Через пять минут из балагана удалился последний из художников; он вел под руку Коломбу, сопровождаемую ее сестренкой.

Эшалот, сидевший рядом со спящим львом и юным Саладеном, остался наедине с укротительницей и на время отказался от экспериментов с головой ребенка, чтобы не потревожить сон хозяйки.

Однако Эшалот не бездельничал. Из-под соломы, на которой лежал лев, он вытащил какой-то странный предмет, определить назначение которого нам представляется довольно-таки затруднительным.

Сей предмет был сделан из резины и немного напоминал те вещицы, что лежат на витринах у изготовителей бандажей.

Итак, это хитроумное приспособление состояло из двух кусков резины, вместе образовывавших что-то вроде гибкой трубки длиной дюймов пятнадцать. Оба куска были снабжены очень тонкими кожаными ленточками и выкрашены в цвет человеческой плоти.

Эшалот принялся с удовольствием разглядывать этот таинственный предмет, а затем, вдосталь им налюбовавшись, посмотрел на хозяйку. Убедившись, что та по-прежнему погружена в сон, бывший помощник аптекаря стал проворно снимать с себя куртку, жилет и ту невыразимого вида тряпицу, что служила ему рубашкой.

Во время этой процедуры он нежно разговаривал с Саладеном, который с опаской наблюдал за своим воспитателем.

– Видишь ли, лягушонок, со временем ты станешь взрослым мужчиной, таким же, как я. То, что ты так внимательно рассматриваешь, называется торсом. Мой торс рисовали многие великие художники. Что же касается твоего законного отца, Симилора, то художники всегда предпочитали изображать его ноги. Если взять его нижнюю часть тела, а мою верхнюю, то из нас двоих можно было бы слепить Аполлона Бельведерского. Хотя нет, понадобился бы третий – для лица: в этом отношении ни я, ни Симилор никуда не годимся.

Юный Саладен хотел было открыть рот, чтобы испустить один из тех жалобных воплей, с помощью которых он обычно выражал свое мнение, но Эшалот, угадав его намерения, схватил ребенка и сунул его головой в солому.

Нельзя сказать, что у Саладена было слишком уж счастливое детство, но подобное воспитание зачастую закаляет человека, заранее приучая его ко всевозможным трудностям. Итак, будучи зарытым в солому, Саладен не подавал никаких признаков жизни.

Теперь мы надеемся, что не оскорбим ничьей стыдливости, если войдем в кое-какие технические детали одного изобретения. Конечно, по масштабу его нельзя сравнить с изобретением, скажем, парового двигателя, но все же оно по-своему значительно. Честь быть автором этого открытия принадлежит нашему скромному другу Эшалоту, бывшему подручному аптекаря.

Он только что приложил к своему пупку один из кусков резины и закрепил его там с помощью ленточек, у которых были удобные крючочки, застегивающиеся на спине.

Да, надо отдать Эшалоту должное: аппарат был изготовлен просто превосходно. Ленточки было невозможно разглядеть, потому что они сливались с кожей, а сама резина выглядела совершенно так же, как обыкновенная опухоль.

Взяв кусочек разбитого зеркала, Эшалот стал внимательно изучать свое творение, чтобы убедиться, что все сделано, как нужно.

– Ну и ловок же я! – бормотал он. – Надеюсь, что, несмотря на свой вспыльчивый нрав, мальчишка не станет вопить при виде меня. Лет через пять я сделаю ему такую же штуку, только другого размера, и публика валом повалит глядеть на это диковинное чудище! Так, цвет не совсем такой, какой надо, а здесь необходимо приклеить немного волосков – и тогда это будет совершенно неотличимо от творения самого Создателя. Думаю, госпожа Самайу будет неправа, если ей не понравится моя затея.

Последние слова Эшалот произнес чуть слышно и в очередной раз нежно посмотрел на укротительницу, которая все еще громко храпела.

– Как загадочно человеческое сердце! – философски заметил Эшалот. – Когда Саладен наплачется, он засыпает. То же самое происходит и с дамами. Видно, возраст и пол тут ни при чем, просто детям Адама положено страдать из-за самих себя. Какой бы счастливой была хозяйка, если бы ее не мучила эта странная любовь!

Он на цыпочках приблизился к столу.

В одной руке Эшалот держал свое изобретение, а в другой – старую кисть, выброшенную кем-то из художников по той простой причине, что в ней уже почти не осталось волосков.

Однако эти предметы не портили впечатления, которое производил Эшалот, восхищенно созерцавший спину госпожи Самайу.

Одну руку женщина уронила на стол, и можно было видеть ее профиль – куда более романтический, чем фас. Из-под большого яркого платка (откровенно говоря, не слишком-то чистого) выглядывали густые, уже начавшие седеть волосы.

Многие, вероятно, скажут, что молодой человек возраста Эшалота не может относиться к женщине, перешагнувшей сорокалетний рубеж, словно юный влюбленный паж.

Другие добавят, что Леокадия Самайу не очень-то напоминает знатную даму и владелицу родового замка.

И все-таки те трепетные, но пылкие чувства, которые питал бедняга Эшалот к этой внушительных размеров особе, я могу сравнить лишь с поклонением рыцаря Прекрасной Даме.

Несмотря на мое правило все говорить начистоту, я все же сомневался, стоит ли мне высказывать свое мнение по этому поводу. Однако и на этот раз я не промолчу.

Я думаю, что в наш рассудительный век мы очень нуждаемся в той возвышенной наивности, коя именуется рыцарством.

Этот Аптекарь Круглого Стола обладал всеми достоинствами рыцаря: стойкостью, преданностью даме, преклонением перед ней и даже малой толикой чувственности, бывшей так к лицу великим мужам эпохи Карла Великого.

Некоторое время Эшалот стоял, поглощенный видом безмятежно спавшей укротительницы.

Глаза его сверкали, выражая, если можно так сказать, суровое сладострастие.

Хотя его руки (как, наверное, помнит читатель) были заняты, он невольно пытался сложить их в молитвенном экстазе.

– Леокадия! – прошептал наконец влюбленный, испустив долгий вздох.

