– Нет, сударь, мне поручено передать вам все на словах. Речь идет об очень серьезных вещах, и, если бы мне не удалось разыскать вас в Мадриде, боюсь, вы бы еще долго пребыва­ли в неведении. Но раз я встретил вас здесь, значит, в испан­ской столице мне делать нечего. Теперь же удовлетворите мое любопытство и ответьте, куда вы столь стремительно направля­етесь?

– В Париж! – сказала герцогиня.

– Так вам известно, что там произошло? Я ехал именно для того, чтобы от имени регента просить вас как можно ско­рее выехать во Францию.

Посланник просто сгорал от любопытства.

– Говорите, сударь, прошу вас! – воскликнул он. – Что вам поручено мне сообщить? Пока я ничего не понимаю.

– Нет необходимости, чтобы ваши люди слышали наш разговор, – ответил маленький маркиз. – Не будете ли вы столь любезны проехать со мною вперед хотя бы на сотню ша­гов? – И, склонившись к дверце кареты, Шаверни произнес: – Прошу меня извинить, сударыня, но я ненадолго похищаю ва­шего супруга; обещаю вам, что в свое время мы непременно по­святим вас в эту маленькую государственную тайну.

Французский посланник и королевский курьер поскакали вперед.

– Сударь, – минуя вступления, произнес Шаверни, – в этот час герцога Селамара уже арестовали!

Сент-Эньян так и подскочил в седле.

– Регент просит вас немедленно покинуть Мадрид, опаса­ясь, чтобы в отместку вам не была бы уготована та же участь, что ждет сейчас господина Селамара.

Забыв о дипломатической сдержанности, герцог звонко расхохотался:

– Так, значит, Альберони перехитрил самого себя! Ведь это он заставил меня покинуть Мадрид; теперь он наверняка жалеет об этом! Но вы еще не сказали мне, в чем же обвиняют Селамара.

– В намерении возвести на французский престол Филип­па V. При активном содействии Альберони и потворстве двора в Со многочисленные враги Филиппа Орлеанского разработали план похищения нашего юного короля и устранения регента.

– Я давно подозревал нечто в этом роде, однако в Мад­риде умеют хранить секреты!

– Заговор был раскрыт, и число узников Бастилии скоро заметно увеличится.

– Но кто же участвовал в заговоре?

– Герцог и герцогиня Мэнские – они отправятся в из­гнание; затем господа де Вильруа[52], де Виллар[53], д\'Юссель[54], Таллар[55], д\'Эффиа[56] и Канийак[57]; под подозрением оказались и многие высокопоставленные духовные особы.

Сент-Эньян был весь внимание; королевский курьер, не сводивший глаз с лица собеседника, входил во все известные ему подробности и живописал замыслы заговорщиков.

– А теперь, сударь, – наконец заключил он, – не позволите ли вы мне задать вам несколько вопросов?

– Разумеется, позволю, – с улыбкой сказал герцог.

– Будучи в Мадриде, не слыхали ли вы о шевалье де Лагардере?

– Нет.

– А о мадемуазель де Невер и сопровождающей ее де­вушке?

– Совершенно ничего.

– Или о принце Гонзага?

– Насколько мне известно, за последнюю неделю никто не приезжал в Мадрид из Франции. Но не будет ли нескромным с моей стороны полюбопытствовать, что означают сии вопросы?

– Я объясню все позже и, если хватит времени, даже подробно, хотя эта история и не связана с поручением, которое я имел к вам. Меня интересуют первые три лица; найдя Гонза­га, я отыщу остальных.

– Вы говорите о Филиппе Мантуанском, друге регента? А что ему делать в Испании?

– Филипп Мантуанский больше не друг регента. Это гнусный мерзавец, изгнанный из Франции! Убегая, он захватил с собой добычу – Аврору де Невер. Лагардер преследует принца, чтобы вырвать девушку из его когтей…

– У меня голова идет кругом!

– Давайте-ка отложим все рассказы и поспешим дальше. За вами может быть выслана погоня. Надо, чтобы между вами и Альберони поскорее пролегла граница.

Впереди показалась развилка.

Внезапно на дороге появилась группа всадников, галопом мчавшихся навстречу Сент-Эньяну и Шаверни. При виде их маленький маркиз испустил сдавленный крик и схватился за шпагу.

Однако, впившись взором в отряд, он быстро разглядел, что женщин среди всадников не было.

– Что с вами? – спросил Сент-Эньян.

– Это Гонзага! – глухо ответил маркиз. – У нас с ним остались кое-какие счеты… Поэтому я должен просить вас, господин посланник, продолжить свой путь без меня. Вы не имеете права задерживаться ни на минуту.

– О чем это вы, маркиз? – ответил герцог. – Будучи посланником, я обязан помогать вам и защищать вас, пока вы находитесь на испанской земле… Как друг же я ни за что не оставлю вас одного – ведь против вас выступает целый отряд!

– У меня счет лишь к одному: к Филиппу Мантуанскому!

Всадники были уже совсем близко. Заметив маленького маркиза, Гонзага и следовавшие за ним клевреты удивленно во­скликнули:

– Шаверни!

– Да, Шаверни! – отозвался маркиз. – Шаверни соб­ственной персоной; Шаверни, сбросивший иго Гонзага! Сове­тую вам последовать моему примеру, господа!

Приспешники Филиппа возмущенно зашумели, а маленький маркиз выпрямился в стременах во весь рост и дерзким пре­зрительным взором окинул давно ему знакомую компанию.

