Но я не так смел, как вы, и решил не спорить с компанией, благодаря которой зарабатываю на хлеб с маслом (а возможно, и на «Филко»). Я всем доволен, и к новой родине у меня нет претензий; вот только жаль, что маслины здесь невкусные и нету перцев, которые понравились бы не только ребенку, но и взрослому. Посылаю вам доказательство своей необъяснимой удачи. Подложите его под дверь, чтобы не сквозило, и знайте, что я вам бесконечно признателен.
Ваш друг
Г. У. Шеперд, писатель
5 ДЕКАБРЯ
Сегодня первый снег припорошил две сотни женщин, которые стояли в очереди на Хейвуд-стрит, потому что объявили, что в универмаге «Рей» будут продавать нейлоновые чулки, по одной паре в руки.
В квартале от универмага в книжном магазине несколько покупателей за все утро повертели в руках единственный экземпляр «Вассалов ее величества». Каждый пристально рассматривал бегущих сквозь пламя индианок на суперобложке. Очередь на тротуаре перед магазином не выстроилась, а значит, в этом году «Филко» не видать.
«Кингспорт ньюс», 12 января 1946 года
Книжное обозрение
«Юнайтед пресс»
Современный читатель жалуется, что эффектные ходы и головокружительные повороты сюжета нынче встретишь только в кино. Где старый добрый вымысел, от которого захватывает дух? Наконец-то появилась книга, которая отвечает всем этим требованиям. Роман Гаррисона Шеперда «Вассалы ее величества» (издательство «Стратфорд и сыновья», 2 доллара 39 центов за экземпляр) рассказывает о золотом веке, когда испанские конкистадоры покоряли Новый Свет. Кортес изображен негодяем-завоевателем, который набивает себе карманы во имя Церкви и королевы, совершенно не заботясь о том, как солоно приходится его войскам. Слабовольный император Монтесума также производит не лучшее впечатление — ухаживает за птичником, пока его кровожадные вожди творят произвол.
Наиболее достойными персонажами этой истории оказываются простые солдаты, которые в самых трудных условиях ухитряются сохранять человеколюбие. Порой герои — вовсе не герои, а мир спасают обыкновенные люди; таков неожиданный итог романа.
«Ивнинг пост», 18 января 1946 года
«Книги для размышления»
Сэм Холл Митчелл
Но до чего же охота на Родину
Если вам порядком надоели леденящие кровь бесконечные подробности процессов над военными преступниками Герингом и Гессом, попробуйте для разнообразия почитать о вождях, вырезавших сердца у еще живых пленников. 1520 год. Место действия — великолепный город на озере, где последний император ацтеков встречает своего смертельного врага Кортеса. Книга называется «Вассалы ее величества»: первоклассный дебют писателя Гаррисона Шеперда. На каждой странице этого талантливого повествования о покорении богатейшей империи Мексики звенят мечи.
Героями движет алчность и жажда мести, но лирическая подоплека романа — тоска по родине. Испанской короне нужно золото, но юноши, вынужденные воевать, мечтают только о новых сапогах, чтобы пустынные колючки не жалили ноги, да о нормальной пище вместо поджаренного на костре кактуса. Эти ребята вполне могли бы распевать песню, которую знает наизусть каждый американский солдат: «Нас поят жутким кофе: на вкус он точно йод. Таким намажешь рану — все мигом заживет». В то время как вожди вершат судьбы золотых городов, солдата тревожит, что, пока он вдали от дома, жена уйдет к другому. Этот роман, несомненно, подействует на умы в стране, граждане которой или возвращаются с фронта, или натерпелись горя в тылу.
«Рупор Ашвилла», 3 февраля 1946 года
Писатель из Ашвилла выпустил роман года
Карл Николас
Книга «Вассалы ее величества» местного автора Гаррисона Шеперда не может вызвать иного чувства, кроме искреннего восхищения. Казалось бы, роман о людях, живших сотни лет назад, способен заинтересовать разве что высоколобых зануд да лохматых профессоров. Ничего подобного! История о том, как Кортес посылает войска на борьбу с неприятелем, заставит сердце каждого читателя биться быстрее. В этой книге есть все: предательство, от которого кровь стынет в жилах, и даже любовная тема. Женщинам наверняка понравится прекрасный индейский принц Куаутла. Рассказ на всех парах летит к головокружительной развязке. Миссис Джек Кейтс, хозяйка книжного магазина «Кейтс», подтверждает, что книгу мгновенно расхватывают с полок.
Гаррисон Шеперд — наш с вами сосед; автор очень молод (ему всего тридцать лет), но его перу подвластны секреты времен. Звонок домой подтвердил, что писатель обитает в Монтфорде. К сведению барышень, наши источники утверждают, что он холост.
«Нью-Йорк уикли ревью», 2 февраля 1946 года «Вассалы ее величества», автор — Гаррисон У. Шеперд «Стратфорд и сыновья», Нью-Йорк
Не так уж далеко от нас
Майкл Рид
В новом литературном сезоне все зачитываются такими книгами, как «Анна и король Сиама»[189] и «Неустрашимые» Тедди Рузвельта; похоже, в мирное время стране недостает экзотических рассказов о зарубежных конфликтах. В этом романе читатель найдет богатую пищу для ума — кровавую историю покорения Мексики алчными испанскими конкистадорами.
Рассказчики — Куаутла, наследник империи ацтеков, и лейтенант Ремедиос, которому приходится выполнять приказы легендарного завоевателя Эрнана Кортеса. Однако любителям истории следует иметь в виду, что почти никому из героев романа не удается сохранить незапятнанную репутацию. Кортес питает слабость к мексиканской выпивке и больше печется о своем месте в истории, чем о солдатах, которые, жертвуя жизнью, пишут за него эту историю. А добродушный, склонный к иллюзиям император Монтесума почти все решения оставляет на откуп своим жестоким вождям, чье обращение с пленными может стоить читателю бессонной ночи.
Вообще весь роман, включая броское название, — обычная халтура без претензий на литературную ценность. Бесконечные битвы и кровавые жертвоприношения словно сошли со съемочных площадок голливудских фильмов. Впрочем, герои порой далеко уходят от архетипов. Последнее ничтожество мечтает о славе, а сильные мира сего оказываются жертвами заурядных политических ошибок, как самые обычные люди, ничем не отличающиеся от современных чиновников или клерков. В конце концов автор приходит к мысли, что люди не меняются и все их разногласия, где бы и когда бы они ни происходили, не особенно различаются.
(Примеры рецензий, присланных издательской службой тематических подборок; всего их за январь — февраль 1946 года было двенадцать.)
10 МАРТА 1946 ГОДА
Дорогая Фрида,
спасибо вам за коробку чили. Вот уж сюрприз так сюрприз. Я их повесил красной ristra
[190] на кухне рядом с заплетенными в косичку луковицами над плитой. Соседский мальчишка подозревает, что я так «творю заклятия», но Перпетуе моя кухонька понравилась бы. Эти pasillas de Oaxaca
[191] я буду расходовать экономно, как и все остальное; они мне дороже бензина.
Наша Каролина подает признаки весны: на лужайках перед домом проклюнулись крокусы, с веревок на задних дворах пропало длинное шерстяное белье. Вчера я принес из мясной лавки замороженную баранью ногу и положил ее в цветочный ящик за окно, чтобы за ночь не растаяла. Но утром она оказалась мягкой. Так что натру ее сегодня чесноком и устрою незапланированный пир. Кошка Чиспа разнесла по соседям слухи о моих кулинарных причудах, и сегодня за ней приплелся еще один прохвост. Я назвал его Чисме
[192] из-за слухов, которые привели его ко мне. Черный как черт и очень любит баранину.
Возможно, вскоре мне придется направить стопы в самый настоящий «Филко». Бухгалтеры издательства готовят чек на гонорар за первые пятьдесят тысяч экземпляров книги. Вы не представляете, какого джинна выпустили в мир, всего лишь тайно переправив мне бумаги. Теперь, выходя из дома, я протискиваюсь сквозь строй поклонниц. Вот и сейчас за окном маячат две барышни, расхаживают по тротуару перед домом в двухцветных кожаных туфлях и закатанных рабочих брюках из саржи. Судя по их виду, репортеры школьной газеты, а может, просто охотницы за автографами, привлеченные странными, не знающими удержу слухами, будто я интересная личность. Даже соседи притащили альбом, чтобы я в нем расписался; он был так завернут, словно они собирались устроить ему торжественные похороны или же закоптить, как окорок. Ромул говорит, будто заметил каких-то девушек, которые пробрались на задний двор, чтобы стянуть мои рубашки, сушащиеся на веревке, и прогнал незваных гостей «с воем и улюлюканьем».
