Хорошо, — сказал Дью. — Тогда я должен немедленно отправить капитану Кендаллу депешу.

— Конечно.

— Сказать, чтобы он сделал полную остановку завтра в полдень, за три часа до прибытия в Квебек.

— Полную остановку? — недоверчиво переспросил Кару.

— Я собираюсь подплыть к судну сам и арестовать Криппена еще до того, как он прибудет в Канаду. Мне понадобится лодка и матрос, который туда меня доставит.

Инспектор Кару нахмурился.

— Неудачная идея, — сказал он. — Я уже предупредил несколько наших газет. Фотографы вернутся сюда завтра после обеда. Они захотят запечатлеть этот момент. Лучше бы вам арестовать его на канадской земле.

— Это вам не балаган, инспектор, — раздраженно воскликнул Дью. — И что бы ни совершил этот бедняга, он не обязан участвовать в цирковом представлении газетчиков. Нет, я подплыву к «Монтрозу» и арестую его, а затем корабль сможет продолжить путь в Канаду. После этого заключенного немедленно переведут в вашу тюрьму, и он будет сидеть там до третьего августа, когда, насколько я знаю, отплывает следующий пароход в Англию.

Расстроившись, но не в силах поступить по-своему, Кару кивнул и записал распоряжения Дью на клочке бумаги, а затем передал его одному из офицеров для отправки.

— Не волнуйтесь, инспектор, — сказал Дью, почувствовав, как огорчился его коллега. — Фотографы получат свои снимки. Скажите им, чтоб приготовились, когда мы завтра днем будем сводить Криппена в наручниках с лодки. Ведь это материал на первую полосу.

— Вы встречались с ним раньше, не так ли? — спросил Кару. — С этим доктором Криппеном. — Он произнес звание таким тоном, будто ни единой минуты в него не верил.

— Дважды, — признался Дью.

— Но вы его тогда не арестовали?

— Нет — я не верил, что он мог совершить преступление.

— Вот как? Но вы ведь сами нашли труп его жены?

Дью вздохнул:

— Я пришел к нему домой еще один раз, чтобы разрешить кое-какие вопросы, и обнаружил, что доктор Криппен и мисс Ле-Нев сбежали. Поэтому я произвел обыск. Тогда-то и нашел труп. По правде говоря, это преступление сошло бы ему с рук, если б он не скрылся. Наверно, подумал, что мне что-то известно.

— Но это было не так.

— Да, — смущенно признался инспектор. — Я ничего не заподозрил.

— Не забудьте рассказать об этом ему, — со смехом посоветовал Кару. — Дурачина умрет со смеху. И все же какое у вас сложилось впечатление?

— Впечатление?

— О его характере. Что вы о нем подумали при знакомстве?

Инспектор Дью поразмыслил. Несмотря на то что ему приходилось отвечать на массу вопросов о докторе Криппене после обнаружения разъятых останков Коры, никто ни разу не поинтересовался его личным мнением о характере этого человека — ни его начальство из Скотланд-Ярда, ни репортеры, ни любопытные пассажиры «Лорентика». Всем были нужны лишь жуткие детали, кошмарные подробности.

— Он показался мне очень приятным и кротким человеком, — ответил инспектор. — Образованным, дружелюбным и вежливым. Честно говоря, я бы сказал, что он и мухи не обидит.

18. ЖИЗНЬ ПОСЛЕ КОРЫ

Лондон — Париж — Антверпен: 1 февраля — 20 июля 1910 года

1 февраля

На утро после злополучного званого вечера с мистером и миссис Смитсон Хоули спал допоздна, но проснулся не в своей кровати.

Вслед за приступом Кориной истерики, когда жена вышвырнула его из дому, он около часа бродил по улицам, не зная, что делать и куда идти, — боясь возвращаться домой, чтобы не подвергнуться новому насилию. Моросил мелкий дождик, но Хоули его не замечал, хотя Кора выгнала его из собственного дома без пальто, шляпы и зонтика. Он гулял по улицам западного Лондона, не обращая внимания на бродяг, проституток и цветочниц, которые паковали на ночь свой товар. Пивных он сторонился, поскольку не доверял алкоголю.

В конце концов, хотя он этого и не планировал, ноги сами привели его к дому Этель Ле-Нев, и он неожиданно для себя позвонил в ее дверь во втором часу ночи. Свет в прихожей зажегся лишь через пару минут, но дверь наконец все же немного приоткрылась. Этель была в домашнем халате, который крепко стягивала у шеи, выглядывая на улицу: кто бы это мог быть в столь позднее время?

— Хоули, — воскликнула она с удивлением и открыла дверь немного шире. — Что вы здесь делаете?

— Извините, — тихо ответил он, только теперь осознав, который час и что он сделал. — Не стоило мне приходить в такое время. Я вас разбудил.

— Ничего страшного, я еще не спала. Но что случилось? Вы насквозь промокли. Заходите же, входите. — Теперь она полностью раскрыла дверь и отступила в сторону, а он медленно, склонив голову, вошел в дом, весь ослабевший от смущения и унижения. — Посмотрите на себя, — пробормотала она, покачав головой. — Пойдемте наверх. Быстрее, пока соседи не проснулись.

Он отправился за ней на верхний этаж дома, унаследованный ею после смерти родителей, и, ничего не замечая вокруг, рухнул в кресло, закрыв рукой лицо. Он почувствовал, что из глаз вот-вот польются слезы жалости к себе, и не хотел, чтобы она их видела.

Ее квартира состояла из прихожей и четырех небольших комнат, где все было аккуратно расставлено по местам: спальни, кухни, ванной и уютной гостиной, в которой они сейчас сидели.