– А со шпагой Шаверни, – ехидно добавил он, – вы встретитесь чуть позже… так же, как и со шпагой Лагардера!

Его голос звучал гордо и звонко, и Филипп Мантуанский едва не скрежетал зубами от злости.

– Уйди с моей дороги, маркиз, – прошипел Гонзага. – Мне надо поговорить с герцогом де Сент-Эньяном.

– Герцог де Сент-Эньян не станет с тобой разговаривать. Я уже рассказал ему, кто ты таков и чего ты стоишь!

Гонзага и его клевреты обнажили шпаги. Посланник после­довал их примеру.

– Все оставайтесь на местах, – крикнул Шаверни. – Я должен кое-что выяснить у принца Гонзага… а потом пусть го­ворят наши шпаги!

– Эй, расчистить место! – яростно вскричал Гонзага.

– Не торопись, давай прежде побеседуем, – невозмутимо заметил маркиз. – Скажи мне, кузен, не встречал ли ты по дороге Лагардера? А может, ты мне даже скажешь, где он находится?

– Лагардер мертв!.. И ты сейчас тоже погибнешь! – прорычал Филипп Мантуанский.

– Что до меня, то я в этом не уверен. Что же до Лагар­дера, то, если бы он был мертв, тебя бы здесь не было: ты ум­решь раньше него! А где мадемуазель де Невер и донья Крус? Или шевалье уже увез их во Францию?

Гонзага ухмыльнулся:

– Ты слишком молод, чтобы требовать от меня отчета, маркиз! Мне жаль тебя, юнец, а не то я давно пронзил бы те­бя шпагой! Ты просто-напросто презренный фанфарон, вос­ставший против своего благодетеля!

Шаверни побледнел от бешенства.

– Юнец? Может быть! – ответил он. – Но на мои плечи, в отличие от твоих, никогда не давило бремя стыда! Я никогда не стану ни заговорщиком, ни предателем, ни трусом… ни убийцей! Ты же един во многих лицах, дражайший мой ку­зен! Ты направляешься в Мадрид? Поезжай, дорога свободна: Альберони, такой же мерзавец, как ты, ждет тебя с нетерпени­ем! Передай ему от имени регента и от моего собственного, что Селамар в тюрьме, а герцог де Сент-Эньян уже вне пределов его досягаемости! На твою шпагу налипло столько грязи, что никто не удивится, если ты направишь ее против Франции!

– Замолчи, маркиз, замолчи! – взревел Филипп Манту­анский и, пришпорив коня, устремился на Шаверни.

К счастью, маленький маркиз хорошо знал повадки своего кузена и был готов к внезапному нападению. Раздался звон же­леза, и шпага, вылетев из рук Гонзага, упала на землю и пока­тилась в придорожную канаву. Носе соскочил с лошади и бросился поднимать ее.

– Господа, – обратился Шаверни к спутникам Гонзага, – пока не поздно, одумайтесь! Возвращайтесь во Францию и по­пытайтесь заслужить себе прощение! Пусть этот человек один идет своим путем… Следуя за ним, вы не найдете ничего, кро­ме позора!

Шаверни пытался воззвать к совести, которая, как он счи­тал, еще могла пробудиться в душах его бывших товарищей. Но призыв не был услышан.

Поняв это, маленький маркиз вложил шпагу в ножны и, обведя презрительным взглядом всю компанию, заявил:

– Я отправляюсь на поиски Лагардера. Вместе с ним мы с легкостью найдем то место, где ты прячешь своих уз­ниц. Раз среди вас нет Пейроля, значит, ты оставил его ох­ранять девушек. Тем лучше, мы повесим твоего тощего фактотума на первом же суку и навсегда избавим мир от этой гадины… – И маркиз, вытянув руку по направлению к Мадриду, величественно возгласил: – Проезжайте, гос­пода, и – счастливого пути! Отныне солнце Франции све­тит не для вас!

Если бы не присутствие посланника, подтверждавшее до­стоверность парижских новостей, Шаверни, скорее всего, доро­го заплатил бы за свои дерзости и оскорбления.

Известие об аресте Селамара ошеломило Филиппа Мантуанского и на какое-то время парализовало его разум. Клевреты же не имели ни малейшего желания без приказа принца напа­дать на того, кто еще недавно был их другом: они по-прежнему уважали прямодушного юношу и втайне восхищались его отва­гой.

Но Гонзага уже давно полностью подчинил их своей злой воле, поэтому никто из молодых дворян не осмелился первым поднять знамя мятежа и встать на сторону маленького маркиза. У одного только Монтобера мелькнула было мысль о бунте, но он тут же отогнал ее, ибо заранее знал, что никто из приятелей его не поддержит.

Словно побитые псы, клевреты последовали за хозяином. Молча, с застывшими лицами они ехали мимо своего вчерашне­го товарища, нашедшего в себе силы порвать с прошлым и получившего право обвинить их в предательстве.

– Теперь вперед! – скомандовал Шаверни, обращаясь к своим новым попутчикам. – Держу пари, что скоро за нами будет выслана погоня.

Господин де Сент-Эньян, наклонившись в седле, дружески обнял Шаверни, а герцогиня протянула из кареты свою пре­красную белую руку, которой маркиз почтительно коснулся губами.

– Вы поступили безрассудно, – восхищенно произнесла она. – Но как же вы благородны!

– Я желал быть справедливым – и только, – ответил маркиз. – Когда видишь на дороге гадюку, лучше сразу же размозжить ей голову!.. Но сейчас я не собирался никого убивать: жизнь этого человека принадлежит Лагардеру.