Меня подобное внимание смущает; такое ощущение, будто оно адресовано совсем другому человеку. Как бы хохотали эти девицы, узнай они, каков я на самом деле: по банным дням прячусь в доме и развешиваю в ванной гирлянды мокрого трикотажного белья, чтобы его не украли с веревки и не написали о нем в школьном сочинении на заданную тему. Вот она, моя новая жизнь. Правда, пока никто не говорит, будто я ем лепешки с человеческим мясом, но я начинаю понимать, как же все эти годы ваше существование отравляли сплетни. Я не подхожу к телефону, потому что это наверняка звонит газетчик с вопросами, где родился, что чувствую и что ел на обед. Ума не приложу, как быть с этим кавардаком.
Про чек от издательства узнал только сегодня из письма. Мистер Барнс всю неделю пытался до меня дозвониться, не подозревая, что я не отвечаю на звонки. Вскоре придется что-то решать с почтой: каждый день приходят записки от читателей. Уже семь предложений о браке. И отвечать в таких случаях надо мягко и осторожно, но, признаюсь, я в замешательстве.
Я не привык, чтобы меня обожали. Поверите ли, Фрида, иногда к горлу от страха подкатывает кислый комок; людям от меня что-то нужно, а я ничего им дать не могу. Как я уже упоминал, больше других безумствуют девицы, поскольку остальные молодые люди по-прежнему зарывают ямы где-нибудь во Франции. Бедные Англия с Францией. Их былое величие ныне не более чем сказка.
Писали ли в El Diario о речи, которую на прошлой неделе Черчилль произнес в Миссури? Похоже, европейских руководителей напугал новый ландшафт: равнина, на одном конце которой стоит Трумэн, на другом — Сталин. Понятно, почему мистер Черчилль не хочет, чтобы они пожали друг другу руки: если Гарри и товарищ Иосиф поладят, может возникнуть новая держава, в которой никогда не заходит солнце. Мистер Черчилль походил на ребенка, который подначивает родителей, чтобы те поссорились: «На мир опустилась тень… Никто не знает, что замышляет Советская Россия» — и далее в том же духе. Вероятно, после этого он поедет в Москву и скажет то же самое о нас.
Так странно думать, что настал тот самый момент, о котором всю жизнь мечтал Лев: государства открыли друг другу объятия, Америка воспылала братской любовью к Советскому Союзу, наши рабочие выходят на демонстрации, Россия одержала полную и безоговорочную победу. Вот сейчас бы и помочь им сбросить сталинскую диктатуру и завершить наконец демократическую социалистическую революцию, как и хотел Ленин. Впрочем, события могут пойти по другому сценарию, и единство наших народов развалится, точно расколотое полено. Кажется, этого и добивается мистер Черчилль. «От Балтийского до Адриатического моря железный занавес опустился на континент». Впрочем, затем он подсластил пилюлю, тепло отозвавшись о героизме советских людей и товарища Сталина. Но писаки, едва заслышав об этом странном новом занавесе из металла, времени даром не теряли. Этот образ привел их в трепет. Карикатуристы изображают несчастных русских, которые бьются головой о наковальню. Возможно, недели через две они об этом забудут, но пока что это сенсация. Два слова, которые поставили рядом, — «железный» и «занавес», — словно по волшебству взбудоражили холодные умы и горячие сердца.
Сила слова ужасна, Фрида. Иногда мне хочется спрятать свою печатную машинку в ящик со стегаными одеялами. А радио только поддает жару, мастерски усиливая глухие звуки. Случайные два слова, опрометчиво сказанные, могут стать законом. И ведь никогда не угадаешь, какие именно. Теперь вы понимаете, почему я не общаюсь с журналистами.
Иногда мой страх необъясним. Как вы ухитряетесь держаться под пристальным наблюдением стольких глаз? И до чего ничтожны мои заботы в сравнении с вашими. Надеюсь, что операция по пересадке костей, о которой вы упоминаете, вернет вам радость жизни. Я понимаю, что вы ужасно устали, но верю в вашу силу и часто вижу во сне ваши картины.
Ваш друг
Г. У. Шеперд
P.S. Прилагаю рецензию, чтобы вы не заблуждались относительно моего романа.
«Эхо», 28 февраля 1946 года
«Вассалы ее величества» Гаррисона У. Шеперда разлетаются с полок книжных магазинов от побережья до побережья: за первый месяц после публикации было продано 50 000 экземпляров. Живые картины приключений благородных героев и трусливых негодяев разворачиваются на золотых берегах Древнего Рима. Если вам надоело копаться в «сердце и душе простого человека», которого в последние годы так превозносил Франклин Делано Рузвельт, то вот вам история о безрассудных храбрецах, очаровывающих читателя Мечтой об Успехе, которая ими движет. Дамы и господа, роман Гарри Шеперда, черт побери, стоит того, чтобы его прочесть! Внимание, барышни: писатель не женат!
13 МАРТА 1946 ГОДА
Дружище Шеперд,
как поживаешь, чертяка? Помнишь меня по гражданской службе? (Разве забудешь котяру Тома!) Надеюсь, с тех пор, как мы с тобой последний раз исполняли свой долг перед Родиной и Искусством, твои дела тип-топ. А то сейчас, куда ни сунешься, везде наткнешься на парня, который только что вернулся из Европы и расписывает, как ему удалось избежать свинцовой пилюли или дотянуть бомбардировщик до аэродрома на честном слове и на одном крыле. Кому охота слушать леденящие кровь байки про Национальную галерею и двух тыловых крыс? Да и что там может случиться: дела идут, контора пишет! Досадно, правда! Эх, будь здесь мой старый приятель Шеперд, уж мы бы порассказали сказок! Например, как в поезде перебрали кофе и на вокзале в Ашвилле едва не уронили на голову мраморную статую Родена.
Когда я увидел твое имя в «Книжном обозрении», я глазам своим не поверил. Ты ли это! А может, какой-то другой Гаррисон Шеперд! Мне и в голову не могло прийти, что тебе не дает покоя слава Шекспира. Но кто знает? В общем, если это действительно ты, черкни пару строк.
До скорого, дружище, не поминай лихом.
Том Кадди
29 МАРТА 1946 ГОДА
Дружище Шеперд,
Ну и ну, так это действительно ты! Спасибо за звонок, старина. Язык у тебя подвешен будьте-нате. Учитывая, что ты теперь нарасхват, мое предложение, скорее всего, покажется тебе ерундой на постном масле, но раз уж оно всплыло, я решил, что грех отказываться. Госдепартамент вплотную занялся искусством. И не как раньше, когда типы вроде нас с тобой прятали национальное достояние в ящики и таскали их туда-сюда в поместье Вандербильта, чтобы не разбомбили япошки. Теперь решено упаковать несколько десятков картин по списку дяди Сэма и прокатить их по европейским музеям. Специальная заграничная выставка американских художников, чтобы доказать этим задавакам парижанам, что и мы не лыком шиты. Кто-то сбрехнул нашим чиновникам, будто европейцы нас на дух не переносят. Тоже мне новость: Жан-Пьер считает американского солдата неумытой деревенщиной! Сдается мне, едва ли французов это волнует, пока мы латаем дыры в их замках. Но Конгрессу не все равно, а поскольку они у руля, то и решать им.
Вот тут-то и наступает наш черед. Власти подрядили на это дело моего бывшего начальника, Лероя Дэвидсона из «Уокера»
[193]. На все про все у него было только 50 тысяч, но Лерой отлично ими распорядился. Лично все выбирал. Его тошнит от зубоскальства европейцев по поводу «душещипательных американских пейзажиков», и он решил им показать, на что способны наши художники. Семьдесят девять картин, в основном современное искусство: Стюарт Дэвис
[194], Марсден Хартли
[195], Джорджия О’Кифф
[196]. С ума сойти. Даже Гудрич и «Уитни» согласны с этим. На лето вывесим в Нью-Йорке, а потом на несколько недель перевезем в Национальный музей. Лерой говорит, прежде чем отправлять за границу, надо показать Конгрессу, как выглядит американское искусство.