— Извините меня, — повторил он. — Разбудил вас в такой поздний час. Это непростительно. Но мне просто некуда было пойти. Пожалуй, вы — единственный друг, который у меня остался на свете.

— Хоули, я же вам сказала, что вы можете приходить ко мне в любое время. И это правда. Мы действительно друзья, так что перестаньте извиняться и расскажите мне, что произошло. Но вначале я принесу полотенце и поставлю воды для чая. Если ходить среди ночи по городу без пальто, можно ведь простудиться и умереть.

Хоули кивнул, с радостью позволив ей вести себя с ним по-матерински, и она исчезла на пару минут в спальне, а он тем временем принялся изучать обстановку. Наверное, Этель разжигала вечером огонь: угли все еще тлели, от них шло тепло, и прежде чем выйти, она поставила перед очагом решетку. На каминной доске стоял портрет бородатого мужчины с темными глазами и перепуганной женщины с убранными наверх волосами: у них был такой вид, словно они готовы друг друга убить. Хоули предположил, что это покойные родители Этель, о которых она могла сказать не так уж много хорошего. В самом деле, он слышал от нее единственный комплимент в их адрес: у них хватило приличия умереть, пока она еще молода и может насладиться самостоятельной жизнью. Повсюду на полках красовались фарфоровые заварочные чайники и декоративные тарелки — фамильные ценности, отошедшие к ней после кончины родителей. Теперь его начало знобить, и он задрожал в кресле: потирая руки, протянул их к тлеющему огню. Этель вернулась, принеся поднос с чайником и двумя чашками, а также полотенце, которым обычно сушила волосы.

— Это возмутительно, право слово, — начал он, отхлебнув чаю. — Не знаю, как я это терплю. Нужно быть умалишенной, чтобы вести себя, как она.

— Что же она сделала на сей раз?

Криппен вздохнул:

— Пригласила на ужин своих друзей. Пару, которая лично мне очень несимпатична, и я знаю, что не нравлюсь им тоже. Женщина — член Кориной Гильдии поклонниц мюзик-холла.

— Какой гильдии?

— Общества, которое она посещает, полагая, что это придает ей дополнительный вес в обществе. Женщины собираются вместе, ходят на концерты, а потом устраивают вечера, на которых сидят и обсуждают музыку за чашкой чаю.

— По-моему, ужасно скучно, — заметила Этель.

— Уверен в этом, — ответил он. — Но она всегда считала, что заслуживает большего, чем я могу ей предложить, и благодаря этим людям она добирает важности. Прежде всего, они богаты. И некоторые имеют дворянский титул, а значит, с ее точки зрения, лучше ее. Как бы то ни было, в последнее время дела у нее пошли там неважно. Думаю, она напилась и, возможно, устроила какую-то сцену. И сегодня вечером ей намекнули, что надолго она в этой гильдии не задержится.

— Неужели? — с радостью воскликнула Этель. — Наверно, это ее раздосадовало.

— Если б у нее было хоть какое-то достоинство, — сказал Хоули, сжав от злости кулак, — она бы просто подставила другую щеку и обо всем забыла. Не надо показывать этим людям, что они способны задеть ее самолюбие. Я хочу сказать: кто они, в конце концов, такие? Кучка малообразованных хищниц, которым удалось заманить в ловушку своих кретинов муженьков с наследством и загородным домиком. Но она, конечно, смотрит на них иначе. Вместо этого рассердилась не на штуку, и затем разразился форменный скандал. Не успели мы опомниться, как она оскорбила Луизу Смитсон и ее мужа, и те стремглав выбежали из дома. А через пару минут она вышвырнула и меня.

— Что же вы ей сделали? — спросила она.

— Да ничего особенного, — объяснил он, готовый рассмеяться над нелепостью ситуации. — Просто когда она не в духе, я становлюсь самой удобной мишенью. Она схватила меня за ухо, открыла дверь и вытолкнула на улицу.

— Как ребенка.

— По правде говоря, у меня до сих пор спина болит, — признался он. — Я упал на ступеньки. Теперь вот колет в боку.

Этель покачала головой и почувствовала, как внутри закипает гнев. Она никогда не встречала более мягкого и заботливого человека, чем Хоули Харви Криппен. И более гадкой мегеры, чем его жена Кора. Этель не могла понять, как можно так бесчеловечно обращаться с собственным супругом.

— Простите, Хоули, — сказала она, не в силах более сдерживать свои чувства. — Мне очень не хочется это говорить, но эта женщина — сущий дьявол. Вам не стоит с ней оставаться.

— Я знаю, знаю, — вздохнул он, готовый расплакаться. — Но… — Он пытался подыскать слова, понимая, о чем хочет сказать, но стыдясь в этом признаться. — Дело в том, Этель, что я боюсь ее.

— Вы — ее? — недоверчиво переспросила она.

— Да. Знаю, звучит нелепо, но это правда. Ее вспыльчивости, гнева — буквально всего. Не думаю, что я от природы слабый человек, но при Коре Криппен я чувствую себя ничтожеством. В ее присутствии я просто лишаюсь сил. Меня не покидает ощущение, что когда-нибудь она полностью потеряет самообладание.

Этель кивнула. Все очень скверно. Она сама нередко наблюдала то, о чем говорил Хоули. Сколько раз ее друг приходил на работу в синяках и кровоподтеках, и в тех редких случаях, когда он опаздывал, она всегда боялась самого страшного. Теперь по щекам Хоули текли слезы, и, протянув руку, она обняла его.

— Хоули, — прошептала она, поцеловав его в щеку, — вам нельзя с ней оставаться, поймите.