До границы было еще далеко, поэтому все согласились не тратить времени на сон и ехать ночью. Через полчаса, подкре­пившись в придорожной гостинице, маленький отряд продол­жил свой путь.

Чтобы скоротать время, Шаверни рассказал все, что знал об Авроре и Лагардере. Его взволнованные слова, звенящие в ночной тишине, рождали в слушателях восхищение доблестью шевалье и пробуждали нежность и жалость к безвинным жерт­вам Гонзага.

Госпожа де Сент-Эньян была очень красива; слезы умиле­ния, бежавшие по ее щекам, делали ее еще прекраснее. Она жадно ловила каждое слово Шаверни и постоянно прерывала его, чтобы высказать очередную похвалу самому маркизу, от которой тот мгновенно смущался, ибо изо всех сил старался умолчать о своей роли в описываемых им событиях.

Впрочем, будучи женщиной проницательной, герцогиня сра­зу же разгадала его уловку, и ее живое воображение легко вос­становило те сцены, участником которых был маленький маркиз.

Настало утро. На горизонте вставало яркое зимнее испан­ское солнце. На фоне его золотого диска рисовались башни церкви Санта-Мария де Толоза. Граница была уже близка.

Внезапно позади раздался конский топот: шесть всадников, шесть полицейских офицеров, во весь опор мчались за каретой. Заметим, что в погоню за французским посланником из Мадрида было отправлено двенадцать человек, но у половины из них в дороге пали лошади.

От имени первого министра Альберони один из испанцев вручил де Сент-Эньяну приказ немедленно вернуться в столи­цу-

Посланник прочел бумагу и презрительно улыбнулся.

– Поезжайте и скажите кардиналу, – произнес он, ком­кая документ, – что я подчиняюсь только приказам его коро­левского высочества регента Франции!

– Нам велено, – пропустив мимо ушей слова герцога, произнес офицер, – помешать вам покинуть пределы Испании и, если потребуется, силой заставить вас вернуться в Мадрид.

Господин де Сент-Эньян и Шаверни немедля обнажили шпаги.

– Что ж, попробуйте, – ответил посланник; его воору­женные слуги встали у него за спиной.

Испанцы, выстроившись в шеренгу, преградили карете путь. Надо было вынудить их убраться с дороги.

– Последний раз прошу разрешить нам проехать, – об­ратился к ним герцог, – иначе мы будем иметь честь атако­вать вас.

Никто из полицейских даже не шелохнулся; они были гото­вы отразить нападение.

Внезапно дверца кареты распахнулась, и оттуда выпрыгнула госпожа де Сент-Эньян. В каждой руке она держала по писто­лету.

Один за другим раздались два выстрела. Старший офицер рухнул с продырявленной головой, а его товарищ, задетый пу­лей, соскользнул с седла на землю, причем нога его запуталась в стремени. Конь, напуганный выстрелами, галопом помчался по дороге. Волочащееся за ним тело подпрыгивало на ухабах, и скоро несчастный, издававший поначалу жуткие крики, затих.

Третий испанец упал, пронзенный шпагой Шаверни; прочие разбежались.

– Возвращаю вам комплимент, сударыня, – произнес Шаверни, помогая герцогине вновь занять свое место в каре­те. – Вы поступили безрассудно… но как же вы благородны!

Герцогиню куда больше обрадовали его слова, чем возмож­ность продолжать путь.

– Сударь, надеюсь, вы не откажетесь поцеловать руку, только что державшую смертоносное оружие? – с улыбкой промолвила она. – Поблагодарите же меня за спасение!

…Вскоре маленький отряд подъехал к горному селению; герцогиня не пожелала ехать дальше и предложила остановиться в нем на отдых. Она очень нуждалась в покое, ибо ее никак не отпускало нервное напряжение, вызванное стычкой с испан­цами.

Все-таки убийство противно женской природе, а воительни­цы вроде Жанны д\'Арк являются редким исключением. Госпо­жа де Сент-Эньян действовала под влиянием минутного порыва, внезапно охватившего ее желания продемонстрировать свою храбрость тому, кто вчера явил ей образец дерзкой до­блести и безрассудной отваги. Однако, садясь в карету, она с содроганием думала о том человеке, который был ранен ее вы­стрелом и погиб такой ужасной смертью.

Эта страшная мысль неотступно преследовала ее.

– Сударыня, – ступив наконец на родную землю, обра­тился Шаверни к герцогине, – я должен проститься с ва­ми. Желаю вам счастливого пути. Никогда прежде у меня не было попутчиков, с которыми мне было бы так жалко рас­ставаться. Но все хорошее – увы! – имеет обыкновение кончаться!

Молодая женщина нахмурилась, ее глаза вспыхнули.

– Сударь, – умоляюще произнесла она, пристально по­смотрев на Шаверни, – у меня есть к вам просьба.

– Я к вашим услугам, сударыня!

– Сегодня вечером мы с мужем будем в Байонне. Едемте с нами. Кстати, вы могли бы сопровождать нас до самого Па­рижа.

– Но мне надо выполнить еще одно поручение, мадам. Первое касалось вас и вашего супруга – как известно, мне приказали доставить в безопасное место господина посла Фран­ции и его жену. Я надеюсь, что господин де Сент-Эньян сам доложит обо всем его высочеству. Что же до второго поруче­ния…

– Продолжайте! – поторопила герцогиня.

– Оно касается меня лично, да и регент просил, чтобы я занялся этим делом.

– И что же это за дело?