И тут его словно прорвало. Накипевшая потребность излить душу заставила Эшалота заговорить:

– Ах, почему между нами лежит пропасть? Почему она – знаменитая артистка, а я – простой бедняк? О, если бы мы были равны! Тогда бы ей, и только ей, подарил бы я свою невинность! Вот Симилор – тот всегда удовлетворяет все свои капризы, но я не таков. Я слишком высоко ценю дружбу, и поэтому мне знакомы лишь несчастья. Никогда, никогда не позволял я себе никаких вольностей.

Эшалот не мог оторвать взгляда от узкой полоски кожи, белевшей между воротником и платком укротительницы. Он сделал шаг вперед.

– Она здоровая, полная женщина, – шептал Эшалот,– она ни в чем себе не отказывает и любит глотнуть вина и за завтраком, и за обедом, и за ужином, но это ей вовсе не вредит. Она – враг любых излишеств, а это так важно для дамы. У нее есть только одна слабость: чрезмерная чувствительность, которая заставляет ее пренебрегать всем, кроме предмета ее увлечения. Конечно, я был бы счастлив наслаждаться жизнью вместе с той, о ком я мечтаю, но я мог бы и страдать вместе с ней, мог бы броситься в водопад или в огонь – лишь бы спасти ее! Все покинули ее – человеческому роду присущ эгоизм, – но я верен ей, я клянусь не оставлять ее ни днем, ни ночью, и если ей понадобится моя помощь, я буду биться за нее с кем угодно до последней капли крови!

– Вот, значит, какие дела, – не оборачиваясь, спокойно произнесла госпожа Самайу. – До чего же странно устроен мир: тот, кого любишь, даже не смотрит на тебя, а тот, на кого не обращаешь внимания, молится на тебя, как на святыню!

У Эшалота задрожали ноги.

– Хозяйка, – пробормотал он, – я думал, что вы спите, и поэтому осмелился говорить глупости. Я не хотел вас оскорбить: я знаю, кто я и кто вы.

Укротительница резко встала и тряхнула своими пышными волосами, с которых упал платок.

– Я знаю, кто я! – повторила она и изо всех сил стукнула кулаком по столу. – Значит, есть еще такой человек, который ниже меня: ведь ты, бедняга, смотришь на меня снизу вверх. Знаешь, если им скажут, что есть кто-то, кто меня уважает, они лопнут со смеху!

– Кто же позволит себе это? – быстро спросил Эшалот.

– Все, начиная с последнего из последних. Садись сюда! – велела хозяйка и показала на стул, на котором недавно сидел Гонрекен.

Эшалот шагнул вперед. Не желая выказать неповиновение, он тем не менее сомневался, что достоин такой чести.

– Садись, говорю, – повелительным тоном повторила госпожа Самайу. – Я не спала, не спала ни единой минуты и теперь долго не засну. Налей вина!

Чтобы взять бутылку, Эшалоту пришлось положить на стол предметы, которые он по-прежнему держал в руках.

– Что это такое? – спросила укротительница.

Хотя ее глаза были еще полны слез, она, увидев любопытную вещь, тут же оживилась, словно ребенок. Покрасневший Эшалот ответил:

– Мое изобретение наверняка нуждается в усовершенствовании. Я не хотел бы показывать вам незаконченную работу. Это сюрприз. Мне пришла в голову мысль сделать такую штуку, чтобы мы с Симилором выглядели как сиамские близнецы, сросшиеся благодаря игре природы.

Леокадия взяла прибор и внимательно оглядела его с видом человека, разбирающегося в подобных вещах.

– Что ж, неплохо, – сказала она. – Для самых тупых на ярмарке сгодится. Так это ты сам придумал?

Глаза Эшалота увлажнились – настолько он был счастлив и горд.

– Я не так умен, как Амедей, – пробормотал бывший подручный аптекаря, – но когда я делаю то, что может вам понравиться, у меня кое-что получается... мне кажется.

Леокадия положила прибор на стол, глотнула вина и отодвинула стакан.

– Я больна, – прошептала она, – наверное, у меня разлилась желчь!

Затем укротительница спросила:

– Ты хорошо знаешь этого Симилора?

– Амедея? – воскликнул Эшалот. – Да мы с ним словно братья!

– Ну и как, ловкий он? – расспрашивала Леокадия.

– Я не знаю человека более изворотливого, чем Амедей, – искренне заверил ее Эшалот.

– Ты можешь поручиться за него? – неожиданно спросила хозяйка балагана.

Эшалот хотел было ответить утвердительно, но слова будто застряли у него в горле. Он опустил голову.

– Кто мне нужен, так это по-настоящему преданные люди! – произнесла госпожа Самайу.

– В сущности он человек хороший, – сказал ^шалот, – но слишком уж ветреный. Вечно он порхает от блондинки к брюнетке, которых – благодаря своей элегантности – находит повсюду. Что касается меня, то я – другое дело. Я умею сдерживать свои страсти: ведь я воспитываю Саладена и должен вырастить из него достойного гражданина. Мое чувство к вам родилось тогда, когда вы помогли Саладену. С тех пор оно все время росло, и теперь я готов отдать за вас все: свое счастье, свою жизнь...

Укротительница протянула ему свою руку, которую он почти набожно поднес к губам.

– Спасибо, – сказала она. – Конечно, тебя нельзя назвать писаным красавцем, но ты мне все-таки нравишься. Я не верю честолюбивым фанфаронам, которые любят пускать пыль в глаза. А самые честные люди всегда принадлежат к низшему сословию, хотя, конечно, повсюду рискуешь встретить мерзавца.

Помолчав минуту, женщина задумчиво добавила:

– Нет-нет, я не спала; я видела, как они уходили один за другим. Как жалок род людской! Но это неважно. Сейчас я способна думать только об одном: что делать, как им помочь? Голову даю на отсечение, что эти дети невиновны!

– Раз вы так считаете, то и я придерживаюсь того же мнения, – решительно сказал Эшалот. – Я частенько захаживал в зал суда, чтобы погреться, и я знаю, как там ведутся дела. Очень многое зависит от адвоката. Если он будет достаточно ловким, то прокурору вряд ли удастся доказать, что влюбленные заставили следователя что-то выпить против его воли.