Вот такие пироги, дружище. Приезжай в октябре в Вашингтон. Ты у Госдепартамента на хорошем счету; Лерой уверяет, что с радостью возьмет тебя, чтобы помочь с упаковкой и пересылкой картин за Атлантику. А если захочешь, поедем вместе с выставкой в Европу. Война закончилась, и теперь-то мы уж точно двинем первым классом, а не на нижней палубе. Больше нам с тобой не придется трястись на ящиках в вагоне; хотя, как показало время, не так уж это было и плохо (как говорит Хоуп, спасибо за воспоминания!) Ты только представь: мы с тобой окажемся в Европе! Будем спать на пуховых перинах. Красота!
Хотя тебе, наверно, и без этих грошей живется неплохо. Но все-таки напиши, если вдруг надумаешь рвануть в Париж.
Пока, дружище.
Том Кадди
3 АПРЕЛЯ 1946 ГОДА
Дорогая Фрида,
ваше письмо пришло еще вчера и сейчас лежит, открытое, на столе, точно призрак, обугленный по краям. Вы тут ни при чем; дело не в вас. Самая обычная, нормальная дружеская просьба навестить вас в Нью-Йорке, куда вы прибыли на операцию по пересадке кости. Друг, который обязан вам всем, сейчас же наготовил бы rellenos и контрабандой пронес в больницу, чтобы ускорить ваше выздоровление. Но прошлая ночь пролетела без сна; в голове до утра бродили мысли о грядущем лете и поездке на поезде под пристальными взглядами незнакомцев. О впечатлении, которое сложится у ваших модных друзей из Нью-Йорка, этих американцев, знающих толк во всем на свете. От всего этого пробирал холодный пот.
Стыдно в этом признаваться, но от одного-единственного звонка на вокзал, чтобы спросить о билете, желудок вывернуло наизнанку; такое чувство, будто Господь оставил меня, dejado de la mano de dios. Лишил рассудка и ощущения безопасности. Оставалось только усесться на край ванной и в отчаянии раскачиваться из стороны в сторону, точно ребенок, мечтая стать невидимкой, как в детстве. Каждый год в августе приходят мысли о смерти. Но неудачные дни бывают в любом месяце. Взгляды буравят череп. Нечего и думать о поездке в Нью-Йорк, если даже в магазинчике на углу столбенеешь под пристальным взором незнакомца. Этому страху нет названия — когда мчишься домой, корчась, точно кисейная занавеска, которую ветром качнуло слишком близко к свече.
Простите за трусость. Если у вас хватит сил, проезжая по Пятой авеню, поднять голову, то посмотрите на книгу в витрине: она хотя бы отчасти заменит вам верного друга
Соли.
«Рупор Ашвилла», 28 апреля 1946 года
Женский клуб провел вечер
КНИЖНОГО ОБОЗРЕНИЯ
Эдвина Будро
В четверг в шесть часов вечера женский клуб Ашвилла провел ежегодный вечер книжного обозрения в актовом зале средней школы имени Ли Г. Эдвардса. Билеты продавались по двадцать пять центов; всего удалось собрать сорок пять долларов на нужды ашвиллской библиотеки. Темой вечера стала «Мексика в прошлом и настоящем».
Вечер открыла миссис Херб Лютеридж, председательница клуба; она прочла Клятву верности флагу и представила докладчиц. Первой выступала мисс Гариет Будро с рецензией на роман Элис Хобарт[197] «Павлин теряет хвост». В книге рассказывается история любви мексиканской девушки к американскому дипломату на фоне беспокойной жизни современного Мехико. На выступление мисс Будро специально надела национальный костюм — вышитую блузку и юбку, которые привезла из свадебного путешествия по Мексике тетушка докладчицы.
Вторая докладчица, миссис Вайолет Браун с романом Гаррисона Шеперда «Вассалы ее величества», встретила бурное одобрение собравшихся на вечере девушек. Книга повествует о завоевании Мексики испанскими конкистадорами. В пересказе миссис Браун древние события заиграли яркими красками. За выступлением последовала бурная дискуссия. Докладчицу засыпали вопросами о писателе, который обитает здесь же, в Ашвилле, на Монтфорд-авеню; однако миссис Браун возразила, что знакома с книгой, но не с ее автором. В своем сорокапятиминутном докладе она затронула темы, которые могли укрыться от внимания простого читателя, — например, противостояние человека и природы и внутренний конфликт человека.
В завершении вечера миссис Альберта Блейк, библиотекарь, поблагодарила слушателей от имени библиотечного комитета, отметив, что все собранные средства пойдут на покупку новых книг. Она заверила всех собравшихся, что вскоре на полках появятся два экземпляра двух представленных книг.
30 АПРЕЛЯ 1946 ГОДА
Миссис Вайолет Браун
4145 Таннел-роуд, пансион Битл
Доставка почты в сельскую местность
Ашвилл, Северная Каролина
Уважаемая миссис Браун,
возможно, вас удивит это письмо. Простите, что сваливаюсь как гром среди ясного неба. Вчерашний телефонный разговор с миссис Битл подтвердил, что гильдия жильцов существует в прежнем составе, за исключением меня. (Возможно, она думает, что это повысило ставки ее таблички «Только хорошие люди».) А значит, вас можно найти по прежнему адресу.
Пишу вам, чтобы прощупать почву: как ни странно, человек, который наизусть знает все секретарские обязанности, может сам поменять ленту пишущей машинки, сейчас нуждается в секретаре.
Баснословный корабль удачи бросил якорь в тихой гавани на Монтфорд-авеню, притащив за собой на буксире неповоротливую баржу корреспонденции, телефонных звонков и внимания молодых особ. Уму непостижимо, как другие, кому выпал этот счастливый жребий, ухитряются продолжать жить своей жизнью. Мистер Синатра получает пять тысяч писем в неделю, если верить «Эху», и все равно на фотографиях лучится радостной улыбкой. Сюда приходит сотня (или около того) в неделю и обрушивается, точно куча прелых осенних листьев, под которой душу гложут уныние и черви сомнений. Что же делать? Недавно позвонил старый товарищ, вместе с которым в годы войны мы работали в Национальной галерее, и посоветовал: «Не вешай носа, котяра, заведи себе пташку-стенографистку». Переведя его слова на мой язык, я задался вопросом: где же взять такую пташку?
Как вдруг в воскресном выпуске «Рупора Ашвилла» неожиданно всплыло ваше имя, миссис Браун. На фотографии с моей книгой в руке стояли вы перед буйной толпой на вечере в женском клубе. И общались с ними с той же спокойной уверенностью, с которой обходились с миссис Битл с ее вечной неразберихой. Держа твердой рукой штурвал, вы вели корабль книжного вечера в глубокие воды литературного анализа, сглаживая оживление, внесенное мисс Будро и ее изложением событий на «мексиканском континенте». Дамы требовали подробностей об авторе, но вы заявили, что не знакомы с ним! Представляю, какая поднялась бы шумиха, открой вы им правду: что вы с автором некогда жили под одной крышей и хозяйка пансиона то и дело путала, где чье белье.
Уважаемая, милая миссис Браун, ваша рассудительность достойна восхищения. Вы не поддались искушению сплетен. Швы вашей натуры, должно быть, соединены стальной нитью. Надеюсь, это письмо способно передать мою неизменную благодарность, которая намного больше, нежели обычное отправление с трехцентовой маркой. Но в нем еще и честный вопрос. Ваше мужество в битве Мексики прошлого и настоящего навело меня на мысль, что, быть может, именно вы станете секретарем, который внесет порядок в мою жизнь и поможет напечатать вторую книгу, которая сейчас как раз в работе.
Разумеется, у вас, возможно, свой взгляд на это. Поэтому напоследок я лишь перечислю кое-какие подробности, и закончим на этом. Смею надеяться, что в мою пользу свидетельствует следующее: я могу платить вам больше, чем вы получаете сейчас. А против — то, что я работаю там же, где живу. Вероятно, некоторым женщинам покажется неудобным работать в доме у холостого джентльмена. Выше я упоминал про кота и пташку, но не потому, что подобным образом отношусь к секретарю, а лишь оттого, что, очевидно, другим это свойственно. Миссис Браун, я страдаю странным расстройством: не замечаю предрассудков, которые общество возносит на знамена, и прохожу мимо них. Есть за мной такой грех — слепота. Иду по улице не разбирая дороги, точно теленок, а повсюду висят обрывки газет. Надеюсь, в этом случае мне удастся не быть таким наивным.
И третий аргумент в мою пользу: я уже упоминал, что и сам несколько лет был стенографистом. В Мексике я работал у двоих величайших людей, с которыми мне никогда не сравниться. Но, как ни странно, этот опыт не приготовил меня к любопытству публики. Однако я, быть может, лучше других понимаю, какова роль квалифицированного помощника. И не склонен к деспотизму.