— Но я не могу от нее уйти. Она никогда этого не допустит, — ответил он с глухим смешком. — Если б только она ушла сама, — добавил он сквозь рыдания.

Этель протянула руку и утерла ему слезы. Он повернулся к ней, и они поцеловались.

— Я не могу к ней вернуться, — пробормотал он. — И все же придется. У меня нет выбора.

— Но только не сегодня, — тихо сказала она, снова поцеловав его. — Вам нельзя сегодня возвращаться.

— Если я вернусь сегодня, то рискую головой, — согласился он, слабо улыбнувшись над нелепостью своего положения.

— Тогда вы должны остаться здесь, — решительно сказала она. Он отпрянул и боязливо посмотрел на нее. — Вы должны остаться со мной.

— Я не могу, — сказал он. — Нехорошо вам навязываться.

— Хоули, — сказала она, крепко сжав ему руку, и пояснила, что имеет в виду: — Я хочу, чтобы вы остались. Вместе со мной.

Криппен нервно сглотнул и кивнул.

— Вы уверены? — спросил он.

— Я еще ни в чем не была так уверена, — искренне ответила она. — Вы больше не должны к ней возвращаться. Вы заслуживаете большего. Я никогда бы не обращалась с вами так, как она. Вы это знаете. Я ценила бы вас. Заботилась.

Лицо Хоули исказилось.

— Почему я не встретил вас раньше? — горько спросил он. — Зачем я вообще связался с Корой?

Этель забрала у него чашку и поставила на стол. Встав, она протянула ему руку, и он взял ее и пошел за ней в спальню, где они тихо и неторопливо впервые занялись любовью. Хоули поразило ее тело — полная противоположность Кориному. Этель была худенькой, с узкими бедрами, крошечной грудью и почти мальчишеской фигуркой; Кора же превратилась в тучную, грузную женщину, которая уже давным-давно физически его не привлекала. Она была полногрудая и соблазнительная, как шлюха, — на нее по-прежнему оборачивались на улице мужчины, но сам он к их числу не принадлежал. Пока Хоули лежал в кровати рядом с Этель, ему вновь и вновь хотелось протянуть руку и провести ладонью по этому гладкому телу. Наконец, утомленный после драки с женой, блужданий по лондонским улицам и романтической ночи с Этель, он повернулся на бок и крепко уснул, тяжело засопев: ему снилось, какой могла бы стать жизнь, если бы в ней больше не было Коры.

Этель никогда прежде не занималась любовью с мужчиной и не спала потом рядом с ним, поэтому дыхание Хоули во сне возбудило ее любопытство. Она теперь не смыкала глаз и думала только об одном. С той самой минуты, когда он пришел к ней домой в слезах, она решила, что пора довести свой план до конца, и просто ждала момента, когда Хоули уснет и можно будет незаметно уйти.

Она украдкой встала и быстро оделась: открыв гардероб, достала оттуда мужское пальто и шляпу, которые купила перед тем, как сходить в аптеку «Льюис и Бэрроуз» на Оксфорд-стрит и купить пузырек с гидробромидом гиосцина. Рецепт она выписала сама на странице из блокнота, запертого на ключ в одном из выдвижных ящиков в аптеке. «Никто не имеет права так обращаться с другим человеком, — думала она, оправдывая свои действия. — Эта женщина стоит между Хоули и моим счастьем — все очень просто».

Она осторожно закрыла дверь спальни и прошла в ванную, где в домашней аптечке хранила пузырек. Положив его в карман, достала накладные усы и приклеила их к верхней губе, прикрыв шрам, оставшийся после того, как мать ударила ее в детстве: кольцо разбило губу, и рана так и не зажила как следует. Этель взглянула на свое отражение в зеркале и поневоле улыбнулась: из нее действительно получился очень убедительный мужчина.

Дорога до Хиллдроп-креснт заняла немного времени, и, поднимаясь по лестнице в комнату Коры, Этель старалась мысленно отрешиться от происходящего: она боялась, что если будет его анализировать, то потеряет уверенность в себе и передумает. Паника охватила ее лишь раз — когда жертва, медленно проснувшись, привстала в кровати и, сощурившись, окликнула Хоули по имени. В ту минуту возврата назад уже не было, но, к счастью, женщина мгновенно выпила отравленную воду, и вскоре наступила смерть. После этого Этель снесла ее вниз и расчленила в подвале. Голову она завернула в газетные страницы и положила в шляпную картонку, которую нашла в Кориной спальне.

Перед уходом она опустила руку во внутренний карман пальто и вынула письмо, составленное неделю назад специально для этого случая, затем прислонила его к солонке, стоявшей посредине стола в гостиной. Проверив, ничего ли не забыла, она вышла на улицу и вернулась домой: спрятав мужской костюм в стенном шкафу в прихожей, а коробку для шляпы положив сверху на гардероб, сняла одежду и на рассвете снова нырнула к Хоули в кровать. К ее удивлению, простыни были не такими уж теплыми, и когда она коснулась рукой плеча Хоули, оно тоже оказалось холодным.

Он проснулся в начале десятого утра и не сразу понял, где находится. Постепенно в памяти всплыли события прошлого вечера, и он снова закрыл глаза, задумавшись: что же теперь сулит ему будущее? Быстро одевшись, он вошел в гостиную, где Этель уже заканчивала готовить завтрак.

— Доброе утро, — сказала она весело и беззаботно и, подойдя к нему, поцеловала в щеку, радуясь, что начинается их новая совместная жизнь. — Как спал?

— Как убитый.