– Да-да! – живо воскликнула госпожа Самайу. – Когда застигают свою невесту в объятиях соперника, то не пьют вместе с ним, как добрые приятели. Ах, если бы я была среди присяжных... Ведь ясно же, что здесь что-то не так, что это чей-то ловкий трюк... Но чей? Я не знаю... А что еще подумает обо всем этом адвокат? Вообще-то, наш суд – это чистое недоразумение! Если бы меня арестовали, обвинив в убийстве Луи-Филиппа, который и не думал умирать, или Наполеона, который скончался на острове Святой Елены, то мне и тогда вряд ли бы удалось доказать свою невиновность.

Серьезно кивнув в знак согласия, Эшалот сказал:

– Да, вы правы, людское правосудие слепо, но ведь есть еще Провидение, которое выше человеческой слабости.

Встретив внимательный взгляд укротительницы, он скромно опустил глаза.

– У тебя добрая душа, – с чувством произнесла вдова, которую растрогало искреннее сочувствие этого бедняги, – но, понимаешь ли, все дело в том, что Провидению нужно помочь. А что мы вдвоем можем сделать? Я и так прикидывала, и этак, но ничего не надумала. Господи, а ведь они сейчас в тюрьме, в одиночных камерах, а мне нельзя даже поплакать вместе с ними...

Женщина вытерла набежавшую слезу; Эшалот сделал то же самое краем своего фартука.

– В такие минуты, – грустно произнесла укротительница, – я жалею, что не получила хорошего образования и что у меня нет связей в высшем обществе. Как бы они мне нынче пригодились! Если бы я была хотя бы богата...

– Ну, думается, у вас есть кое-что за душой, – попытался польстить даме своего сердца Эшалот.

Вдова пожала плечами.

– Да все, что я накопила, мне ни капли не дорого! – внезапно вскричала она. – Я готова швырять деньги направо и налево! И ты думаешь, мне будет жалко потратить мои экю, если это послужит доброму делу?

– Что вы, хозяйка, нет, конечно! – восхищенно глядя на нее, воскликнул Эшалот.

– Я готова отдать все, что у меня есть, и даже больше! Но как за это взяться? С чего начать? – размышляла вслух Леокадия.

Помолчав немного, укротительница с горечью добавила:

– Я не знаю этого! Не знаю! Пускай все идет прахом, наплевать мне на мой театр! Меня больше не волнует моя репутация! Я начала большое дело, которое должно было принести мне прибыль; я заплатила кучу денег городу, чтобы получить эту землю... У меня был бы такой театр, какого никогда не видывали на ярмарке ! Но теперь мне это все равно. Я отпущу моих артистов, заплачу им неустойку – столько, сколько они потребуют. Я отпущу всех: художников, столяров – всю эту шатию-братию! Я продам моих животных, а потом... потом, наверное, брошусь с моста!

Эшалот был потрясен. Он попытался было пробормотать что-нибудь утешительное, однако у него ничего не вышло.

Госпожа Самайу встала и принялась ходить по балагану взад-вперед. В этот момент она была похожа на львицу, запертую в клетке.

– Если бы надо было всего лишь расправиться с кем-нибудь! – воскликнула женщина. – Если бы речь шла только о том, чтобы схватить за шиворот полдюжины молодцов и скрутить их, согнуть в бараний рог! О, как бы я хотела сейчас отколотить кого-нибудь! Мне бы сразу стало легче. Но им-то это на пользу бы не пошло. Разве станут они от этого менее несчастными в своей тюрьме? Боже мой! Бедные дети! Бедные дети!

Вдруг она остановилась и повернулась к Эшалоту.

– Ну же, подскажи мне что-нибудь! – воскликнула укротительница, схватив беднягу за плечи и грубо встряхнув его.

– Хозяйка, – прошептал бывший помощник аптекаря, чьи глаза наполнились горькими слезами бессилия. – А что если нам попробовать проникнуть в тюрьму? – неожиданно предложил он. – Мы подменили бы их, а они бы в это время скрылись.

Несмотря на свое горе, госпожа Самайу улыбнулась.

– Неужели ты думаешь, что меня могут принять за нее? А он! Он такой красивый!..

– А я такой безобразный, не правда ли? – закончил за нее Эшалот. – Ничего, хозяйка, я не обижаюсь, я даже рад, что мне удалось вас немного развеселить.

– Да, – ответила Леокадия, настроение которой менялось быстро, как у ребенка, и чей гнев внезапно уступил место мечтательной грусти, – ты рассмешил меня, а это было нелегко сделать, потому что у меня очень тяжело на сердце. Ты слышал, как недавно Вояка-Гонрекен назвал меня госпожой Пютифар?

– Хотите, я подерусь с ним? – воскликнул Эшалот.

– Зачем? Малыш, я не ханжа, и я считаю, что вдова, которая не боится толков на свой счет, может позволить себе определенную свободу, – пояснила Леокадия. – Однако с того вечера, когда я видела его в последний раз, я стала другой; я поняла моего дорогого Мориса и изменила свое чувство к нему, ибо хочу иметь право уважать себя. Сейчас я отношусь к нему, словно мать, и не надо смеяться надо мной за это. О ревности теперь не может быть и речи. Нынче я даже не могу представить, что прежде надеялась на чудо – Морис колеблется, прикидывает и делает выбор в пользу толстой старухи, забыв о Флоретте, этом розовом бутоне...

– Есть люди, коим пышная, распустившаяся роза нравится больше любого бутона, – вздохнул Эшалот.

– Замолчи! Не говори глупостей! – прервала его Леокадия. – Я знаю, что исцелилась от этого безумия. Хочешь доказательств? Пожалуйста. Я больше никогда не думаю о Морисе и Флоретте по отдельности и не собираюсь вызволять из тюрьмы только его одного. Они оба – мои дети, которых люблю я и которые любят друг друга, и мне нужно, чтобы они были вместе и были счастливы. Для себя же я хочу вот чего: скромный домик или даже просто уголок, где я могла бы спокойно стареть и любоваться их счастьем.

– Как вы добры! – умильно прошептал Эшалот.

– Может, я и добра, – грустно ответила госпожа Самайу, – но это нисколько не продвигает дела вперед. Я никак не могу найти способа прийти им на помощь.