– Мне предстоит узнать, что сталось с мадемуазель де Невер и ее подругой. На это мне дана неделя. Одна неделя на поиски девушек и Лагардера! Вы просите у меня один день, и я дарю его вам, сударыня. Хотя завтра мне придется мчаться быстрее ветра.

– Но вы потом вернетесь в Париж?

– Через неделю между Францией и Испанией начнется война. Я остаюсь в армии, на границе. Лагардер и я, мы по­стараемся оправдать доверие, оказанное нам регентом.

– Надеюсь, что эта война будет короткой[58], – сказал Сент-Эньян, – и Испания вскоре запросит мира. Берегите свою жизнь, маркиз, у вас есть друзья, которым она дорога.

Этот день пролетел как один миг для посланника и его же­ны и бесконечно долго тянулся для Шаверни, который томился и скучал, несмотря на общество обаятельнейшего Сент-Эньяна и его прелестной супруги.

Заходящее солнце медленно опускалось в Гасконский залив. Настало время прощаться.

– Когда вы вернетесь в Париж, – обратился герцог к Шаверни, – милости прошу к нам. Надеюсь, мы с вами рас­стаемся добрыми друзьями.

– Вы ведь не забудете нас, маркиз? – взволнованно до­бавила герцогиня. Тон ее не ускользнул от внимания посланни­ка, однако лицо его по-прежнему выражало дружелюбие.

– Молитесь, сударыня, – произнес Сент-Эньян, – что­бы Аврора де Невер как можно скорее оказалась на свободе и стала графиней де Лагардер, а наш храбрец Шаверни обрел донью Крус…

– И сделал ее маркизой… – тихо добавила его жена.

– Спасибо вам, друзья мои, – ответил Шаверни. – Надеюсь, что ваши молитвы помогут мне в моих поисках. Вер­нувшись в Париж, я без промедления отправлюсь к вам, дабы вы не усомнились ни в моей дружбе, ни в моей вам преданно­сти.

– Я тоже буду молиться за вас, господин де Шаверни, – промолвил посланник. – Я попрошу Господа хоть немного умерить ваш безрассудный пыл и отвести вражеские клинки от вашей груди. До свидания, маркиз, и, смею надеяться, до ско­рого свидания.

Затем герцогиня де Сент-Эньян села в карету, герцог занял свое привычное место возле дверцы, и маленькая кавалькада тронулась в Париж.

Герцогиня де Сент-Эньян была верной и преданной женой, но в тот вечер сердце ее билось учащенно, и она еще долго прижималась лицом к окошку кареты, силясь различить в сумерках хрупкий силуэт маркиза де Шаверни, скакавшего об­ратно в Испанию.

V. ПРОДАВЕЦ ВОДЫ

Поразмыслив, Шаверни решил, что нет смысла возвра­щаться в Испанию прежней дорогой, ибо, проехав по ней дважды, он не обнаружил никаких следов Лагардера.

Посланник заверил его, что шевалье не было в Мадриде; не было там и девушек, что подтвердил ему сам Гонзага во время их последней встречи.

Значит, надо искать в другом месте. Но где? Куда ему ехать? На восток? На запад? А может, ему следует отправить­ся в Арагон или Кастилию или помчаться в Леон?

Сыскать человека в Испании не легче, чем извлечь иголку из стога сена, а у маркиза оставалось так мало времени! На счету был каждый день, каждый час! Вдобавок Шаверни плохо знал испанский язык, что весьма затрудняло поиски. И если он на своем ломаном испанском еще мог кое-как задать вопро­сы, то пространные ответы собеседников он зачастую понимал лишь наполовину.

Поэтому все свои надежды он возлагал на некое озарение или же знамение, которое укажет ему, где надо искать девушек и Лагардера.

В ожидании чудесного предзнаменования он вместо Навар­ры поехал в Страну Басков, причем заметьте, любезнейший чи­татель, что, отправляясь на поиски, Шаверни вовсе не думал о том, что в любую минуту он может быть схвачен людьми Гонзага или же агентами Альберони. Между тем попасть в руки испанцев значило для него оказаться если не на эшафоте, то в тюрьме; впрочем, времени сидеть взаперти не было: в надвига­ющейся войне Франции потребуются твердая рука и непобеди­мая шпага Лагардера.

– Помоги себе сам, маркиз, – то и дело повторял Ша­верни, – и тогда Небо тоже поможет тебе!

И Провидение пришло-таки ему на помощь. Сам того не подозревая, маркиз приехал как раз туда, куда ему было нуж­но. Он оказался рядом с ущельем Панкорбо, чья отверстая пасть неодолимо влекла его к себе.

На фоне величественной природы человек всегда ощущает себя маленьким и ничтожным. Вот и Шаверни, который стоял у входа в Панкорбо, казался себе карликом. Он вспомнил, что неподалеку отсюда находится Ронсевальское ущелье[59], и поду­мал, что если доблестный Дюрандаль[60] в руках Роланда легко крошил скалы, то чудовищный меч, сжимаемый некогда рукою Властелина судеб, сокрушил эти горы с той же легкостью, с которой путник взрезает кинжалом спелый гранат.

Въехав в ущелье, он пустил лошадь шагом. По обеим сто­ронам высились черные скалы, вдоль тропы бежал ручей. Над узкой расселиной кружилось воронье, задевая крыльями острые камни. Отталкивая друг друга, зловещие птицы с хриплым карканьем устремлялись вниз. Сомнений не было: в ущелье ле­жали трупы и прожорливые вороны, привлеченные запахом па­дали, слетались сюда со всей округи.

В ручье, зацепившись за камень, мок какой-то бесформен­ный предмет.