— Я люблю тебя, — неожиданно сказала она, и у него в груди екнуло сердце. Он не мог припомнить, когда последний раз слышал подобное признание, которому действительно верил.

— Я тоже тебя люблю, — ответил он.

Они расстались час спустя, и Этель согласилась открыть лавку Маньона, пока он сходит домой переодеться. Направляясь к Хиллдроп-креснт, 39, он даже немного подпрыгивал на ходу. Чувствовал себя обновленным и полным сил человеком. Однако чем ближе подбирался к дому, тем чаще замирало сердце. Он не представлял себе, что его там ждет.

С тяжестью на душе Хоули повернул ключ в замке, но, войдя внутрь, внезапно почувствовал, что ее нет дома. Почему-то без нее здесь легче дышалось.

— Кора? — окликнул он на всякий случай, но ответа не последовало.

Это обрадовало его, и он вошел в гостиную, чтобы проверить: может, она просто вздремнула на кушетке? Но и там ее не оказалось, и он решил подняться наверх и принять ванну. Однако его внимание привлекло адресованное ему письмо на столе в гостиной, он с минуту безучастно смотрел на конверт, а затем взял и вскрыл его.


Мой дорогой Хоули (говорилось в письме),
Я решила от тебя уйти. Мне кажется, мы с тобой не можем больше жить вместе. Я встретила другого мужчину. Прости, что говорю тебе напрямик, но мы любим друг друга, и он предложил мне отправиться вместе с ним в Америку. Мы уезжаем сегодня. Пожалуйста, не пытайся со мной связаться — будет лучше, если мы просто распрощаемся и никогда больше не увидимся. Прости за все, в чем я перед тобой виновата. Ты — добрый и порядочный человек и заслуживаешь счастливой жизни, которой я никогда не смогла бы тебе обеспечить. Если представится такая возможность, воспользуйся ею без стеснения.
Твоя Кора.


Хоули открыл от изумления рот и сел, уронив письмо на пол.

— Не могу поверить, — громко сказал он, удивленно глядя на письмо, и, перечитав его еще раз, попытался собрать в кучу все те мысли, что проносились в голове. Впрочем, главным было абсолютное счастье.

3 февраля

— Николас! — окликнула миссис Луиза Смитсон мужа, который одевался наверху, готовясь к праздному деловому утру. — Иди сюда быстрее! Вот так потеха!

Она вернулась на диван, где перед этим сидела, с наслаждением попивая утренний чай, и перечитала письмо от начала до конца с растущим восторгом и удивлением. После того жуткого ужина у Криппенов несколько дней назад она разрывалась между желанием пойти к своей бывшей подруге и вырвать у нее все волосы на голове и необходимостью вести себя как леди, не поддаваясь на опасную провокацию. Ведь если Смитсоны когда-нибудь узнают, что она позорит их на людях, неприятностей наверняка не оберешься. Однако ей больше не нужно было самой принимать решение, потому что Кора взяла дело в свои руки.

Появился Николас, возившийся в галстуком, и сел напротив жены.

— Что такое? — спросил он. — Черт бы его побрал, — невнятно пробормотал он, имея в виду галстук. — Не понимаю, зачем я должен его носить.

— Письмо, — сказала она, проигнорировав насущные проблемы своего мужа. — Письмо от Коры Криппен.

— Надеюсь, с извинениями. Никогда не встречал в своей жизни столь грубого поведения. А я ведь сиживал в парламенте на местах для публики.

— Вроде того, — ответила она. — Послушай. Позволь я тебе его зачитаю.


Дорогая Луиза (пишет она),
Во-первых, позволь мне извиниться за свое отвратительное поведение в тот вечер, когда вы с мужем пришли к нам в гости на Хиллдроп-креснт. Я, безусловно, нездорова и даже на людях не могу держать себя в руках. Некоторые считают меня сумасшедшей, ненормальной мегерой, но, по-моему, это слишком сильно сказано. Возможно, я просто скверный человек, неспособный даже притворяться любезным с кем бы то ни было, включая самых достойных людей. Невзирая на это, прошу у вас обоих прощения. Хотелось бы также подчеркнуть, что мой муж Хоули нисколько в этом не виноват: никому еще не доводилось столько страдать из-за моих причуд и перепадов настроения, как этому бедняге. Я обращалась с ним постыдно. Право же, меня следует взять и высечь. Но, как бы то ни было, теперь все изменится. Основная причина, по которой я тебе пишу, — заявление о немедленном выходе из Гильдии поклонниц мюзик-холла. Я узнала о том, что один мой американский родственник — мой старый любимый дядюшка — захворал и жить ему осталось недолго. Как грустно! Он попросил меня приехать к нему в Калифорнию и поухаживать за ним оставшиеся дни. Я считаю это наказанием за свое ужасное поведение в последнее время и собираюсь отправиться в путь. К тому времени, когда ты получишь это письмо, я уже уеду в Америку и поэтому с тобой не увижусь. Однако уверяю тебя, что, как только вернусь в Лондон, заглажу свою вину перед тобой и Николасом и впредь буду относиться к моему доброму, заботливому и прекрасно чуткому мужу Хоули так, как должна была относиться всегда — с уважением и любовью. Надеюсь, что ты здорова, и с нетерпением жду новой и скорой встречи с тобой и Николасом.
Искренне твоя,
(Миссис) Кора Криппен.


Пока жена читала ему письмо, Николас перестал возиться с галстуком и изумленно уставился на нее. Он никогда раньше не слышал такой прозы и был глубоко потрясен. Оторвав взгляд от письма, Луиза повернулась к нему в точно таком же удивлении, а затем оба непроизвольно рассмеялись на добрых три минуты.