– Давайте искать вместе, хозяйка, – серьезно предложил Эшалот.

– Я уже столько искала! – вздохнула укротительница, усаживаясь на свое прежнее место. – Когда ты недавно подошел ко мне и заговорил, я в очередной раз замечталась: мне приходили в голову всякие глупости. Знаешь, так бывает, когда думаешь, что все возможности уже исчерпаны. Я размышляла о всяких случайностях, о спасительных обстоятельствах, которые возникают в волшебных сказках именно тогда, когда нужно. Я думала: неужели в мире перевелись те добрые гении, которые исполняют желания несчастных?

– Конечно, перевелись! – ответил Эшалот, решившие, что вопрос был адресован ему.

– Они влетают в дом через печную трубу, – продолжала укротительница, даже не заметив, что ее перебили, – или через окно, или через замочную скважину, и самое главное – влетают в тот самый момент, когда всякая надежда уже потеряна. – Хозяйка балагана горько улыбнулась. – Но в жизни так не бывает, – добавила она.

– Как знать, может, и есть еще такие? – снова встрял Эшалот.

– Мне кажется, что чья-то маленькая ручка тихонько стучит в дверь моего бедного опустевшего балагана: тук-тук... – мечтала укротительница.

– Послушайте! – воскликнул внезапно побледневший Эшалот. – Кто-то в самом деле стучит!

Укротительница встала.

Действительно, кто-то тихо стучал в дверь.

– Ах, если бы это был добрый гений! – пробормотал Эшалот.

Хозяйка попробовала улыбнуться, но не смогла. Дрожащим голосом она произнесла:

– Войдите!

VII

ГОСПОДИН КОНСТАНС

Госпожа Самайу призывала добрую фею. Неужели ее призыв был услышан? Эшалот вполне допускал такую возможность, поэтому он во все глаза уставился на дверь. Дело в том, что нет другого такого места, где люди более охотно верят в чудеса, чем ярмарка.

Дверь заскрипела и отворилась, но на пороге появилась вовсе не фея, а широкоплечий мужчина в рединготе, застегнутом на все пуговицы.

Этот редингот оставлял на виду лишь широкий шелковый галстук и ярко-красный нос, похожий на огромный рубин.

На руках у незнакомца были меховые перчатки, а на носу – прекрасные золотые очки. Кроме того, он носил галоши.

– Достиг ли я цели своего пути? – спросил он, перешагнув порог. – Здесь ли живет вдова Самайу, называемая также мамашей Лео, лучшая в мире укротительница диких животных?

Все это было произнесено с необыкновенным пафосом, за которым, однако, угадывалась насмешка. Тон вошедшего весьма напоминал тон зубного врача, болтающего о всякой ерунде и одновременно подбирающегося щипцами к вашему зубу.

Госпожа Самайу провела тыльной стороной ладони по глазам, опухшим от слез.

– Да, лучшая укротительница – это я, – резко произнесла она. – Что вам угодно?

Эшалот, покинувший свое место и перебравшийся поближе ко льву, исподтишка рассматривал незваного гостя.

– Я наверняка не знаю этого типа, – еле слышно бормотал он, – но вот ведь какая странная штука: есть такие физиономии, про которые думаешь, что где-то ты их уже видел.

Незнакомец закрыл за собой дверь и сделал несколько шагов вперед.

– Могу ли я просить вас оказать мне одно одолжение: побеседовать с вами наедине? – спросил он.

– В данный момент я не расположена к шуткам... – начала укротительница.

– Я тоже, – перебил ее посетитель. – Да я и не решился бы шутить с вами, ибо слышал, что вы играючи расправились со своим мужем, ныне покойным Жан-Полем Самайу. Такие шутки мне не по душе, и пришел я за тем, чтобы сообщить вам важные вещи, которые касаются только Вас.

Вдова смерила его мрачным взглядом.

– Послушайте, вы, насмехаться надо мной в такой день, как сегодня,– это все равно, что дразнить тигра, – сказала она, с трудом сдерживая гнев. – Кто вы такой?

Незнакомец подвинул один из стульев поближе к печке, сел и вытянул ноги к огню.

Эшалот делал вид, что собирается кормить младенца, а сам краем глаза продолжал следить за таинственным посетителем.

«Как странно! – думал он. – Это напоминает тот вечер, когда Амедей повел меня на улицу Фоссе-дю-Тампль, за Галиот, в кабачок «Срезанный колос», чтобы расписать там пульку. Господи, что за странные мысли лезут мне в голову?»

Между тем незнакомец, сидевший у огня, молча наслаждался теплом. Наконец, поправив свои золотые очки, он сказал:

– Зима обещает быть суровой. Еще только начало ноября, а уже шесть градусов мороза! Мне порядком пришлось поездить, прежде чем я отыскал вас. Кажется, я обморозил пальцы на ногах.

Внезапно понизив голос, посетитель добавил:

– Но это желание бедной мадемуазель Валентины, а госпожа маркиза вовсе не была намерена помогать мне.

– Отнеси-ка своего карапуза вон в тот угол, – обратилась к Эшалоту укротительница, показывая в дальний конец балагана.

– Если я здесь лишний, я могу совсем уйти, – пробормотал несостоявшийся аптекарь, готовый по обыкновению подчиниться любому приказу хозяйки.

– Не рассуждай, а делай, что тебе говорят! – разозлилась Леокадия.

Эшалот взял Саладена и понес его в указанное место, тихо разговаривая с ребенком, как с равным.

– Все запутывается, – шептал он. – Впрочем, ты-то будешь доволен, могу поспорить, ведь я не буду больше надувать тебе башку. И все-таки хозяйке не повезло: то, что она задумала, принесло бы ей кучу денег! А уж сколько бы она заработала на сиамских близнецах, и представить невозможно!

Несмотря на то, что Эшалот изо всех сил старался угодить укротительнице и вести себя как можно скромнее, он не мог оторвать глаз от незнакомца.

«Просто удивительно! – размышлял Эшалот. – Я могу поклясться, что никогда его не видел, и в то же время мне кажется, что я вот-вот вспомню его имя!»

Госпожа Самайу встала и подошла к печке.