Если мое письмо покажется вам неуместным, пожалуйста, забудьте о нем и примите уверения в моем глубочайшем почтении в счет нашего прежнего знакомства. Если же вас все-таки заинтересует мое предложение, буду рад побеседовать в любой удобный для вас день и час.
Искренне ваш,
Гаррисон У. Шеперд
4 МАЯ 1946 ГОДА
Уважаемый мистер Шеперд,
ваше письмо, как вы и сказали, подействовало на меня словно гром среди ясного неба. Однако не стало неожиданностью. В январе я увидела ваше имя на обложке книги в отделе абонемента в библиотеке. Тогда я подумала: надо же, какое совпадение, в мире есть два Гаррисона Шеперда. Потом в газетной рецензии на книгу упомянули, что автор романа, по слухам, обитает на улице Монтфорд. Я знала, что вы не понаслышке знакомы с Мексикой. Любопытство до добра не доводит: племянница миссис Битл рассказала, что выследила писателя, и он высокий как дерево и худой как щепка. Кто же еще это мог быть?
Представьте себе наше удивление. Мы годами сидели пни пнями и ели блюда, приготовленные человеком, который вскоре стал известным писателем. Теперь же старый мистер Джадд сокрушается: «Я и понятия не имел, что этот молодой человек нам готовил!» (Помните его ужасные шутки?) Мисс Маккеллар заметила: «В тихом омуте черти водятся». Редж Борден по-прежнему отказывается верить, что это вы, но книгу все равно хочет прочесть. Долго же ему придется ждать. В библиотеке один-единственный экземпляр. Мне самой пришлось ждать несколько недель, притом что я поддерживаю тесное знакомство с миссис Лютеридж с тех самых пор, как вошла в библиотечный комитет, в основном для того, чтобы навести порядок в картотеке, которая пребывала в вопиющем состоянии.
Ваша книга прекрасна. Ашвилл не знал подобной сенсации с тех пор, как Томми Вулф выпустил «Взгляни на дом свой, ангел», которая многим отнюдь не пришлась по вкусу. Одни горожане обиделись, что о них не написали, другие — что написали; словом, все были возмущены. Библиотека от книги отказалась. Я тогда уже состояла в женском клубе (секретарем-регистратором), и очередное наше собрание пришлось на ту неделю, когда выпустили роман. Пожалуй, никогда еще в нашем городе не нюхали столько нашатыря. Стоило открыть дверь зала заседаний, как тебя тут же окутывало густое облако этого запаха.
Я представить себе не могу, каково это — написать книгу. Но вот что я думаю: людям нравится читать об ошибках и грехах, если только это не их собственные промахи. Вы благоразумно поселили своих героев в далеких краях, а не в некоем вымышленном Алтамонте, как это сделал мистер Вулф. Этот «Диксиленд» — не что иное, как пансион матери мистера Вулфа на Спрус-стрит, и все в городе это знают. Мало кому удалось избежать уколов его пера; не поздоровилось даже его родному отцу. Я помню, как старик, пошатываясь, заходил в кафе S&W, и даже в понедельник утром от него разило спиртным. Общее мнение таково, что не стоило выносить сор из избы и позорить семью.
Все это имеет непосредственное отношение к вашему письму. Вы говорите, что я сшита стальными нитями; спасибо за комплимент, но я бы сказала, что это всего лишь здравый смысл. Одни писатели творят бесчинства, красивыми словами и благопристойным повествованием навлекая на людей несчастье. Другое дело вы: пишете о бесчинствах, но в жизни поступаете как джентльмен. Поэтому я и повела себя таким образом на вечере книжного обозрения. Девицам до смерти хотелось превратить вашу книгу в очередной клубок местных сплетен. Бывали уже у нас такие клубки, и все они спутывались в неряшливые узлы. Вы, мистер Шеперд, перенесли действие романа в Мексику. Почему бы ему там и не остаться? Так я рассуждала.
Я знаю вас как джентльмена, и работать у вас дома не кажется мне неприличным. Женщина, которой всю жизнь приходится работать, понимает, что хорошие манеры важны, хотя подчас бесполезнее чашки кофе. В войну секретарям порой приходилось выносить горшки, а некоторые мужчины требуют и чего похуже, даже в мирное время. Но, насколько я помню по пансиону миссис Битл, вы любезнее многих обращались даже с курицей, которую потрошили, прежде чем отправить в печь.
Предупреждаю сразу: я бываю привередлива. Мне нравятся пишущие машинки с автоматическим выравниванием текста и отдельными от каретки литерными рычагами. Лучше всего «Ройял» или «Смит». Такие были в канцелярии комиссии по учету военнообязанных, и я привыкла. Я приду к вам на собеседование в четверг, в половину седьмого. Ваша улица всего в нескольких автобусных остановках от места, где я сейчас работаю. Я приеду сразу после работы.
Искренне ваша,
Вайолет Браун
27 МАЯ
Душа матери может упокоиться с миром: в моей жизни наконец-то появилась женщина. Миссис Браун с жемчужно-серой сеткой на волосах; сорок шесть лет, рассудительна и проста, как блинная мука. Нашим судьбам не суждено было пересечься, но мы, точно персонажи романа, все-таки встретились. Теперь она будет спасать героя, отвечать за него на телефонные звонки, разбирать горы почты, а может, и пригрозит метлой поклонницам, норовящим украсть с веревки белье. Герой же волен по-прежнему жить монахом в дырявом исподнем. Миссис Браун все равно.
Во время первой же беседы она сложила к моим ногам все свои недостатки — по крайней мере могла бы, если бы они у нее были. Не курит, не пьет, не ходит в церковь и не играет в азартные игры. Служила в городской администрации, работала на армию и, что самое страшное, сотрудничала с женским клубом Ашвилла. Уже тридцать лет вдова. Впрочем, признается миссис Браун, едва ли супружество изменило бы ее жизнь.
Так странно было поговорить откровенно спустя годы, проведенные в пансионе миссис Битл, когда мы, потупясь, выходили из уборной и выслушивали за ужином новости из бульварных газет в пересказе мистера Джадда. Теперь мы, похоже, единодушно храним молчание, пряча улыбки при известии о том, что Лимбургер перелетел через Атлантику. Впрочем, наверное, я все это выдумал, как влюбленные домысливают то, что было раньше, когда каждый взгляд в конце концов приводит к воссоединению.
Как бы то ни было, миссис Браун водворилась в моей столовой. Мне было стыдно показывать ей огромные корзины с письмами, стоящие в пустующей спальне. Но она и бровью не повела. Взяла каждую корзину за ручки, отнесла вниз и вывалила ее содержимое на кленовый стол — по одной куче на каждый месяц. И отважно принялась их разбирать, несмотря на то что мы пока не нашли для нее ни картотечный ящик, ни подходящую печатную машинку («Ройял» или «Смит»). Дверь туалета мы повесим на место, как только я расчищу ее от бумаг и глав романа и подыщу себе нормальный письменный стол. Пока же, если кому-то из нас нужно в уборную, другой выходит на крыльцо и делает вид, будто зовет кошек. Все это миссис Браун переносит с отменным хладнокровием.
Миссис Браун — сила: невысокая, без прикрас и оправданий — такая, какая есть. На высоком лбу — изогнутые дугой брови, точно два моста. Носит блузки, застегнутые на все пуговицы, даже в теплые дни не снимает белых хлопковых перчаток, а ее строгая невозмутимость и причудливая старомодная грамматика способны успокоить любые беспорядки. Каждое утро миссис Браун стучится, просовывает голову в дверь и зовет: «Мистер Шеперд, здесь ли вы?»
Ее речь невыразимо старомодна. Она произносит «маленькый» и «стремлюс», не смягчая согласных. Мешок называет «сумой». Оглядев почтовые горы, заявила: «Мистер Шеперд, вы в изобилии получаете письма». Говорит «ничуть» и «нет ни грана»; принесенные мне овощи назвала «плодами земными», как Шекспир. «Щекотливый» в ее устах значит «обеспокоенный», совсем как в «Короле Лире». Когда я это заметил, миссис Браун ответила: «Что ж, он имел полное право быть щекотливым. У короля ведь немало забот, верно?»
На расспросы о предках ответила, что родители были «белыми горцами» — и ни слова больше; кажется, ей не очень хотелось об этом говорить. Добавила только, что в Америку они прибыли из Шотландии несколько веков назад и рассудили, что нужно остаться. Обрести пристанище (дословно). Глагол «рассудить» миссис Браун употребляет в том же смысле, что и англичане, — все тщательно обдумать, пока не будешь уверен в принятом решении: тогда уже можно «судить».