Маленький маркиз спешился и поддел его концом шпаги; предмет оказался грязной серой шляпой со сломанным пером.

«Кажется, я уже где-то видел сей головной убор, – поду­мал Шаверни. – Подобное украшение даже в этой стране благородных лохмотьев решится надеть далеко не каждый. Черт возьми, но все-таки чье же лицо выглядывало из-под этой шляпы? Неужели я так и не сумею это вспомнить?»

И, словно фокусник с Нового моста, он, весело смеясь, стал кончиком шпаги подбрасывать отвратительную тряпку, еще недавно гордо именовавшуюся шляпой. Раскатистое эхо вторило звонкому смеху Шаверни.

Наконец головной убор звучно шлепнулся на землю; мар­киз как зачарованный уставился на него и неожиданно воск­ликнул:

– Кокардас! Слава богу! Я знал, что этот предмет неког­да уже услаждал мой взор!

В узком проходе между отвесных скал вилось воронье. По­явление человека ненадолго отпугнуло птиц, и они, мерзко кар­кая, расселись на обломках камней.

Встревоженный, Шаверни двинулся вперед. Неужели где-то здесь лежит бездыханным и сам хозяин шляпы?

Он шел медленно, держа лошадь под уздцы и устремив глаза в землю. В некоторых местах трава была примята и тем­на, словно ее обильно полили кровью.

Над головой маленького маркиза кружилась стая хищных птиц. Вода в ручье, еще несколько дней назад красная от кро­ви, вновь была чиста и прозрачна. Конь маркиза потянулся, чтобы напиться, но внезапно отпрянул, тревожно фыркая и раздувая ноздри.

На обочине лежал полуразложившийся труп.

Видимо, в эти пустынные места не успели еще добраться странствующие монахи, призванные заботиться о погребении мертвецов.

У покойного не было лица – об этом побеспокоились во­роны и стервятники; оттуда, где прежде был лоб, торчал обло­мок клинка.

В те времена шпаги часто подписывали. Из любопытства Шаверни наклонился, чтобы прочесть сверкающую золотыми буквами надпись. Она состояла всего из двух слов: регент Франции.

Маркиз прекрасно помнил, кто увез с собой шпагу Филип­па Орлеанского: этот обломок свидетельствовал о том, что здесь побывал Лагардер!

Шаверни вскочил в седло и помчался во весь опор, словно индеец, неожиданно обнаруживший, что по его земле только что проехал бледнолицый. Так он проскакал до самого Бургоса, а затем и до Вальядолида, расспрашивая по пути погонщи­ков мулов и владельцев постоялых дворов.

Всюду ему рассказывали о том, что в ущелье Панкорбо четверо храбрецов перебили и разогнали добрую сотню головорезов и контрабандистов. Испанцы славятся своей склонностью к преувеличениям!

Но после Вальядолида – тишина! Лагардер исчез: никто не видел его, никто не слышал о битве в ущелье Панкорбо.

Двадцать четыре часа маркиз рыскал в окрестностях города, заглядывая во все Богом забытые деревушки. Никаких следов!

Однако не в характере маркиза было предаваться отчаянию. Потерпев неудачу возле Вальядолида, он поспешил дальше и вскоре заметил на дороге девушку удивительной красоты. Мар­киз решил порасспросить ее.

У юной красавицы была грациозная, танцующая походка. Судя по внешности и костюму, она принадлежала к племени мавританских цыган.

Завидев Шаверни, она резко остановилась и уставилась на него своими блестящими глазами.

– Кто ты? – спросил ее маркиз.

– Откуда я знаю? – ответила девушка. – Дитя пусты­ни, дочь воздуха, цветок, распустившийся на восходе солнца.

– Откуда ты идешь?

– Я пробралась через Панкорбо, где многие нашли недав­но свою смерть.

– А куда ты спешишь?

– Туда, куда ведет меня судьба. Куда повелел мне идти тот, кто определил мой путь.

– И кто же определил его? – настойчиво вопрошал Ша­верни, взволнованный этими загадочными ответами: он чувство­вал, что за ними кроется какая-то тайна, проникнуть в которую очень важно для него.

Лицо маленькой цыганки на мгновенье вспыхнуло – и вновь застыло, подобно лику мраморной статуи: стало ясно, что чья-то воля наложила на уста девушки печать молчания, неру­шимую, словно гробовая плита.

– Не знаю, – отвечала цыганка. – Просто – он.

– Как тебя зовут? – допытывался Шаверни.

– Марикита.

– А его? Назови мне его имя! Это Лагардер?

Маркиз невольно огляделся, ожидая, что сейчас откуда-ни­будь из-за скалы появится шевалье. Когда он вновь посмотрел перед собой, цыганка уже исчезла.

Шаверни чувствовал, что Лагардер где-то здесь. Но сколько он ни рыскал по округе, никаких следов присутствия шевалье не обнаружил.

Как же быть? У Шаверни оставалось всего четыре дня, а он даже не мог себе представить, где Гонзага прячет Аврору и донью Крус. Что же теперь делать? Вернуться к принцессе Гонзага и признаться в собственной беспомощности?

Молодой человек так и не решил, в какую сторону лучше направиться. В конце концов он пришел к неизбежному выво­ду: что-то разузнать он сумеет лишь в Мадриде – там у него есть друзья, которые, разумеется, помогут ему.

Но, с другой стороны, в Мадриде Шаверни грозила встре­ча с Гонзага, который был там, как известно, всесилен; его происки мгновенно сведут на нет все старания маркиза.