– Я спросила вас, кто вы, – сказала она, понизив голос, – но если вы не хотите отвечать, то я не настаиваю. Мне очень тоскливо, и те несколько слов, что вы произнесли, подают мне надежду. Ведь вы говорили о Флоретге, не так ли?

– Я говорил о Валентине де Вилланове, – ответил незнакомец.

Укротительница вспомнила рассказ Барюка и прошептала:

– Валентина де В...! Конечно, это она.

– Или же Валентина д\'Аркс, – добавил незнакомец,– потому что с тех пор как несчастная девушка помешалась, она вбила себе в голову, что это – ее настоящее имя.

– Помешалась! – повторила вдова, у которой на секунду перехватило дыхание. – Значит, она считает себя женой погибшего?

– Нет, она считает себя его сестрой, – ответил незнакомец. – Ну, раз вы ничего не знаете, сейчас я вам все расскажу по порядку...

– Но если она сошла с ума, – перебила своего собеседника укротительница, – значит, она не в тюрьме?

– Черт возьми! Да она никогда и не была в тюрьме! – удивился незнакомец.

– А Морис? – с надеждой в голосе спросила Леокадия.

– А это уже совсем другая история... – медленно проговорил мужчина в золотых очках. – Присядьте же! Честное слово, вы едва держитесь на ногах! Что касается меня, то теперь, когда мои ноги согрелись, я был бы не прочь выпить стакан винца.

Он быстро встал и подхватил вдову под локоть. В самом деле, ноги у нее подкашивались.

– Я знаю, что вы тоже принимаете живое участие в судьбе этих двух детей, – продолжал незнакомец, ведя хозяйку к столу, – так что мы с вами непременно станем добрыми друзьями. Поначалу-то мне казалось забавным предстать перед вами в роли этакого скандалиста, потому что я думал, будто встречу противную толстуху с визгливым голосом, – без всякого стеснения высказывал он свои предположения. – Но вы оказались замечательной женщиной, и вы плачете, так что впредь я обещаю вести себя галантно, как и подобает представителю моего пола.

Он помог укротительнице сесть.

– Итак, вы хотите знать, кто я такой. Что ж, я вам отвечу: я не принц и не нищий, я – нечто среднее: меня зовут Констанс, я врач, не имеющий докторской степени, главный помощник доктора Самюэля, более ученый, чем куча бездельников с дипломами. Доктор Самюэль доверяет мне даже такие дела, которые не имеют никакого отношения к моей специальности, – например, охоту за укротительницей, – он снисходительно улыбнулся и склонил голову перед Леокадией. – Вот уже трое суток, как я, словно ищейка, иду по вашему следу... Разумеется, подобные занятия не приносят богатства, однако я люблю то, что блестит, и с удовольствием ношу золотые очки, которые я получил в обмен на очки из поддельного золота. Очень честно, не правда ли? Я довольно-таки честолюбив и надеюсь, что история, приключившаяся с мадемуазель Валентиной, поможет мне пробиться в свет. Благодаря ей я уже завязал отношения с такими людьми, к которым раньше даже не мог подойти: например, с маркизой д\'Орнан, с графиней Корона – черт возьми, какая женщина, – с полковником Боццо, обладателем десяти миллионов, с господином де Сен-Луи, который, возможно, наследует Луи-Филиппу, и с многими другими.

– Пожалуйста, расскажите мне о Флоретте, – тихонько попросила вдова.

– И о Морисе, не так ли? – расхохотался Констанс. – Вы уже не так молоды, но все еще неплохо выглядите, что же касается лейтенанта, то он, наверное, писаный красавец. Я не знаю его. Я говорю только, что если он обладает хотя бы половиной красоты Валентины, то он просто Адонис! Не нервничайте, я уже перехожу к цели моего визита.

И, покрутив пальцем у виска, Констанс сказал:

– По словам доктора Самюэля, постоянный уход, забота, внимание могут ее исцелить, однако сейчас она совсем... того...

– Бедная Флоретта! – пробормотала вдова.

– Увы! Действительно, бедняжку очень жалко, – с притворной жалостью произнес Констанс. – Будем справедливы, в такую девушку немудрено было влюбиться. Да не переживайте вы так! Ее лечат спокойно и старательно, а доктор Самюэль к тому же – единственный в Париже специалист по подобным болезням. Она не буйная, и все ее просто обожают. Каждый день ее навещают графини, баронессы и маркизы. Она хорошо ест, пьет, спит...

– Она сумасшедшая! – глухо произнесла госпожа Самайу. Только сейчас до нее дошло, что слова Констанса нужно понимать в буквальном смысле. – Она сумасшедшая!

Констанс серьезно кивнул. Наступило молчание. Эша-лот почти не дышал в своем углу, с того самого момента, как посетитель упомянул полковника Боццо.

Он внимательно слушал, стараясь не пропустить ни единого слова.

VIII

ЭШАЛОТ ПОДСЛУШИВАЕТ

Ни укротительница, ни Констанс не обращали на Эшалота ни малейшего внимания. В ноябре рано темнеет, и к тому часу в балагане уже царил полумрак. Хозяйка и гость сидели друг напротив друга. Констанс по всей видимости уже вполне освоился и чувствовал себя как дома. Он взял бутылку и наполнил вином два стакана.

– Хотя меня и не собираются делать академиком, я ничуть не глупее прочих, – произнес он. – По крайней мере, здравым смыслом я наделен. Уверен, вы оцените это, и мы с вами будем добрыми друзьями. За ваше здоровье, мамаша Лео; ведь так вас называет та девица, не правда ли?

Укротительница удивленно посмотрела на него.

– Вы не похожи на злого человека, – проговорила она. – Раз уж вы пришли ко мне, то, наверное, не для того, чтобы причинить мне боль. Но мне не нравится одна вещь: вы постоянно на что-то намекаете, вы говорите со мной так, как будто я что-то знаю, а я между тем не знаю ровным счетом ничего.

– Не может быть! – воскликнул Констанс. – Ярмарка в Лож, откуда вы недавно вернулись, это не край света. Там тоже можно было купить газету и узнать то, что знают все.

– Только сегодня мне рассказали о том, что пишут в газетах, – ответила Леокадия. – Мне пришлось бы слишком долго объяснять вам, почему я так ничего и не знала. У меня было много работы... Возможно, я не смотрела по сторонам, потому что боялась увидеть нечто страшное.