Но самым поразительным стало такое высказывание: «Моя семья по сей день тут, обитает в хижине среди чертовых деревьев». Видимо, это какие-то кусты; скорее всего, рододендрон. «Они растут очень густо. Если заблудитесь в чаще, то выберетесь исцарапанным. Потому-то их и называют чертовым деревом. Извините, если мои слова оскорбили вас. В данном случае это не ругательство».
Какие уж тут обиды. Пусть ее прошлое остается там, где есть, в чертовых зарослях; оно меня не касается, как и ее — мое чертово детство. Нас занимает будущее, которое, как мы договорились, настанет в моей столовой сразу же, как только она предупредит начальство об увольнении. И сегодня оно наступило: миссис Браун со сдержанной улыбкой под копирку печатает ответы на письма.
28 МАЯ
Миссис Браун сообщила, что школьницы не кусаются. Поверил ей на слово и впервые за долгое время выбрался из дома, чтобы пройтись до кладбища. Запоздалая прогулка в честь дня рождения матери; всегда казалось важным куда-нибудь выбраться ради нее. Но ее больше нет, и тем более — на кладбище Риверсайд. Даже писатель О. Генри «устремился прочь» оттуда, как сказала бы миссис Браун. Том Вулф пока на месте, хотя горожане на него по-прежнему сердятся. На многих могилах сегодня стояли банки с увядшими пионами, но бедолаге Тому не досталось ни букетика, а ведь ушел совсем недавно, трагически и в расцвете лет, бежал от бремени славы. Быть может, миссис Браун удалось бы его спасти.
Пример почты, полученной за день; прислано издательством «Стратфорд и сыновья» 6 июня 1946 года, спустя полгода после публикации «Вассалов ее величества» (авторская орфография сохранена). — В. Б.
Дорогой мистер Шеперд,
ваша книга «Вассалы ее величества» — высший сорт. Я рыдала не переставая, особенно в конце, когда солдаты сожгли всех попугаев короля. У моей мамы живет попугайчик по кличке Микки Руни. Сестра меня задразнила, потому что я всю ночь не спала, а истории кровопролитий меня до смерти перепугали. Но потом сама прочитала ваш роман и пришла в дикий восторг. Мне понравился красавчик лейтенант Ремедиос, а ей Куаутла. Кто из них лучше? Я тоже начинающий писатель. Пожалуйста, пришлите две фотографии с автографом, только не забудьте (сестра тоже просит).
Спасибо!
Линдси Паркс
Уважаемый мистер Шеперд,
решил написать вам про вашу книгу о войне в Мексике. Обычно я ко всему отношусь спокойно, ни с кем не спорю и ничего не пытаюсь доказать. Ужасы войны всегда были частью жизни. Но ваш роман показал, что же на самом деле чувствуют солдаты. Я служил в 12-м пехотном полку в роте F. Один из немногих, кто уцелел под Бердорфом. Вашу книгу я прочитал в военном госпитале Ван Уик. Вместе со мной ее прочитал еще с десяток ребят из моего отделения; остальные либо не могли держать книгу, либо ослепли и не могли читать. Война действительно ужасна. Все как вы написали. Кое-кто из моих товарищей уверен, что вы и сами из пехоты.
Искренне ваш,
Джордж М. Кук
Уважаемый мистер Шеперд,
меня зовут Элеонора Уайт, я живу в Спрингфилде, штат Миссури. Я студентка женского колледжа Уэбстера. Читать я не очень люблю, но должна признаться, что ваша книга пробудила во мне охоту к чтению. Я новыми глазами взглянула на историю мексиканских конкистадоров. Обязательно посоветую нашему преподавателю по истории прочесть ваш роман. Снимаю шляпу!
С уважением,
Элеонора Уайт
Дорогой мистер Гаррисон,
меня зовут Гари Дункан. Я живу в Калифорнии. Моя девушка пилила меня, пока я не прочел ваших «Послов ее величества». В двух словах — наводит на мысли. Ваши описанья заставляют задуматься, хотя это и не лучшая книга в мире. Но Шелли разве докажешь!
Она была бы на седьмом небе от счастья, если бы получила вашу фотографию. Скоро ее день рождения, 14 июня. Ее зовут Шелли. А фамилия такая же, как и у вас, Гаррисон. Представляете, какое совпадение?
Ваш друг,
Гари
Уважаемый мистер Шеперд,
позвольте поблагодарить вас за книгу. Это настоящий источник вдохновения — по крайней мере, я так думаю. Меня поразила мысль, что и мы, и наши враги — люди, неважно, испанцы или мексиканцы. Все мы люди, даже японцы, и матери их плачут точно так же, как наши. В общем, мне было о чем подумать. Пожалуйста, пишите еще.
Искренне ваша,
Элис Кендалл
На все письма незамедлительно отправлен ответ; ни фотографий, ни других вложений послано не было. — В. Б.
6 ИЮЛЯ 1946 ГОДА
Дорогой Диего,
видимо, Фрида по-прежнему в Нью-Йорке, оправляется после операции. Почтового адреса больницы у меня нет, но я не могу пропустить день ее рождения. Наверно, она злится, что я не смог ее навестить. Пожалуйста, передайте ей мои saludos
[198] и скажите, что в этот день я всегда пеку rosca в ее честь вне зависимости от того, получится ли у нее его попробовать или нет.
Как и вы, со страхом и волнением жду ваших выборов; интересно, какова же будет воля Мексики и судьба ее революции. Новости редки и скудны, поэтому буду рад, если вы обо всем расскажете. Я читал о государственной премии в области науки и искусства, так что поздравляю вас обоих. Ваша жена и сама по себе награда; впрочем, вам это известно лучше, чем кому-либо.
Наши новости вполне предсказуемы. Едва ли вам пришлась бы по вкусу наша пища — никаких empanadas dulces. Пожалуй, сейчас во всем Ашвилле не сыскать ни ложки сахару (пирог, который я испек сегодня, с черной патокой и яблочным пюре — жалкое темно-бурое подобие своих предшественников). Но почти на все остальные продукты норму подняли. Цены взлетают, как воздушные шары, а мы прыгаем внизу, точно дети под пиньятой, и тянем руки к желаемому. Американцы верят в непромокаемый габардин и витамины в таблетках «Вимм». Домохозяйки годами отправляли сливочное масло на фронт и теперь требуют небесного воздаяния. Чтобы произвести все товары в срок, рабочим, похоже, придется постоянно жертвовать собой: во время войны они вкалывали как каторжные и до сих пор ни разу не получили прибавку к жалованью. Вы, должно быть, слышали о весенней забастовке на площади Пэк, когда профсоюзы позакрывали все производства. Но Трумэн завладел железной дорогой и отправил забастовщиков в армию, чтобы снова занялись делом.
Вот вкратце новости, о которых вы спрашивали; не сказать чтобы они были хороши. Наши журналисты в основном ругают «восстание рабочих». Политика превратилась в драку подушками. В отсутствии единого лозунга («Выиграть войну!») противостоящие стороны направо и налево сыплют абсурдными заявлениями, причем делают вид, будто их слова имеют какой-то вес. Только перья летят. Газетчики набрасываются на любую тему, хотя все они одного порядка: «Четверо из пяти покупателей знают, что это лучшие маринованные огурцы». Заявление бездоказательное, но тем не менее влияет на общественное мнение. Новое развлечение — «танцуй на потеху толпе»: журналисты водят политиков как медведя на привязи. Настоящие убеждения только мешали бы. Радио — корень зла; его правило — ни секунды не молчать. Когда что-то происходит, репортеру приходится комментировать, не тратя времени на раздумья. Поверхностность и обман лучше молчания. Вы представить себе не можете, какое это оказывает влияние. Болтуны возвысились над мыслителями.
В общем, последую собственному совету и прекращу пустую болтовню. Но сперва хочу кое в чем признаться. Шесть лет назад, в тот день, когда я уезжал из Мексики, Фрида дала мне вашу копию Кодекса Ботурини. Сказала, что это подарок от вас, и я с радостью его принял. Но так и не знаю, действительно ли она спрашивала вашего разрешения или просто заявила, что книгу украли. Вот преступник и найден: повар. Прилагаю рукопись к письму и возвращаю законному владельцу. Вы, наверно, помните, как меня очаровал этот кодекс, когда вы однажды показали мне его у себя в кабинете. Я тогда подумал, что это нечто вроде Библии для бездомных скитальцев. Крошечные рисунки людей также напомнили мне порнографические комиксы, которые разглядывали мальчишки в академии; со смущением признаюсь, что ваш кодекс подействовал на меня гораздо сильнее обнаженных прелестей Салли Рэнд. И когда Фрида сунула мне в руки эти сложенные гармошкой страницы, я не смог отказаться. Разумеется, прежде чем брать, мне следовало бы поинтересоваться у нее, знаете ли вы о собственной щедрости. Но мне ужасно хотелось заполучить эту книгу, поэтому я принял подарок: жизнь показывает, что просить прощения куда легче, нежели разрешения.