— Ой, сейчас описаюсь, — наконец вскрикнула Луиза и, чтобы перестать смеяться, вспомнила о канаве, из которой вышла.

— Она что, совсем из ума выжила? — спросил Николас. — Или начиталась любовных романов с цветистым слогом? Я бы назвал это самым странным извинением в истории.

— Недоумение вызывает даже не это, а ее внезапное превращение в преданную жену. Как она там его назвала? «Добрый, заботливый и прекрасно чуткий муж Хоули». Думаешь, она пьяная это писала?

Николас покачал головой и пожал плечами:

— Трудно сказать. В любом случае я всегда считал, что у нее не все дома. Возможно, под конец совсем до ручки дошла. Но, как ни крути, она избавила тебя от хлопот.

— Меня?

— Ну да, теперь тебе не придется официально исключать ее из вашего клуба, так ведь?

— Да, наверно, — сказала Луиза, посерьезнев. — Но все это очень странно, ты не находишь? Я даже не знала, что у нее родственники в Америке. И так быстро уехать. Она никогда не казалась мне этакой Флоренс Найтингейл.[42] И все это самобичевание. Так на нее не похоже.

— Если хочешь знать мое мнение, это к лучшему. — Николас поднялся и посмотрел в зеркало на галстук. — Отлично, — добавил он, довольный тем, что трудоемкий обряд одевания наконец позади. — Вот я и готов к сегодняшнему дню. Если понадоблюсь — я в кабинете, почитаю газетку.

— Хорошо, дорогой, — рассеянно сказала Луиза, когда он вышел из комнаты. Она села и еще раз перечитала письмо — на сей раз уже без столь бурного веселья, как прежде. Хотя Кора Криппен вновь вызвала у нее презрение, Луиза не могла избавиться от ощущения, что ситуация довольно странная. Очень немногие люди на ее памяти поступали совершенно нетипично для себя, а каждая строка послания свидетельствовала именно об этом. Прочитав корреспонденцию, Луиза обычно ее выбрасывала, однако на сей раз решила пока оставить письмо у себя.

20 февраля

Миссис Маргарет Нэш никогда не понимала, да никогда и не стремилась понять Шекспира, а ее мужу Эндрю театр казался ужасной скучищей. Однако сеньор Эдуардо дель Поко, глава мексиканской фирмы, обеспечивавшей его компанию основной рабочей силой в стране, считал себя немного литератором и специально попросил, чтобы во время отпуска в Лондоне его повели на шекспировскую постановку. Поэтому Эндрю купил четыре билета на «Сон в летнюю ночь» для своей жены, себя, а также сеньора дель Поко и его спутника — восемнадцатилетнего мускулистого юноши с тонкими, как карандаш, усами, которого звали просто Рамон. Спектакль давали в Театре Гаррика,[43] и Нэши высидели первые три акта, испытывая растущую скуку: в определенный момент Маргарет стала развлекать себя тем, что пыталась вспомнить названия городов в Англии, начинающиеся с разных букв алфавита. Она дошла до Ньюкасла и застряла на «О». Когда занавес наконец опустился и наступил антракт, Эндрю Нэш облегченно вздохнул, мечтая поскорее добраться до бара.

— Чудесная вещь, правда? — сказал он, с жаром похлопав сеньора дель Поко по спине, и стал оттеснять его к проходу. — Мы с Маргарет редко выбираемся в театр. То ли дело раньше. Я очень любил театр. И конечно, всегда был большим поклонником Шекспира. «Веронский купец», «Ричард IV», «Трагедия ошибок» — какие чудесные пьесы. Но знаете, если мы поспешим, то можем еще успеть на ужин в «Савой».

— Но это всего лишь антракт, — сказал сеньор дель Поко, сощурившись и распознав в Нэше необразованного кретина. — Осталось еще целых два акта.

— Разумеется, — через минуту ответил Эндрю, и сердце у него упало. — Я просто вас проверял. Когда смотришь такое чудесное представление, даже есть не хочется. И длинные они, эти два акта?

— Может, выпьем в перерыве, Эндрю? — предложила Маргарет Нэш, не обратив внимания на faux pas[44] супруга. — Наверху есть бар. По-моему, Рамон умирает от жажды.

— Не обращайте на него внимания, — сказал сеньор дель Поко, смерив юношу сладострастным и в то же время презрительным взглядом. — Он дешевле пыли, приставшей к ступням ящериц, которые питаются мухами в горах Сьерра-Мадре.

— Ладно, — бодро произнес Эндрю. — Тогда не ради него. Вы-то сами наверняка выпьете со мной виски?

— Конечно. Мои уста подобны листку, что тысячи лет перелетал с одной песчаной дюны на другую в пустыне Сахара: ему постоянно грезился вдалеке оазис, но никогда не удавалось туда приземлиться по милости жестоких ветров сирокко.

— Меня и самого слегка сушит, старик, — ответил Эндрю.

Четыре спутника направились в бар, довольно приветливо друг с другом болтая — все, за исключением юного Района, который не мог связать по-английски и двух слов. (Сеньор дель Поко привез его в Лондон вовсе не из-за ораторских способностей.)

— Два виски и один херес, бармен, — сказал Эндрю, прислонившись к стойке и рассеянно оглядев помещение. Театралов он недолюбливал. Они казались ему изнеженными, а он терпеть не мог женственных мужчин. Сам Эндрю сколотил капитал на строительстве, считая его занятием для настоящего мужчины — полезной и честной работой, от которой растут мускулы и банковские счета. Строительные работы, проводившиеся его фирмой в Мексике, длились уже полтора года, и за это время он успел почти удвоить свое состояние. Впрочем, шестая часть всех доходов от вложения переходила к сеньору дель Поко, который обеспечивал услуги мексиканских крестьян за малую долю их истинной стоимости, а потом тратил свои деньги на заграничные каникулы и оплату таких спутников, как бессловесный Рамон.