Меня что-то тревожило, у меня постоянно было тяжело на душе. Говорят, у людей иногда бывают предчувствия, вот, наверное, и я предчувствовала какую-то беду. Короче говоря, сегодня мне рассказали об убийстве на улице Анжу. Больше я ничего не знаю, и если вы и впрямь пришли сюда для того, чтобы сделать что-нибудь хорошее, доскажите мне остальное.

– Хорошо! – кивнул помощник доктора Самюэля. – В общем-то, тут и говорить особенно не о чем. Все очень просто... Нет, вы только подумайте, мамаша Лео, я успел уже вас полюбить от всего сердца! Когда я вошел сюда, я думал, что мне предстоит разговаривать с этакой грубой великаншей в юбке, а вы оказались кроткой, как ягненок. Впрочем, я отвлекся. Итак, начнем с самого начала. И пожалуйста, успокойтесь, напрасно вы так переживаете. Эта история куда лучше, чем вам представляется. Во-первых, убийства на улице Анжу не было...

– Ах! – воскликнула вдова. – Я была в этом уверена!

– Ну конечно! Ведь это же очевидно! Зачем двум влюбленным голубкам понадобилось бы убивать Реми д\'Аркса? Они и не думали о нем вовсе, а думали только о своей несчастной любви. Новый следователь, Перрен-Шампен – ужасный хитрец и проныра. Кажется, у него повсюду глаза: и сзади, и по бокам, и на лбу. Короче говоря, настоящая ищейка. Так вот, когда к нему пришла маркиза, чтобы просить за девицу, он сказал ей: «Успокойтесь, я уверен, что в приключении вашей племянницы нет ничего, кроме белых роз и лилий». Так уж он красиво выразился. И еще следователь добавил, что дело это сугубо семейное и в компетенцию суда не входит.

– Но тогда и Мориса не должны ни в чем обвинять, правда? – спросила укротительница, и в голосе ее зазвучала надежда.

– Если говорить только о происшествии на улице Анжу, то да. Но ведь есть еще скверная история, которая случилась в доме номер шесть на улице Оратуар, в комнате восемнадцать. Видите, как хорошо я помню все цифры! Послушайте, вы знаете, что в суде называют «отдельным запросом»?

– Нет, – ответила вдова, – я очень многого не знаю. Рассказывайте, господин Констанс. Выпейте еще стаканчик, если мое вино не кажется вам чересчур плохим.

– Да что вы, винцо славное! Глотните и вы со мной!

Значит, отдельный запрос – это особое разбирательство в случае, когда судьям непонятна какая-то деталь. И вот пришел к нам как-то Перрен-Шампен и говорит, что ему надо допросить малышку... Разумеется, когда я сказал «малышка», я не имел в виду ее рост: он у нее замечательный. Просто она впуталась в такую историю, что у меня ощущение, будто она снова стала ребенком. Знаете, иногда думаешь о каком-нибудь человеке, и он представляется тебе иным, чем на самом деле. Например, судейские мне кажутся людьми, у которых головы ястребов и коршунов. Взять хоть того же Шампена. Его круглые глаза – как два буравчика, которыми он в вас впивается. Рот у него большой и напоминает рану, а нос – словно клинок сабли... В общем, ему никак не удавалось ничего вытянуть из мадемуазель Валентины, и это его слегка бесило, однако он старался сделать вид, что ему все равно, и каждую минуту повторял: «Следствие в этом не нуждается!» А сам не отставал от девушки: «На этаже две смежные комнаты. В одной проживал Ганс Шпигель, в другой – лейтенант Морис Паже. Ганс Шпигель украл бриллианты Бернетти на сумму в полмиллиона. У Мориса Паже совершенно нет денег, и он влюблен в молодую и очень богатую девушку. На этой злосчастной двери, соединяющей комнаты семнадцать и восемнадцать, обнаружены многочисленные следы, указывающие на то, что дверь была взломана. Инструменты, с помощью которых был произведен взлом, отыскались в комнате номер восемнадцать, где проживал лейтенант Паже».

– Вот ужас-то, – пробормотала вдова, чьи виски были мокрыми от пота.

А Эшалот, внимательно слушавший монолог человека в золотых очках, пробормотал:

– Что ему нужно, этому Констансу? К чему он клонит? И кого он мне все-таки напоминает? Имя мне ничего не говорит, но вот лицо...

– Подождите, – произнес Констанс, – я еще не закончил. Короче говоря, Перрен-Шампен постоянно повторял имя лейтенанта Паже, причем у него был вид хищника, который собирается сожрать свою жертву. Ах, наверное, лейтенант считает, что этот Реми д\'Аркс получил по заслугам: не заключай, мол сделки за спиной правосудия!.. Однако я отвлекся; сейчас вы увидите, что я к господину Паже отношусь со все душой. Итак, Гансу Шпигелю перерезали горло, словно барану. Своими криками он разбудил весь дом. Кто вышел, кто перевесился через подоконник – одним словом, многие видели, как лейтенант вылез из комнаты убитого через окно, забрался на забор, с него, как белка, прыгнул на дерево – в скобках заметим, что он знает толк в гимнастике, не так ли, мамаша Лео? – а потом через балкон залез в особняк маркизы д\'Орнан, где его в конце концов и арестовали... Как вы думаете, хорошенькое дельце досталось Шампену? А ведь оно у него чуть ли не первое!

Вдова опустила голову. Она казалась совсем обессиленной.

– И если ему позволить, он запросто упрячет молодого человека за решетку, – добавил Констанс, тон которого внезапно изменился.

Госпожа Самайу подняла на него глаза. Ей показалось, что она ослышалась.

– Если ему позволить? – повторила укротительница.

– Ну же, не надо притворяться! – жизнерадостно произнес помощник доктора Самюэля. – Вы же прекрасно поняли, зачем я пришел. К чему ломать комедию: ведь если бы вам предложили поручиться за лейтенанта Паже, вы бы этого не сделали.

– Вы ошибаетесь, – резко ответила укротительница. Она выпрямилась, и глаза ее гневно засверкали. – Я поклялась бы чем угодно: рукой, головой, сердцем!