Надеюсь, вы будете рады услышать, что я нашел кодексу должное применение. В моем втором романе, уже завершенном, рассказывается история пути мексиканцев на новую родину, в обетованную долину, «где орел разрывает змею» (предварительный вариант названия). И фабула, и интрига навеяны кодексом — все эти насаженные на кол отрубленные головы, враги в звериных шкурах и спускающиеся с небес орлы, несущие орудие избавления. Мне и выдумывать ничего не пришлось. Сродни тому, как я работал у вас переписчиком: нужно было лишь внимать блестящим словам и переносить их на бумагу.
Так что я в долгу перед вами, не говоря уже об авторе кодекса, который приписывают самому Уицилопочтли. Скоро я отправлю рукопись в издательство и получу чек на аванс. И если наивный бог с перьями на голове ожидает свою долю, то лучше бы ему поскорее со мной связаться.
Передавайте привет всем домашним.
С уважением,
Г. Шеперд
8 ИЮЛЯ 1946 ГОДА
Сегодня отправили рукопись. Миссис Браун отнесла ее на почту. На пороге обернулась и заметила, протягивая ко мне массивный сверток в коричневой бумаге, покоившийся на ее затянутых в белые перчатки руках: «Смотрите, мистер Шеперд, маленький плот с вашими надеждами уплывает в Нью-Йорк. Вы представить себе не можете, до чего он легок».
Днем она обнаружила, что только что прошел день моего рождения. Закончив печатать роман, подшивала старые документы, метрику и прочие. Кажется, открытие задело миссис Браун за живое. «Тридцатилетие — это важно, — ворчала она. — Подумать только, а я весь день сидела тут и ни о чем не знала».
Я не сказал ей того, что на моем месте ответила бы Фрида. Что невозможно до конца узнать человека, который стоит перед тобой, — всегда недостает какого-то звена. День рождения, точно огромная невидимая пиньята, безмолвно висит над головой, пока ты в тапочках кипятишь поутру воду для кофе. Сморщенная, испещренная шрамами нога под зеленой шелковой юбкой. Оставшиеся во Франции жена и сын. Что-то, о чем никогда не слышал. Вот в чем суть истории.
27 АВГУСТА
Убийственные кошмары настигают даже днем; воспоминания встают перед глазами. Как можно вытравить из памяти кровь друга? Однако у других получается. Возвращаются на родину с войны, смиряются и живут дальше как ни в чем не бывало, словно это все равно что доехать до библиотеки на хейвудском автобусе. Не зная ни накатывающей паники, ни унижения, когда выбегаешь из библиотеки без книги с непокрытой головой или снова прячешься, согнувшись в три погибели, за стопками газет, глядя, как кровь растекается по кленовым половицам.
В один из дней на прошлой неделе даже в спальне не было покоя: шатались стены, а сквозь окно сверлило свирепым взглядом затянутое тучами небо. Миссис Браун решила, что это грипп. Принесла наверх поднос с чаем и гренками.
Сегодня преодолел сто десять метров до лавки на углу; считал каждый шаг. Мимо по улице медленно проехал автомобиль: это был «бьюик». У газетного киоска окликнули две женщины, сказали, что поклонницы. Одна как раз возвращалась с рынка; в руках у нее был букет гладиолусов в бумажном кульке. Она не хотела никого обидеть; обычная молодая хозяйка, которая несет домой цветы к какому-нибудь празднику. Не Джексон Морнард, по пятам преследовавший Фриду в Париже с цветами в руках: любой дурак поймет разницу. Но каждый, кто возвысился, добился славы, привлекает тех, кто подрежет его под корень. И это тоже знает любой дурак.
Каждый день удается добраться до дверей. Сегодня даже вышел на улицу. Но она вела к мосту через пропасть. Шедшая впереди мать сбросила туфли с ремешками и ступила на доски над бурным потоком. Не ходи за мной. Жди здесь. Краснобрюхий паучок спрятался в дырку в доске. В каждой щели может прятаться что-то такое.
Возможно, миссис Браун знает больше, чем говорит. Сегодня подняла глаза от стола и взглянула поверх очков на своего жалкого, связанного по рукам и ногам начальника, который стоял у дверей и смотрел на улицу. «Они не кусаются», — заметила она. Но дело не в девицах в полуботинках, а в тех событиях, что начались ранее и сейчас близятся к концу, в посетителе, которого должны были прогнать в три шеи, но не прогнали. В стоящем на пороге человеке с шляпой в руках и ледорубом под плащом.
2 СЕНТЯБРЯ
От Фриды ни строчки; наверное, все еще сердится. Диего тоже молчит; не прислал даже упрека за украденный кодекс. Хотя этого как раз следовало ожидать: он забывал отвечать на письма, даже когда возглавлял комитет корреспонденции Льва. Мир летит вперед, словно поезд, в передних вагонах которого едут люди вроде Фриды и Диего, а все остальные стоят на задней площадке и вздрагивают от грохота.
Из тех, кого уже нет рядом, больше всех не хватает Фриды. Не сказать чтобы она искренне меня любила. Разве что по-своему; так кошка играет с мышкой.
3 СЕНТЯБРЯ
Вот почему не хватает Фриды: ей можно было писать письма. Кто еще так радовался моим новостям, как она? Сосед Ромул. Теперь вот сестра по имени Партения.
— Не обращайте внимания, это моя сестра Партения Гойнс, — проронила сегодня миссис Браун, не отрывая взгляда от страницы, которую печатала. — Я смотрю, ее муж Отти тоже там. И кто-то из племянников.
Я только что сообщил ей, что кучка каких-то цыган доехала до конца Монтфорд-авеню и разбила лагерь во дворе перед домом. И очень огорчился, узнав, что это всего-навсего родственники миссис Браун, которые спустились в город с поросших «чертовыми деревьями» склонов гор. Такая экспедиция предпринимается два раза в год, «между Пасхой и Троицей и на День труда», чтобы купить ткани и проконтролировать «нравственное развитие» сестры Вайолет. Поездка занимает почти весь день, хотя живут они всего в нескольких милях отсюда в сторону горы Митчелл. Но дорога «ужасно отвратительна».
Они прибыли около полудня на «форде-Т», который выглядел древнее Господа Бога и грозил вот-вот развалиться. Сидевший за рулем мужчина открыл дверь, чтобы вытянуть ноги, и показалась борода, которая доходила до пряжки его ремня. На заднем сиденье ютились старообразная женщина и кучка ерзавших мальчишек, похожих на молодых бычков. Они просидели в машине несколько часов, пока жара не заставила их спрятаться в тени растущего перед домой клена. К дверям даже не подошли. Миссис Браун пояснила, что они, скорее всего, собираются отвезти ее обратно в пансион миссис Битл и ждут, пока она закончит работу.
— Может, пригласить их в дом?
— Они не пойдут.
— Ну тогда идите к ним.
— Я еще не закончила. Их ничуть не затруднит подождать.
— Несколько часов? — Я выглянул из-за занавески. — Быть может, они съездят по делам, а потом вернутся, чтобы не тратить попусту время?
— Мистер Шеперд, будь у них деньги или другие ценности, они бы уж точно не стали их тратить. А времени у них в избытке. Пусть распоряжаются им как заблагорассудится.
Догадавшись, что они, вероятно, приехали посмотреть, как поживает и где работает сестра Вайолет, я настоял, чтобы их позвали в дом. В конце концов старшая сестра приняла приглашение, а мужчины остались курить трубки снаружи. Миссис Браун представила нас друг другу и попросила дать ей несколько минут, чтобы закончить недельную работу. Ну и сестра Партения! Странное создание, рассматривавшее гостиную с неменьшим любопытством, чем Колумб индейцев на острове Эспаньола. Уселась на стул, сжав колени и сложив руки на груди. В бесформенном платье до пят; на голове — черный платок. Перед таким крестьянским нарядом даже Фрида оказалась бы бессильна. От чая отказалась, причем довольно резко, как будто привыкла, что незнакомцы так и норовят ее отравить. Мы сидели друг напротив друга в тягостном молчании.