— Эндрю, смотри! — сказала Маргарет Нэш, легко постучав его по руке: в другом конце бара она кого-то заметила. — Взгляни туда!

— Что? — спросил он, и все трое мужчин повернулись в ту сторону, куда она показывала. — Что такое?

— По-моему, это доктор Криппен? — сказала она.

— Какой еще доктор?

— Криппен. Ну ты же помнишь его. Недавно мы провели у него кошмарный вечер. Вместе с Николасом и Луизой. Его жена постоянно ссорится с ним на людях.

— Жену, которая ссорится со своим мужем, нужно взять и повесить в центре города, чтобы люди забросали ее камнями, а сама она прокляла тот день, когда ее отец влез на кобылу — ее мать, — высказал мнение Эдуардо. — Необходимо примерно ее наказать.

— Ах да, Криппен, — произнес Эндрю, смутно его припоминая. — Ну и что из этого? Почему ты на него уставилась? — раздраженно спросил он, недовольный тем, что жена прервала его речь о проблемах современной Британии.

— Я уставилась не на него, — возразила она, защищаясь, и, повернувшись к ним, сделала шаг вперед, из-за чего они стали казаться группой заговорщиков, — а на ту, с кем он. Видишь ли, от него ушла жена. Якобы уехала в Америку ухаживать за больным родственником, но мы с Луизой Смитсон считаем, что здесь что-то нечисто. И вот он в театре с другой женщиной.

— В моей стране мужчина может иметь множество женщин, — ликующе сказал сеньор дель Поко. — Ведь их столько же, сколько звезд на небе. — По правде говоря, он уже много лет не прикасался к женщине, но не собирался в этом признаваться. — Есть лишь одна вещь, которая для мексиканского мужчины важнее женщин, — деньги. Потому что за деньги можно купить все.

— Какой позор, — сказала Маргарет, бросив украдкой еще один взгляд. — Он сопровождает женщину, ужинавшую с нами в тот вечер. Не помню ее имени — какое-то вульгарное. К тому же дурнушка. С этим отвратительным шрамом над верхней губой. Взгляни на нее — вырядилась, как невесть кто. А его жена занята сейчас таким удивительно милосердным делом. Позор. Как думаешь, мне подойти и сказать что-нибудь?

— Нет, не трогай его, — ответил Эндрю. — Если я ничего не путаю, он все равно страшный зануда.

Она ждала, сколько хватило сил, но в конце концов гнев взял над ней верх, и, несмотря на настойчивую просьбу Эндрю не трогать Криппена, она извинилась перед тремя мужчинами и быстро зашагала в тот угол залы, где Хоули и Этель ворковали, прижимаясь друг к другу: при этом он нежно поддерживал ее за локоть.

— Доктор Криппен? — сказала Маргарет, встав рядом и вытянув шею, словно индюк. — Это ведь вы?

Хоули немного ошеломленно взглянул на нее, и улыбка постепенно сошла у него с лица.

— Да, — ответил он.

— Я Маргарет Нэш, — представилась она. — Мы с мужем недавно провели у вас дивный вечер.

Хоули кивнул и подождал пару минут, но затем понял, что ничего не остается, кроме как ответить.

— Я помню, — сказал он. — Как поживаете?

— Прекрасно, — ответила она. — Мы с Эндрю обожаем театр. Ходим при каждой возможности. А вы завзятый театрал?

— Право же, нет, — возразил он, посмотрев в сторону зрительного зала. — Но в любом случае нам пора возвращаться на места.

— Погодите минуточку, — сказала она, преградив ему дорогу и взглянув на Этель. — Здравствуйте, — произнесла, притворно улыбнувшись. — Кажется, мы где-то встречались?

— Не думаю, — ответила Этель.

— Да, конечно встречались. Я помню ваше лицо. Очень хорошо помню ваш шрам. Он сильно бросается в глаза.

— Мисс Ле-Нев — моя коллега, — грубо отрезал Хоули. — Сейчас нам действительно пора вернуться на свои места.

— А какое красивое ожерелье, — сказала Маргарет и, протянув руку, крепко ухватилась за кулон с голубым сапфиром, висевший на шее Этель. Если бы она потянула сильнее, то задушила бы ее. — Но, кажется, я его уже где-то видела?

— Сомневаюсь, — произнес Хоули, отчаянно пытаясь от нее отделаться.

— Конечно видела. На Коре. И эти красивые серьги у вас в ушах. Как мило с ее стороны, что дала поносить их вам, пока сама в отъезде. Эта доброта так для нее характерна.

Она уставилась на Этель с ледяной улыбкой: верхние зубы слегка выступали над ее нижней губой. Этель тоже посмотрела ей в глаза, не собираясь ни в чем сознаваться.

— Мило, не правда ли? — сказала она. — Она очень щедрая женщина.

— И впрямь, — произнесла Маргарет, со щелчком раскрыв веер.

— Что ж, до свидания, — внезапно попрощался Хоули и, протиснувшись мимо нее, взял Этель за руку и повел обратно в зал.

Маргарет пару минут смотрела им вслед, а затем вернулась к своей компании, закипая от ярости.

— Какое бесстыдство, — заявила она, прервав беседу троих мужчин. Все они обернулись и посмотрели на нее. — Вот так нахалка.