Шаверни долго размышлял, не зная как поступить.

– Что же! – решил он наконец. – Рискну! Я вовсе не обязан показываться на глаза моему дражайшему кузену в том виде, в каком он встретил меня два дня назад. Сила тут значения не имеет: в этой схватке победит хитрость.

Есть поговорка: молодость не знает сомнений. Шаверни же был молод, а главное – отважен. Неподалеку от Мадрида он обменял коня на осла, одежду французского дворянина на платье испанского простолюдина – и вдвоем со слугой они явились в Мадрид под видом аквадоров.

Шаверни думал, что все это очень просто и вполне без­опасно. Однако в отличие от его католического величества от­нюдь не каждый желающий может стать Эквадором.

Должность продавца воды – бродячего ли, торгующего ли на базаре – в Мадриде покупается, как во Франции долж­ность нотариуса. Все члены этой корпорации отлично знают друг друга, и, если кто-нибудь посторонний захочет проник­нуть в их среду, его заставят либо выполнить все необходимые формальности, либо убраться вон.

Так что не успел Шаверни два раза прокричать: «Aqua, aqua fresca!»[61] – слова, которые путешественник слышит в Ис­пании на каждом шагу, – как его окружила толпа водоносов. Глаза их яростно сверкали, а лица были искажены злобой.

Конечно, маркиз прятал под одеждой кинжал, а под се­дельным ремнем – короткую шпагу. Однако он сообразил, что с новыми товарищами лучше уладить дело миром.

Впрочем, это не заняло у него много времени.

– Ты давно здесь? – спросил один из водоносов.

– Только что из Сеговии, друг мой. Неужто в этом горо­де не найдется места для двух славных ребят?

– А разрешение от селадора у тебя есть?

– Кто это – селадор?

– Это чиновник, который отвечает за порядок в городе. Он требует, чтобы каждый новый аквадор представил ему по­ручительство в том, что является человеком честным, добропорядочным, придерживающимся истинной веры.

– Нет у меня никакого поручительства. А что, я похож на бандита?

Неужели детина, который наступал сейчас на Шаверни, сам предъявлял когда-то такое свидетельство? Вид его позволял в этом усомниться: похоже, он переменил немало занятий, прежде чем стал Эквадором. Может быть, поэтому он и был столь непреклонен.

– Придется тебе отсюда убраться, – заявил он.

– Погоди минутку, друг, – возразил Шаверни. – Зай­дем сначала все вместе в эту харчевню да разопьем несколько бурдюков вина – так-то мы лучше сговоримся.

Это было хорошее предложение. Аквадор старается продать как можно больше воды, но немалую часть выручки тратит на вино. Так наши цирюльники никогда не пользуются сами теми мазями для ращения волос, которые так расхваливают клиен­там.

Ослов и мулов торговцы водой поставили у входа в харчев­ню мордами к стене – так их можно бросить без присмотра часа на два, и они не сдвинутся с места.

Шаверни усадил аквадоров в укромном уголке, чтобы их разговора никто не слышал.

– Сколько вы зарабатываете за день? – поинтересовал­ся он.

Послышались разноречивые ответы: кто-то завышал свою выручку более откровенно, кто-то – менее. Маркиз выбрал из услышанного среднюю цифру.

– Значит, – заключил он, – мы с товарищем можем получить в день песеты по три на брата?

– Точно.

– В Мадриде нам надо пробыть четыре дня, итого на двоих – двадцать четыре песеты. Вот вам тридцать, разделите между собой. А теперь давайте выпьем!

У испанцев от удивления глаза полезли на лоб.

– Не поняли? – улыбнулся Шаверни. – Я так и ду­мал, что не поймете. Так слушайте: я не из Мадрида, не из Сеговии, не из Испании – и вообще я не водонос. Я совсем не хочу быть вашим конкурентом.

– Мы видим… Чего же тебе надо?

– Я переоделся Эквадором, чтобы найти красавицу, кото­рую от меня прячут. Через четыре дня весь этот маскарад бу­дет мне уже ни к чему.

Любой испанец, от первого гранда до последнего водоноса, го­тов сочувствовать влюбленным. Маркиз тронул сердца своих собе­седников. Раздался дружный хохот – и вино полилось рекой.

– Мы всех предупредим, – сказал один из водоносов, – чтобы никто тебе не мешал. Да может, и мы тебе еще приго­димся? Мы со своими кувшинами везде бываем и служанок умеем разговорить. Скажи только, в каком доме прячут твою сеньориту. Хотя бы на какой улице?

– Не знаю…

– Так мы узнаем. Какая она из себя?

Шаверни описал им Аврору, донью Крус, Лагардера, Паспуаля и, наконец, Кокардаса, узнать которого было проще всего.

Аквадоры оказались для маркиза бесценными помощника­ми – пренебрегать такими явно не следовало. Он щедро за­платит им, – но и сам внакладе не останется.

– Пятьсот песет тому, кто разыщет кого-нибудь из тех, о ком я вам рассказал, – объявил Шаверни. – В этот час вы всегда найдете меня здесь. Что ж, до завтра: пока же я и сам отправлюсь на поиски.

Колокольчики на шеях ослов и мулов вновь весело зазвене­ли – и аквадоры разбрелись кто куда.

– Aqua, aqua pelada, aqua fresquita! Quien quiere aqua?[62] – во всю мочь кричал маленький маркиз, не забывая рассматри­вать лица прохожих и заглядывать в прорези ставен.

На Пласа Майор его остановила толпа. В центре площади проповедовал монах – «булеро», продавец индульгенций. Та­ких всегда собираются слушать простые набожные люди.