Наконец прозвучал вопрос:
— Чьих вы?
— Прошу прощения?
— Кто ваши родные?
— Мои родители уже умерли. У меня нет семьи.
Она медленно переваривала эту новость, как змея — свою добычу, а потом поинтересовалась:
— Сколько же вам?
— Тридцать.
За этим последовал целый ряд вопросов; каждый следующий терпеливо ждал своей очереди, чтобы наконец поплевать на ладони и, потирая руки, занять свое место.
— Вайолет говорит, вы из Мексики?
— Я там жил. Но родился неподалеку от Вашингтона. Моя мать мексиканка. Ее отец вел дела с американским правительством; так она познакомилась с моим отцом. Она была еще очень молода, и семья не признала ее брак.
Стоп. Хватит заполнять паузы болтовней, точно радиоведущий. Едва ли Партению это интересует.
— Ясно. — Молчание. — Что же заставило вас сняться с места?
Хороший вопрос. Перевести разговор на ее семью оказалось нелегко, но в конце концов Партения уступила и высказала интересное мнение о стремлении сестры Вайолет к самосовершенствованию: «Наша мать читала книги. Мы считаем, что от этого она заболела туберкулезом».
Повисло долгое молчание.
— Вайолет такая же.
Опять тишина.
— Вся наша семья в здравом рассудке. И только Вайолет забрала себе в голову эти бредни и выучилас. — Она сказала «выучилас», не смягчая конечную согласную; упрощенный вариант причудливого произношения ее сестры, лишенный блеска, который речь миссис Браун приобрела за двадцать лет конторской работы. — Мы боялис, что она кончит как та сумасшедшая. Женщина-врач, которая родилас в нашем городе.
— Элизабет Блекуэлл?
— Она самая. Вайолет прочла книгу о ней. Мать боялас, что она сбежит и выучится на лекаря.
— Наверно, вашей сестре было бы интересно этим заниматься.
— Навряд ли, сэр. Того и гляди угодила бы в геенну огненную.
— Из-за того что училась медицине?
— Да, сэр, из-за всех этих мудреных наук. Эти гордецы отвергают Божий промысел в сотворении мира.
В столовой, куда можно было заглянуть сквозь открытые двери, сидела, поджав губы, сестра Вайолет; к тому времени, когда она закончила разбирать почту, брови у нее доползли едва ли не до самых волос. Партения увела ее с собой, очевидно, убедившись, к собственному удовлетворению, что новый работодатель не покушается на сестрину добродетель и не поощряет интереса к наукам. Вообще такое родство помогает гораздо лучше понять миссис Браун — почему она одна в целом свете и такая же чужая всем в этом городе, как любой мексиканский парнишка. А может, и более, учитывая жгучее неприятие всяческих «премудростей». От корней не уйдешь: они проявляются в ритме ее речи, в скрытности. В необычайной любви к молчанию. Паузы Партении длились дольше и были гораздо значимее слов. Как выживет их язык в современном мире, где болтуны тараторят без передышки?
14 СЕНТЯБРЯ
Мистер Линкольн Барнс, мой мистер Линкольн. Он желает мне добра. Сказал, что вторая книга сделает из меня «романиста», поэтому я просто обязан приехать в Нью-Йорк на встречу с редактором. Он и не догадывается, что об этом не может быть и речи. С тем же успехом он мог предложить мне сплясать с ангелами на булавочной головке: я бы не отказался попробовать, особенно если для этого не нужно выходить из дома. Но уступить — значит заранее проиграть войну. Начиная с самого моего заголовка, «Где орел разрывает змею». — Плохо, — сообщил он мне вчера по телефону. — Люди ненавидят змей.
Значит, тем более будут рады, если сидящий на кактусе орел разорвет змею на кусочки. Вот вам и готовый рисунок на суперобложку.
Барнс же предлагает назвать книгу «Пилигримы Чапультепека».
В понимании американцев «пилигрим» — субъект в ботинках с пряжками, молитвенно сложивший руки. И прочее, о чем и говорить неудобно, — подозрительное, как мыло марки «Икс».
Миссис Браун предложила в следующий раз поставить на титульный лист рукописи название, которое мне не нравится. Тогда, пояснила она, им придется поменять его на другое по вашему вкусу. Этой хитрости она научилась, когда работала на американскую армию.
26 СЕНТЯБРЯ
Выставка «Передовое американское искусство» в эту самую минуту, упакованная в ящики, катит вперед на поезде в сторону Национальной галереи под присмотром Тома Кадди в качестве пастуха груза. А я ему так и не ответил. Томми, многообещающий юноша, смазливый, как Ван Хейеноорт, прекрасно осознает, как с пользой распорядиться своей внешностью; вероятно, он никогда не встречал отказа. Улещивал меня по телефону. Настаивал, что я просто обязан приехать в Вашингтон: ему крайне необходим помощник на случай непредвиденных осложнений в пути. После посещения выставки члены Конгресса созвали специальное заседание для ее обсуждения. И все, что Томми рассказывал про «Херст пресс», правда: миссис Браун сегодня принесла одно из их журнальных объявлений — репродукцию одной из «безобразных» картин с заголовком «Это куплено на ваши деньги!». Очевидно, рассчитывают, что покупающие их мыло домохозяйки сделают неизбежный вывод: лучше потратить деньги на мыло. Но в случае с миссис Браун их пропаганда провалилась — выставка ее живо заинтересовала.
Париж с Томми; боже, какое зрелище! (Он и в сумрачном товарном вагоне был ослепителен.) Но он, несомненно, поймет, что у меня здесь масса дел, рецензии, гранки и так далее. Хотя едва ли у него уложится в голове, почему о Вашингтоне не может быть и речи. Взглянуть на полотна модернистов, выпить со стариной Томом, помочь ему с отправкой картин. Миссис Браун терпеливо ждет, чтобы отправить ответ: да или нет. Вероятно, уже набросала оба варианта и только ждет приказа. Вот до чего она расторопна.
Сегодня днем мы снова обсуждали поездку — точнее, я говорил о ней. Признался в нелепом страхе перед путешествиями и появлениями на публике, за который сам себя презираю. Наверно, мое лицо напоминало портрет Дориана Грея. В конце романа, когда он рассыпался в прах.
Миссис Браун ответила тихим спокойным голосом, который словно взялся из другого времени — пожалуй, из детства посреди чертовых деревьев.
— Чего вы боитесь, мистер Шеперд?
Стояла тишина; было слышно лишь, как тикают часы в прихожей.
— Дурные мысли все равно будут приходить вам в голову, но незачем подвигать им кресло и предлагать присесть.
2 ОКТЯБРЯ
Вопрос решен, письмо отправлено. Миссис Браун предложила выход — свою помощь. Она поедет вместе со мной, обо всем договорится, закажет нам номера в гостинице под вымышленными именами, так что в холле не будут собираться девушки в носочках. Мы поедем на «родстере», она возьмет кошелек и будет платить за бензин, и по дороге не придется общаться с незнакомыми. Только с Томом, когда приедем в галерею.
Незаменимая миссис Браун. Она с самого начала прекрасно понимала, что дело не в гриппе. Но и представить себе не могла, что, когда она опирается на мою руку, многое становится возможным — даже прогулка по качающемуся мосту.
— Похоже, вам просто была нужна опора, — заключила она.
12 ОКТЯБРЯ
Бедолага Том. И сорок с лишним художников, которые тоже пострадают от этой истории. Но больше всего я переживаю за Тома. Он так хотел, чтобы выставка «Передовое американское искусство» состоялась, и не только из-за бесплатной поездки по Европе. А теперь ему приходится звонить в Париж и Прагу и объяснять, что картины не приедут. Их снимут со стен и продадут первому, кто предложит свою цену, чтобы Госдепартамент смог вернуть деньги налогоплательщиков. Босс задаст Томми взбучку. Говорит, картины О’Кифф уже ушли за пятьдесят долларов. Эта новость как соль на рану.
Мы с миссис Браун с легкостью преодолели многие мили до места трагедии. Но возвращение домой выдалось длинным. Автомагистраль в горах — странный переход от города к девственной природе: на сотни миль вокруг — необитаемые леса и долины. То и дело попадаются яблоневые сады, огороженные зигзагами штакетника, словно куски зеленого ситца, отрезанного зубчатыми ножницами. Проезжая по вершине хребта, чувствуешь себя летящей птицей: по обе стороны дороги спускаются крутые склоны, открывая взору помятый, подернутый дымкой горизонт. Багровая, медно-рыжая, изжелта-зеленая и золотистая листва лоскутным одеялом покрывает горы. «Рука Господня даровала красоту перед грядущими тяготами зимы», — процитировала миссис Браун. Но выглядел пейзаж так, словно Господь поручил свою работу мексиканскому художнику — мастеру по фрескам.