— Что она натворила? — спросил Эндрю, с удивлением заметив, как покраснело лицо жены. Ее эмоции давно уже не достигали такого накала.

— Эта дешевка расхаживает под ручку с Хоули Криппеном, в украшениях его жены. Если хочешь знать мое мнение, это более чем странно, поскольку мне не известно ни одной женщины, которая, уезжая на любой срок, оставила бы дома свои лучшие украшения.

— На твоем месте я бы не вмешивался, — сказал Эндрю, которого не особо интересовали обстоятельства жизни других людей, если те не касались его напрямую. — Это не твое дело.

— Но я уже вмешалась, Эндрю. Кора Криппен — моя подруга. Нет, завтра утром я первым же делом все выясню, обещаю тебе.

Прозвенел звонок, возвестив о начале следующего акта, и все четверо гуськом прошли в зрительный зал, хотя лишь один из всей компании проявлял интерес к спектаклю. Однако прежде чем погасили огни, Маргарет Нэш обернулась, пытаясь разглядеть, где сидят доктор Криппен и Этель Ле-Нев, однако нигде их не заметила. Впрочем, Маргарет обратила внимание на два свободных места в нескольких рядах перед собой, не сомневаясь, что перед антрактом они были заняты.

30 марта

Они решили взять небольшой отпуск и провести вместе четыре дня в Париже — их первая возможность оставить старую жизнь позади и устремиться вперед, к счастливому будущему. Они остановились в отеле возле Триумфальной арки, и портье даже бровью не повел, когда Этель назвала ему две разные фамилии.

— Вот что значит французы, — радостно сказала она. — Подобные вещи их не волнуют. Одни лишь англичане культивируют свое ханжество с таким негодованием.

Хоули в этом сомневался: он уговаривал ее называть себя во время поездки Этель Криппен, поскольку вбил себе в голову, что каждый, узнавший правду, начнет их сторониться. Однако девушка отказалась, заявив, что не будет называть себя этой фамилией, пока не получит на нее законное право.

— Но прежде чем Кора даст мне развод, может пройти много времени, — подчеркнул он. — Для начала я должен хотя бы ее найти.

— Тогда я останусь на время Этель Ле-Нев, — сказала она. — Последние двадцать пять лет это имя неплохо мне служило, и я буду обходиться им, пока мы наконец не поженимся.

Она еще не придумала, как преодолеть это препятствие: ведь покойница вряд ли могла подписать свидетельство о разводе, но сама Этель, естественно, никогда в жизни не рассказала бы Хоули правду о том, что совершила.

Следующие несколько дней они осматривали достопримечательности. Во-первых, отправились на экскурсию к Эйфелевой башне, построенной сравнительно недавно, — о ней они читали в газетах.[45] Когда Хоули остановился внизу и посмотрел вверх, у него вдруг закружилась голова, и ему пришлось сесть на землю, зажав голову между коленями, — в позе слабости, которой он стеснялся. Они осмотрели церкви Нотр-Дам и Сакре-Кёр, и перед второй пролежали несколько часов на траве, греясь в лучах весеннего солнца. По лужайке взад и вперед бегали ребятишки, а старики с трудом взбирались по ступеням к паперти. Этель прихватила с собой закуску для пикника, и они пообедали, чувствуя себя вдалеке от той жестокости, которую оба познали в Лондоне. Поблизости на скамейке сидел старик с большим пакетом хлебных крошек. Он сидел неподвижно, как статуя, рассыпав крошки по плечам, голове и коленям, чтобы слетающиеся голуби могли угоститься прямо на нем. Он ни разу не моргнул и, казалось, не замечал любопытных взглядов других гостей.

— Хоули, — сказала Этель, когда они там сидели; поразмыслив некоторое время, она сформулировала в уме аргумент, который не должен был казаться слишком подозрительным, — у меня есть идея.

— Да?

— Насчет Коры.

Хоули тяжело вздохнул.

— Сегодня такой чудесный день, — сказал он. — Неужели мы должны сейчас о ней говорить?

— Это важно, — ответила она. — И связано с тем, что ты сказал недавно о разводе.

Хоули снова вздохнул и положил свой бутерброд обратно в пакет.

— Продолжай, — сказал он.

— Мне пришло в голову, что найти Кору в Америке будет очень трудно. Ведь она даже не сказала тебе имени этого человека, с которым сбежала, правда?

— Да.

— И у тебя нет никаких предположений, кто это?

Он отрицательно покачал головой.

— Я знал о нескольких ее изменах за все эти годы, — признался он, — и нескольких мужчин, с которыми она общалась. Но это стало для меня отчасти сюрпризом. Я не догадывался, что она с кем-то встречается. На самом деле я думал, она такая раздражительная последнее время как раз оттого, что не изменяет мне.

— Это еще больше усложняет дело, — сказала она. — Возможно, она уже вовсе и не в Калифорнии, если, конечно, действительно туда отправилась.

— Что ты хочешь этим сказать, Этель?

— Лишь то, что если мы надеемся в конце концов пожениться, это не может произойти с согласия Коры. Ты ведь ее хорошо знаешь. Неужели ты действительно думаешь: если тебе удастся связаться с ней и рассказать, что ты обрел счастье, она будет готова просто так тебя отпустить? Скорее всего, она примется ставить у тебя на пути всевозможные препоны.

Криппен кивнул.

— Все это так, — сказал он. — Но я не понимаю, каким образом…

— Мне кажется, нам нужно просто вести себя так, словно Коры больше нет.

— Как это?

— Мы могли бы сказать, что она умерла.

— Этель!