Лица монаха не было видно: его закрывал шерстяной капю­шон. Говорил же проповедник без умолку, рассказывая о стра­стях Господних так, словно видел все своими глазами, и постоянно взывая к Матери Божьей, святому Иакову Компостелльскому и всем святым праведникам Кастилии и Арагона.

Его красноречие почему-то вызывало страшную жажду. Некий добрый капуцин[63] подошел к водоносу и залпом осушил стакан.

С ним был товарищ: капуцины в Испании всегда ходят по двое. Шаверни предложил воды и второму, но тот лишь пре­зрительно отвернулся: видно, не таким напитком привык до­стойный отец орошать себе горло!

Впрочем, осмыслить этот факт Шаверни не успел. Пропо­ведник вдруг исчез, словно сквозь землю провалился; женщи­ны, монахи, нищие и все прочие тоже разбежались кто куда.

В несколько секунд площадь опустела: на ней остались лишь рота полицейских, один водонос – то есть Шаверни – и один монах, имя которого мы скоро узнаем.

Другой отряд полицейских, пропустив толпу, перекрыл вы­ходы на боковые улицы; так невод, поставленный на крупную рыбу, дает ускользнуть мелкой рыбешке.

Всякий, кому известно, как в Испании почитают монахов, без труда угадает, кто был этой крупной рыбой. Сообразил это и Шаверни: на капуцина полицейские сети расставлять не могли, и значит, рыбой был он сам. Молодому человеку не при­шло в голову убежать с площади вместе с толпой – и вот теперь он угодил в самую заурядную мышеловку.

Но вскоре Шаверни понял, что ошибся: жандармы даже не смотрели в его сторону.

Капуцин же озирался в поисках товарища: он не заметил, как тот живо сбросил шерстяную сутану, накинул ее на жен­щину, бежавшую впереди, и проскочил через ячейки невода.

Женщину тут же схватили. Увы! Она оказалась торговкой ар­бузами, которую хорошо знали на Прадо. Жандармы поняли, что их провели.

Второй капуцин не догадался сделать того же – и попал­ся. Однако у него были длинные, крепкие ноги, и он пустился наутек.

Вокруг Пласа Майор началась сумасшедшая гонка. Двад­цать раз полицейские уже готовы были схватить убегавшего ка­пуцина, и двадцать раз он ускользал от них. На балконах множество любопытных следили за этой корридой в новом вкусе.

Капуцин несколько раз проскакивал мимо Шаверни. Один раз он промчался так близко, что маркиз расслышал его бормо­тание:

– Не догонят, голубь мой, не догонят!

Маркиз так и подскочил: это был Кокардас! А второй, стало быть, – Паспуаль.

Что же делать? Окликнуть мнимого капуцина – значит, погубить и его, и себя. Опять Шаверни встретил человека, ко­торый знает, где скрывается Лагардер, – и опять не может выведать эту тайну!

Бежать Кокардасу было нелегко: рапира, скрытая под су­таной, путалась у него в ногах. Да ему и надоело удирать от жандармов, словно зайцу от борзых. Пока он изображал мона­ха, бегство не роняло его достоинства, – но жандармы дого­няли, и настал час вновь превратиться в Кокардаса.

Внезапно шпага явилась на свет, и обступившие было Ко­кардаса жандармы в испуге попятились – тем более что ру­гался он так, как в монастырях ругаться не принято. Гасконец походил на истыканного бандерильями быка, который вдруг резко останавливается и, разбрасывая во все стороны копытами песок, выбирает первую жертву…

Итак, Кокардас замер посреди площади, один против трид­цати полицейских. Из-под распахнувшейся сутаны виднелся ветхий камзол и старые сапоги. Вид у бретера был внушитель­ный; Шаверни еле удержался, чтобы не броситься ему на по­мощь.

Но врагов было слишком много – к тому же гасконец не видел, что происходит у него за спиной. Неслышно, как змея, к мнимому монаху подполз низенький, коренастый, крепкий человечек – один из тех испанских горцев, что могут поднять лошадь или быка, словно охапку сена.

Кокардас вдруг почувствовал, что сидит на чьих-то широ­ких плечах; потом его перевернули и так, вверх ногами, взвали­ли на спину.

– Подлые приемчики, дьявол вас раздери! – прорычал гасконец.

Он бы еще много чего добавил, если бы ему дали, – но ему мигом заткнули рот, связали по рукам и ногам и потащили в тюрьму.

Однако Паспуаль ускользнул от жандармов – и Шаверни решил немедленно разыскать его. По горячему следу маленький маркиз рассчитывал уже назавтра добраться до Лагардера. Разве могло юноше прийти в голову, что «булеро», читавший проповедь на Пласа Майор и словно призрак исчезнувший при появлении полицейских, – это и был сам Лагардер?

До позднего вечера всматривался Шаверни в лица всех мо­нахов на мадридских улицах (а встречал он их там немало). Все они были краснорожие, пузатые и воды не пили.

Несколько раз маркиз проходил совсем близко от норманд­ца – да тот уж был не монахом!

VI. КОКАРДАС НА ЭШАФОТЕ

Два дня спустя Мадрид проснулся от погребального звона колоколов.

Скоро на площади Севада яблоку было негде упасть. Лишь один угол площади, оцепленный солдатами, оставался свобод­ным; здесь стояла виселица.