Когда я впервые ехал по этим местам, леса стояли голые. Я рассказал об этом миссис Браун. Сперва неожиданное известие о смерти отца, потом вот эта бесконечная дорога через пустынную глушь. Я тогда подумал, что попал в страну мертвых.
— А потом вы приехали к миссис Битл, — подхватила она, — и убедились в этом.
— И правда, старик Джадд походил на мумию. Но о вас с мисс Маккеллар этого не скажешь.
Каждый раз, как мы останавливались залить бензин, миссис Браун настаивала, что нужно выпить кофе с бутербродом. «Заправил машину — заправься сам», — приговаривала она. Над горами к западу нависли серые грозовые тучи, точно хищник, выжидающий жертву. Днем он прыгнул, промочив насквозь все вокруг и превратив яркие листья в кашу на дороге. Дождь заливал лобовое стекло, мешая видеть. Приходилось то и дело включать дворники и вести машину одной рукой, что было нелегко. Миссис Браун предложила помочь с рычагом, но, поскольку тот располагался над головой водителя, делать это было неудобно.
— Лучше бы мистер Форд установил его здесь, — заметила миссис Браун, — чтобы пассажир мог помочь водителю.
— Ему видней. Самые скользкие дороги жизни водителю частенько приходится преодолевать в одиночку.
— Мне ли этого не знать! Вяжу носки чужим детям, а своих нет.
— Так вот что у вас там! Я-то думал, это синий дикобраз. Миссис Браун рассмеялась замечанию. Выяснилось, что у нее одиннадцать племянниц и племянников, и в эту поездку она решила связать всему семейству носки из одного и того же объемистого мотка синей шерсти. Наступающие праздники назовут «Рождество синих носков от тети Вайолет». Она орудовала конструкцией из четырех перекрещенных спиц, которые топорщились во все стороны, когда миссис Браун оборачивала пряжу вокруг каждой из них.
— Вы не боитесь уколоться?
— Мистер Шеперд, если бы женщины боялись спиц так же, как мужчины, человечество ходило бы голым.
То, что произошло в Вашингтоне, было возмутительно. И все-таки по большей части жизнь — обмен любезностями на узком мосту, повисшем над пропастью злодейства.
— Смотрите, вон Грандфазер-маунтин. Правда, похоже, будто старик лежит на земле?
— Вы не замерзли? Можем остановиться и достать из багажника плед.
— Нет, спасибо, у меня кровь горячая.
— Нам повезло, что сейчас холодно. На крутых подъемах и спусках этот «родстер» здорово перегревается.
— Что вы говорите!
Изредка по пути попадались величественные гостиницы, обшитые белеными досками; на верандах виднелись лишь пустые кресла-качалки. В сумерках дома заливал желтый свет. Один раз, когда мы проезжали мимо крыльца, чернокожий слуга в красной ливрее как раз зажигал фонари, с трудом дотягиваясь до них через головы элегантно одетых мужчин, которые сидели и курили сигары. Вот они, кастовые различия. Молчание нарушила миссис Браун:
— Синий дикобраз. Так вполне могла называться одна из картин с выставки.
— Да. Например, «Синий дикобраз прыгает в пустоту».
— Должна признаться, что я поняла смысл не всех картин. Если честно, мистер Шеперд, я никогда не видела ничего подобного. Но я глубоко признательна вам за это.
— Я бы не поехал, если бы вы не предложили меня сопровождать. Так что это я вам признателен.
— Нет, я имею в виду — за все. За картины, за столицу нашей родины. За то, что удалось побывать в здании, где собирается Конгресс.
— Разве вы никогда не были в Вашингтоне?
— Я впервые выбралась за пределы округа Банком.
— Правда?
— Да, сэр. Еще девочкой я читала «Нэшнл джиогрэфик». Мои сестры подтвердили бы вам, что я тосковала по путешествиям, как лошадь, не знавшая узды. Но я и представить себе не могла, что однажды моя мечта осуществится.
— Миссис Браун, вы меня пристыдили. В мою дверь стучится целый мир, а мне хочется лишь одного — сидеть дома.
— Удивительно, — деликатно ответила она, вывязывая крошечный носок.
— Между прочим, вы разбираетесь в жизни лучше, чем большинство этих конгрессменов. Им подавай только Нормана Рокуэлла
[199] да мускулистые скульптуры коней, а нового ничего не надо.
— И все равно это не повод, чтобы так разоряться. Отчего они рассердились?
— Вероятно, от страха. Попали в чужую стихию; так думает Том. Они рассчитывали, что придут в галерею и встретят там старых друзей, а их поджидали незнакомцы. Раны красок и сюрреализм. Это их смутило.
— Да, но они не смущаясь объявили картины «антиамериканскими»! Вот чего я не могу понять. Если их написал американец, значит, они американские, так ведь?
— Нет, если верить мистеру Рэнкину и Конгрессу.
И Трумэну: «Если это искусство, то я готтентот». Другие объявили выставку «пошлостью», «бесстыдством», «безумием» и «слащавым пацифизмом». Как ни смешно, договорились даже до «сталинизма» — и это конгрессмены, которые не хуже Сталина душат творческие порывы художников! Выставка перепугала их до смерти. На специальном заседании ее разнесли в пух и прах.
— Надо было забрать Тома с этого унизительного собрания.
— Бедняга, он так старался. Он очень переживает, да?
— Том Кадди относится к этим картинам как вы к своим племянникам, уж поверьте. Если бы умел, он бы связал Уинслоу Хомеру
[200] носки. Я это в нем заметил еще по гражданской службе. Переправлять картины и скульптуры в безопасное место — в этом для Тома и заключалась «Америка прекрасная»
[201]. И патриотизм.
— Что ж, Бог в помощь.
Аминь. Теперь же Тому пришлось выслушать заявление Конгресса, будто несчастные холсты и краски представляют опасность для всего западного мира. Наши лучшие художники — угроза. Одного даже осудили за то, что он уговорил Рузвельта прийти на помощь Советскому Союзу и Великобритании, после того как Гитлер напал на Россию. Хотя Рузвельт так и поступил.
Звон вязальных спиц, шорох шин по прелой листве. В ромбе пространства внутри автомобиля на удивление спокойно, точно в домике, несущемся сквозь тоннель темноты. Миссис Браун довязала носок и снова заговорила:
— Не все картины было трудно понять. Встречались и очень простые. Мне показалось, что сильнее всего публику разозлили те, на которых изображены кладбища и многоквартирные дома. Гораздо больше других, похожих на брызги красок.
— Гульельми и иже с ним.
— Почему вы так думаете?
— Конгресс обязан делать вид, будто все в порядке. Выставка должна была объехать весь мир. Нельзя же допустить, чтобы иностранцы видели, что у нас цветет расовая дискриминация и стоят ветхие лачуги.
— Господи боже мой, мистер Шеперд, да вся Европа лежит в руинах. В новостях передают, что в Берлине вырыли две тысячи могил для тех, кто к весне умрет от голода.
В темноте, словно два ярких глаза, вспыхнули фары встречной машины.
— Пришлось копать, пока земля не замерзла, — добавила миссис Браун.
— Я понял.
— И в Лондоне не лучше. Я читала, что там на каждого члена семьи положено всего-навсего четыре унции пряжи и два ярда ткани в год. Они, наверно, ходят совсем раздетые. Что дурного в том, что тамошние жители узнают о наших бедах?
— Пять лет военной цензуры дают о себе знать. Привычка — вторая натура. Мы мастерски научились делать вид, что у нас все в полном порядке. Вы разве не согласны?
— С чем?
— Что опасно показывать свои слабые места. У Джерри и Токийской Розы
[202] ушки на макушке. Болтать — врагу помогать.
— Так было раньше. Но война окончилась.
— Верно. Но если благодаря ей картины будут радовать глаз, а люди перестанут ныть, то, пожалуй, у них возникнет соблазн воевать каждые пять лет.
— Как вам не стыдно, мистер Шеперд! Это не повод для шуток. Нельзя же все время повторять, что в стране все прекрасно. Потому что, сэр, между нами говоря, это совсем не так. — Спицы лязгали в темноте; должно быть, миссис Браун вела узор на ощупь.
— Помните первый совет, который вы мне дали?