– Странно, но, на секунду мне показалось, что передо мной стоит мадемуазель Валентина, – заметил Констанс.

– Значит, она тоже так говорит! – радостно воскликнула вдова. – О, моя дорогая! Как я тебя люблю! Скажите, уж не из-за этих ли слов вы считаете ее сумасшедшей?

– Не только из-за них, мамаша Лео. Успокойтесь, выпейте глоточек вина. Я обманул бы вас, если сказал бы, что тоже считаю лейтенанта невиновным, но дело не в этом; речь идет о мадемуазель Валентине. Она нас всех просто околдовала. Возьмем, к примеру, меня. У меня много работы в клинике, но, несмотря на это, я три дня ношусь как угорелый, чтобы исполнить ее желание, а именно – найти вас.

– Значит, она говорила обо мне! – воскликнула Леокадия.

– Тысячу раз! По поводу и без повода. Только и слышишь: мамаша Лео, мамаша Лео! – подтвердил гость.

– Тогда выходит, что она вовсе не сумасшедшая! – уверенно произнесла вдова.

– Вы находите? Что касается меня – я помощник доктора Самюэля, и не сердитесь на меня за то, что в вопросах, связанных с душевными болезнями, я больше доверяю ему, чем вам. Поймите, моя дорогая, у нас одна из самых солидных лечебниц в Париже, и уж мы-то знаем, кто сумасшедший, а кто нет. Только подумайте: ведь этому несчастному ребенку внезапно опротивел полковник, ее лучший друг, почти отец, человек, которого уважают все! Представьте себе, что в своем бреду она называет полковника злодеем! Она боится его! Его, добрейшей души человека! Что с вами? – удивленно уставился он на хозяйку балагана.

Вдова внезапно резко дернулась.

Дело в том, что ее взгляд случайно остановился на Эшалоте, тихонько сидевшем в своем углу. В балагане было уже совсем темно, однако укротительница увидела глаза кормильца Саладена, и их выражение показалось ей очень странным.

Еще больше ее удивило, что Эшалот поднес к губам палец, знаком умоляя ее молчать.

– Ничего, – ответила Леокадия своему собеседнику.

– Я понимаю, то, что я вам сейчас говорю, вас не касается, – продолжал Констанс. – Но если бы вы только знали полковника...

– Я знаю его, – сказала укротительница. – Он приходил в балаган вместе с этой маркизой...

– Точно! С той самой маркизой, которая дала вам деньги для ее племянницы.

– Она хотела увести ее, – прошептала госпожа Самайу.

– Конечно, чего и следовало ожидать. Вы же понимаете, что ваш балаган – не самое подходящее место для благородной девушки и богатой наследницы.

Однако давайте вернемся к нашему рассказу. Теперь бедная девица относится к маркизе д\'Орнан точно так же, как к полковнику. Она не хочет больше быть ее племянницей и считает себя сестрой человека, за которого собиралась выйти замуж...

– Это очень странно! – задумчиво произнесла укротительница.

– Причем убедить ее в том, что она не права, совершенно невозможно, – продолжал странный посетитель. – Каждому, кто согласен ее слушать, она говорит: «Я – Валентина д\'Аркс!» Она воюет с призраками, обвиняя их в убийстве не только ее так называемого брата, но и в смерти ее мнимого отца, старика Матье д\'Аркса, который много лет тому назад непонятно от чего умер в Тулузе.

– А, значит, неизвестно, от чего он умер? – повторила вдова.

– Что я слышу? – развеселился Констанс. – Кажется, вас заразили фантазии больной?

– Я слушаю вас и пытаюсь составить свое собственное мнение, – ответила Леокадия.

– Тогда вам стоит послушать вовсе не меня, – сказал гость. – Несчастная девушка очень хочет вас увидеть, и, я думаю, мы исполним ее желание.

– Как?! – воскликнула укротительница. – Неужто вы пустите меня к ней?

– Почему бы и нет? Или вы думаете, что мы держим ее взаперти? Вы увидите ее, мамаша Лео, причем гораздо скорее, чем предполагаете, ибо я пришел сюда, чтобы отвести вас к ней.

Эшалот, воспользовавшись тем, что в балагане совсем стемнело, незаметно подошел поближе. Он внимательно слушал, всем свои видом выражая крайнюю озабоченность.

«Лицо можно поменять, словно рубашку, это-то я твердо знаю, – думал Эшалот. – Но вдруг я все-таки ошибаюсь? Ну да ладно, в любом случае я не могу допустить, чтобы хозяйка бросилась прямо в пасть зверю. Если с ней случится несчастье, я никогда себе этого не прощу».

IX

ЛЕЧЕБНИЦА

При последних словах Констанса госпожа Самайу встала. – Не будем терять времени! – произнесла она.– Я хочу побыстрее оказаться рядом со своей дорогой дочерью!

– Минуточку! Минуточку! – добродушно протянул помощник доктора Самюэля. – Я еще не все вам сказал. Обождите, дорогая моя мамаша Лео! Просто удивительно, как все ее любят! Я был уверен, что после моих слов вы не сможете усидеть на месте. Все-таки эта девушка колдунья, есть в ней что-то завораживающее... Зажгите-ка пока свечу, а я между тем пошурую кочергой в печи. До чего же холодно, черт возьми! Вы что, до сих пор не заделали щели в окнах?

– Эшалот, зажги свечу! – приказала госпожа Самайу.

– Надо же, а я совсем забыл про этого молодца, – удивился Констанс, в руке которого уже была кочерга.

Понизив голос, он добавил:

– Если кто-нибудь услышит то, что я собираюсь вам рассказать, может произойти большое несчастье.

В этот момент к столу подошел Эшалот, державший горящую свечу.

Он поставил ее возле бутылки и, преодолев свою обычную застенчивость, посмотрел Констансу прямо в глаза.

Их взгляды встретились. Внезапно Эшалот потупился и покраснел как рак.

Гость дотронулся до его плеча, Эшалот попятился назад.

– Дорогой мой, – проникновенно произнес Констанс, – я вижу, у тебя длинные уши, и ты не прочь услышать остальное.

– Он простой, хороший парень, – заступилась за него укротительница.