На эшафот поднялся палач – проверить, все ли в порядке. Он просунул руки в петлю, чтобы убедиться, что узел легко затягивается. Потом палач сильно дернул за веревку и повис на ней всем телом, демонстрируя зрителям, что веревка крепкая и что осужденного отправят на тот свет как положено, без вся­ких недоразумений.

Если бы кто-нибудь увидел, как палач при этом посмеивается, то с полным основанием заподозрил бы, что недоразуме­ния все-таки будут. Но лицо палача скрывал черный капюшон с узенькими прорезями для глаз. Черной была и бархатная одежда – только широкий красный пояс кровавой полосой вы­делялся на этом траурном фоне.

То был не постоянный мадридский палач – отвратитель­ный толстый урод. Тот никогда не закрывал лица: он так ко­сил, что ничего не мог рассмотреть сквозь прорези маски. Его взгляда осужденные боялись больше, чем самой петли.

– Отчего же его нет? – удивилась одна женщина.

– Ему только простых воров вешать, – ответил кто-то. – А этот, видно, персона важная, вот для него и выписали палача из Кадиса. Тот здорово умеет вздернуть человека!

– Santa Virgen![64] – воскликнула разом стайка кумушек. – Кадисский палач! Небось не упустит беднягу.

– Да уж наверное!

Минуту спустя вся площадь уже знала, что казнь будет вершить не кто иной, как знаменитый кадисский палач, а сам осужденный – по меньшей мере испанский гранд.

От болтовни рты то и дело пересыхали, так что множе­ство аквадоров, шнырявших по площади, в изобилии собирали деньги и сплетни. Деньги они клали к себе в карман, а сплетни поспешно передавали товарищу, все время стоявше­му в сторонке.

Так маленький маркиз узнал, что Кокардаса принимают за высокопоставленную особу. Даже в самых печальных обстоя­тельствах Шаверни не терял чувства юмора. Сейчас он поглядел на виселицу, силуэт которой мрачно чернел на фоне утреннего неба, и прошептал про себя:

– Бедный Кокардас! Сейчас его и вправду поставят очень высоко.

Мастерство же и репутация палача, будь он кадисский, валенсийский или мурсийский, маленького маркиза нисколько не волновали.

Но не все смотрели на вещи так же. Замена одного из главных действующих лиц предстоящего спектакля породила у многих самые фантастические предположения. Женщин на площади было достаточно, их языки работали, не переставая… И чего только каждая не напридумывала!

– Все вы мелете чушь, – вдруг громогласно заявил ка­кой-то оборванный нищий на костылях. – Знаете, почему сегодня нет мадридского палача? Нынче ночью он отправил­ся в ад – следом за всеми, кому многие годы помогал по­пасть туда!

Люди тут же окружили его, расталкивая друг друга локтя­ми, чтобы занять местечко получше. Нищие обычно знают много – куда больше, чем кто-либо.

Наш оборванец подмигивал так лукаво, что всем было ясно: он готов высыпать из своей сумы целую кучу новостей.

В первый ряд слушателей протолкался один аквадор и спросил:

– Тебе что-нибудь известно?

– Известно – и немало. Вот ты, сударь мой, торгуешь водой, а сам зачерпнул ее в Мансанарес и ничего не заплатил. Так и нищий бродяга может продать вести, которые собрал по дороге. Дайте мне каждый по монетке, любезные друзья, и я все вам расскажу.

Вокруг нищего столпились не только простолюдины: были здесь и богатые молодые люди, и даже знатные дамы. Песеты так и посыпались в подставленную ладонь оборванца; спрятав полную горсть монет к себе за пазуху, он тут же вновь высо­вывал руку из-под заплатанного плаща.

Так продолжалось минут пять, – а похоронный звон меж тем не умолкал.

Самая любопытная и нетерпеливая сеньорита похлопала бед­няка веером по плечу.

– Говори все скорей, – улыбнулась она, показывая див­ные белые зубки. – Говори скорей, и я разрешу тебе меня по­целовать.

Все кругом засмеялись, а глаза нищего загорелись несказан­ной радостью и немыслимым вожделением. Он тут же потянул­ся губами к девушке. Та отпрянула:

– Потом, потом!

– Потом, сеньорита, вы убежите и посмеетесь надо мной…

– Что же, – сказала она, – ты мне не доверяешь? Так на тебе!

Соблазнительная, грациозная, она очень мило подставила щечку, а Паспуаль – ведь это был не кто иной, как нежный, любвеобильный брат Паспуаль, – прижал руки к груди, обла­скал взглядом ушко, трепещущие ноздри, вырез корсета – и вдруг жадно впился в ее губы, как человек, давно забывший сладость поцелуя и теперь лишь на миг получивший возмож­ность вспомнить ее…

– Ну, теперь говори! – хором воскликнули собравшиеся.

– Ладно, любезные друзья. Я расскажу новость вам всем, хотя только одна сеньорита явила мне такую милость… Палач убит. Его жена нынче утром обнаружила рядом с собой полуостывшее тело. Кто-то поразил его кинжалом в самое сердце.

– Но кто же? Кто его убил?

– Вот уж вопрос так вопрос! Откуда мне знать? Никто, кроме полицейских, не заходил к нему днем, никто никогда не заглядывал ночью… Должно быть, сам дьявол решил наконец утащить его в преисподнюю… или Господь Бог помешал палачу казнить невиновного.

Стало слышно, как в карманах щелкают четки.

– Так осужденный невиновен? – спросил кто-то.

– Сам-то я точно не знаю, но слыхал, что он чист перед, Богом и людьми. А если это и вправду так – Пресвятая Бо­городица и святой Винсент обязательно спасут его в последний момент!