— Я не шучу, Хоули. Кому нам, право же, об этом рассказывать? Таких людей раз-два и обчелся. Семьи у нее нет. Искать ее никто не будет. Друзей — кот наплакал. Но мы ведь не хотим повторения сцен, как с этими ужасными Нэшами на прошлой неделе в театре. Всякий раз, когда мы будем появляться вместе, нам не избежать подобной грубости. Но мы ведь не можем провести всю жизнь взаперти — за дверьми Хиллдроп-креснт, 39. Да мы этого и не хотим. Мы хотим наслаждаться. Жить полной жизнью.

Хоули задумался.

— Да, так было бы легче, — согласился он. — Но как же мы это провернем?

— Все очень просто, — ответила Этель, обдумав все варианты. — Мы отправим одной из ее подруг телеграмму, где сообщим, что ты получил из Америки известие о трагической смерти Коры, но решил уехать на пару дней, чтобы смириться с утратой. Конечно, эта новость тебя очень огорчила. Потом, по возвращении, мы просто будем избегать всех ее друзей. Сможем найти себе других. Поверь мне, я вовсе не стремлюсь вступить в Гильдию поклонниц мюзик-холла.

— Но если даже мы так скажем, это ничего не изменит, — возразил он. — Мы все равно не сможем пожениться.

— Да, но ты мог бы тем временем попытаться ее найти. Если же это не удастся, что ж, тогда мы сможем сами обрубить концы. В любом случае никто не станет возражать против того, что мы вместе, если сказать, что мы оба свободны.

Хоули сомневался, но Этель настаивала. Она наклонилась к нему и взяла за руку.

— Ты любишь меня, Хоули? — спросила она.

— Ты же знаешь.

— Тогда положись на меня. Уверена, что это правильное решение. Тебе станут сочувствовать, как скорбящему вдовцу, и со временем мы сможем появляться на публике вместе. Общество это не встревожит, поскольку мы больше не будем к нему принадлежать. Мы просто заживем своей жизнью — ты и я. И никто нас не осудит.

Они еще некоторое время обсуждали этот вопрос, и Этель наконец сумела его убедить. В тот же вечер они зашли на Северный вокзал и составили телеграмму, чтобы отправить ее в Лондон, миссис Луизе Смитсон.


Трагическое известие тчк, — говорилось в ней. — Кора умерла Америке тчк Похоронена вместе больным родственником тчк Уехал Париж оправиться тчк Утрата всех нас тчк Хоули Криппен (доктор).


— Чудно, — сказала Этель, заплатив из своего кармана пару франков за отправление.

— Надеюсь на это.

— Верь мне, Хоули. Я знаю, что так будет лучше. Эти ее друзья все равно терпеть ее не могут. Они сделают вид, что сокрушаются по поводу ее кончины, а потом забудут о ней и о нас — и будут жить дальше как ни в чем не бывало.



К несчастью для Этель, Луиза Смитсон была очень подозрительной женщиной. Телеграмма ее потрясла, хоть она и не собиралась больше общаться с Корой после ее недостойного поведения пару месяцев назад. Тем не менее, Луиза немедленно обсудила этот вопрос со своей подругой Маргарет Нэш, которая рассказала ей о случайной встрече с Хоули и Этель в антракте «Сна в летнюю ночь» и об инциденте с украшениями. Луиза была из тех женщин, которые думают обо всех плохо, пока ей не докажут обратное, и решила пока не принимать телеграмму Хоули на веру: пылкое воображение подсказывало ей, что бывшая подруга попала в беду.

Мгновенно забыв о вражде, она постановила, что они (временно) останутся закадычными подругами, и собралась на следующий день сходить в Скотланд-Ярд, где впервые встретилась с Уолтером Дью и заявила этому скептически настроенному инспектору о своих опасениях.

Тем временем Хоули и Этель вернулись из Парижа в Лондон, не догадываясь о том, что в их отсутствие уже составился заговор.

28 мая

Вещей у нее было немного, но она перенесла все свои пожитки на Хиллдроп-креснт, 39. Они включали два чемодана, коллекцию сувенирных заварочных чайников и плотно закрытую шляпную картонку, где, как она сообщила Хоули, хранились ее самые интимные предметы, не предназначенные для его глаз.

Хоули выждал несколько недель и только после этого принял ее предложение переехать из квартиры, где она выросла, к нему. Он беспокоился, что скажут соседи и каковы будут последствия для «Гомеопатических лекарств Маньона», если разразится скандал.

— Но она ведь в Америке, Хоули, — возражала Этель. — Со своим новым любовником. Прости, что говорю так откровенно, но тут ничего не поделаешь. Она сама написала в письме: «Не пытайся со мной связаться, мы никогда больше не увидимся». Ты должен верить ей на слово. Почему ей можно, а тебе нельзя?

— Хотя старая королева и умерла десять лет назад, — сказал он, — мы по-прежнему живем в викторианском обществе.[46] Грянет скандал.

— Хоули, я и так почти каждую ночь провожу здесь. Ведь мало что изменится. Я хочу лишь перенести к тебе свои вещи, чтобы не бегать каждые пару дней к себе домой за чистой одеждой.

Он вздохнул, понимая, что она права. С тех пор, как Хоули получил Корино письмо и пересказал Этель его содержание, он стал гораздо меньше смущаться их отношений, но тем не менее они его беспокоили. Не делая секрета из того, что его брак был несчастливым, Хоули все же решил вначале сообщить друзьям Коры об ее отъезде в Америку для ухода за больным родственником, а уж затем объявить о ее кончине. Только так, считал он, можно сохранить какое-то достоинство. Он прощал ей множество измен во время супружества, но то, что она ушла к другому, было выше его сил.