– Ах, мамаша, – укоризненно покачал головой Констанс, – сейчас речь идет о делах, которые касаются не только нас с вами, но и других людей. Есть вещи, которые не стоит доверять даже невинным душам. Знаешь, любезный, выйди-ка ты на улицу, да посмотри – не наступила ли там часом весна? И помни: молчать всегда лучше, чем говорить. У меня твои приметы уже здесь.

С этими словами он постучал себя по лбу.

Ничего не ответив, Эшалот тотчас же направился к двери.

Как только несостоявшийся аптекарь очутился на свежем воздухе, он перевел дыхание и снял фуражку, чтобы остудить разгоряченную голову.

– Если это и вправду он, то дела мои плохи, – пробормотал Эшалот. – Однако не могу же я доверить Амедею воспитание Саладена.

Едва он вспомнил о ребенке, как его тут же охватила нежность к малышу. Эшалот хотел было даже вернуться в балаган, но не осмелился.

– Я могу подраться с кем угодно, – пытался он оправдаться перед самим собой. – Если надо будет, то за Саладена и хозяйку я пойду и в огонь, и в воду... и все-таки, что ни говори, а я боюсь таких людей. Я чувствую себя совершенно обессиленным. Ладно, пока хозяйка там, за ребенка можно не опасаться. Я пока покараулю здесь и дождусь его ухода...

Эшалот решил прогуляться к улице Сен-Дени. Ноги почти не слушались его, словно он был пьян...

Эшалот сделал всего лишь несколько шагов, когда справа от улицы Рамбюто он увидел двухместную карету, в которую был впряжен вороной конь. Казалось, неподвижный кучер, одетый в меховую безрукавку, уснул.

Однако это было не так: время от времени его голову окутывало облачко дыма.

Когда Эшалот продолжил свой путь, его ноги больше не дрожали. Стараясь не производить лишнего шума, он приблизился к повозке и принялся внимательно разглядывать лошадь.

Затем кормилец Саладена вернулся на дорогу и пошел, заложив руки за спину, будто обычный прохожий. Через несколько секунд он тихо позвал:

– Эй! Джован-Баттиста!

Кучер вздрогнул, обернулся и молча посмотрел, на Эшалота.

– Что, у Приятеля-Тулонца есть дамочка в этом квартале? – спросил молодой человек.

На этот раз кучер ответил. В его речи был заметен сильный неаполитанский акцент.

– Ты, видать, ошибся, дружок. Иди своей дорогой.

– Прошу прощения, извините, пожалуйста! – проговорил на ходу Эшалот. – Я обознался.

Но вместо того чтобы продолжать свой путь по улице Сен-Дени, он свернул куда-то за балаган.

Внутри же в это время происходило следующее. Констанс, сидевший напротив хозяйки, говорил:

– В таких делах, сударыня, я не доверился бы ни брату, ни отцу. Сейчас вы поймете, почему все может пойти прахом из-за малейшей неосторожности. Доктор Самюэль – это такой человек, которого не выведет из равновесия и сам папа римский, и это понятно: его лечебница пользуется большой популярностью, клиентура у него из высших слоев общества. Казалось бы, что для него очередная пациентка! Но когда у нас появилась мадемуазель Валентина, он предоставил в распоряжение ее родственников свою собственную квартиру, и они приходят туда, как к себе домой. Он влюбился в эту девочку, как, впрочем, и все остальные; это судьба!

Сегодня среда, а в воскресенье вся семья собралась в спальне у доктора, чтобы выслушать его мнение. Я тоже был там. Я хорошо знаю господина Самюэля и не стал бы утверждать, что у него очень нежная душа, однако в тот вечер его голос дрожал. Он сказал им вот что: «Это бедное сердце ранено так глубоко, что ни лекарствами, ни заботой его не исцелить. Она любит, вся жизнь для нее в любви. Если она потеряет своего любимого, она умрет».

– Ах! – воскликнула жадно слушавшая собеседника госпожа Самайу. – Вы так хорошо рассказываете, что я словно вижу этого доктора своими собственными глазами! Мне встречались такие люди. Они могут быть резкими, могут быть суровыми, но на самом деле они очень добры!..

– Вполне возможно, – со смехом согласился Констанс. – Я давно его знаю, но такое от него услышал впервые. Еще бы: при виде прекрасной девушки, лежащей в твоей кровати, смягчится даже булыжник. Разумеется, родственники мадемуазель были потрясены и горько расплакались. Маркиза уподобилась фонтану, а платок господина де Сен-Луи стал совершенно мокрым. Даже полковник – и тот расчувствовался. Скоро вы их всех увидите. Хоть они и важные люди, но не очень гордые.

Есть среди них и еще один доктор: доктор права. Он и адвокат, и юрисконсульт; короче говоря, это такой пройдоха, каких свет не видывал. Родня мадемуазель Валентины попросила его изучить это дело. Маркиза даже взяла его за руки и сказал: «Теперь мы надеемся только на вас».

Ответ юриста был таков: «Я никогда никого не обманывал и не собираюсь начинать с вас: мы с вами из одного круга и к тому же дружны. Помочь этому лейтенантику оправдаться перед судом – это все равно что пытаться оживить мертвеца. Убедить судей в его невиновности совершенно невозможно».

– Но ведь тогда Валентина умрет! – воскликнула маркиза.

– Тому, кто помог бы нам расхлебать эту кашу, я охотно дал бы две или даже три тысячи луидоров, – добавил полковник.

– Черт возьми! Деньги могут творить чудеса! – оживился юрисконсульт.

– Значит, судей или присяжных можно подкупить? – спросила маркиза. – Кончено, женщины в этом ничего не понимают, я согласна, но если хорошо заплатить...

– Я думаю не об этом. Мне больше нравится мысль о побеге, – ответил доктор права.

Если бы вы только видели, как они все обрадовались! Как только речь заходит о счастье этой девушки, они словно ума лишаются... впрочем, скоро вы убедитесь в этом лично.

– Значит, они могут согласиться на свадьбу? – спросила укротительница.

– Я думаю, они устроят настоящий крестный ход ради того, чтобы просить руки бывшего лейтенанта, – ответил Констанс.

– Ах, как я люблю этих людей! – воскликнула вдова.