Слесарь сделал свое дело и хотел уйти, но Боденштайн попросил его задержаться. Первые крохотные снежинки тихо посыпались с неба, когда они пошли по усыпанной гравием дорожке к дому. Развалины старинного замка напротив спрятались в низких тучах. Все вокруг, казалось, затаило дыхание. Их медленно опередила еще одна патрульная машина и остановилась перед входом. Дверь в дом тоже была заперта, слесарь снова принялся за работу.

— Вы слышите? — сказала вдруг Пия, у которой были на редкость острые слух и зрение.

Боденштайн прислушался, но, не услышав ничего, кроме шума ветра в верхушках елей перед домом, покачал головой. Дверь открылась, он вошел в большой мрачный холл. Пахло плесенью и запустением.

— Никого… — разочарованно произнес он.

Пия прошла мимо него вперед и щелкнула выключателем. Раздался хлопок, из выключателя посыпались искры. Оба коллеги из Кёнигштайнского отделения схватились за оружие. У Боденштайна сердце чуть не выскочило из груди.

— Короткое замыкание, — сказала Пия. — Извините.

Они пошли дальше, из помещения в помещение. Мебель была завешана белыми простынями, ставни на огромных окнах закрыты. Боденштайн пересек большую комнату, слева примыкавшую к холлу. Паркет скрипел под ногами. Он раздвинул отсыревшие, изъеденные молью бархатные портьеры, но светлее от этого не стало.

— Слышите какой-то шорох или шелест? — спросила Пия от двери. — Тише!

Полицейские замерли. Теперь и Боденштайн услышал: в подвале шумела вода. Он вслед за Пией вернулся назад и прошел к двери под изогнутой парадной лестницей.

— У вас нет с собой фонаря? — спросила Пия и попыталась открыть дверь, но она не сдвинулась ни на миллиметр.

Один из патрульных протянул ей круглый карманный фонарь.

— Странно: не заперта, а не открывается. — Пия наклонилась и посветила на землю. — Смотрите! Кто-то заделал щели силиконом. Интересно зачем?

Один из полицейских опустился на колени и сделал перочинным ножом несколько надрезов в силиконе. Пия дергала дверь до тех пор, пока та не открылась. Шум воды стал громче. Несколько маленьких проворных теней метнулись мимо Пии и исчезли.

— Крысы!..

Боденштайн в ужасе отпрянул назад, чуть не сбив с ног шедшего за ним полицейского.

— Это еще не повод отправлять меня в нокаут! — пожаловался тот. — Может, хоть теперь вы сойдете с моей ноги?

Пия не обращала на них внимания. Ее мысли были заняты чем-то другим.

— Зачем же все-таки щели в двери были заделаны силиконом? — произнесла она, обращаясь к самой себе.

Она медленно спускалась по лестнице, светя фонариком. Через десять ступенек она вдруг застыла на месте как вкопанная.

— Блин!.. — вскрикнула она, заметив, что стоит по щиколотку в ледяной воде. — Трубу прорвало! Вот почему короткое замыкание. Наверное, электрощит внизу.

— Я позвоню на водопроводную станцию, — сказал один из полицейских. — Скажу, чтобы перекрыли магистраль.

— А заодно вызовите и пожарников! — распорядился Боденштайн, с опаской поглядывая по сторонам, не появятся ли еще крысы. — Пошли, Пия! Лаутербах здесь уж точно нет.

Пия не слушала его. В ее мозгу сработала аварийная сигнализация. Дом стоит пустой и принадлежит Даниэле Лаутербах, которая на прошлой неделе вдруг отменила давно запланированные встречи с потенциальными покупателями. И сделала она это явно не для того, чтобы самой спрятаться здесь!

Поскольку ботинки и брюки все равно уже были мокрыми, она двинулась дальше. Вода обжигала ноги почти невыносимым холодом.

— Что ты делаешь! — крикнул ей вслед Боденштайн. — Вернись сейчас же!

Пия наклонилась и посветила за угол в темноту. Вода не доставала до потолка всего сантиметров на двадцать пять — тридцать. Пия, держась за перила, опустилась еще на одну ступеньку. Теперь она стояла уже почти по пояс в воде.

— Амели! — крикнула она, стуча зубами. — Амели! Ты здесь?

Затаив дыхание, она напряженно вслушивалась в темноту. От холода у нее даже слезы выступили на глазах. И вдруг ее словно ударило током — она даже передернулась от мощного всплеска адреналина.

— Помогите!.. — услышала она вдруг сквозь ровный шум воды. — Помогите!.. Мы здесь!

* * *

Пока откачивали воду из подвала, Пия нетерпеливо ходила взад-вперед по холлу, куря одну сигарету за другой. Она была так взволнована, что почти не чувствовала мокрой одежды и обуви. Боденштайн предпочел ждать под снегопадом. Мысль о соседстве с целыми полчищами крыс внушала ему ужас. На водопроводной станции перекрыли главную магистраль, и теперь члены кёнигштайнской добровольной пожарной дружины, используя все имеющиеся в их распоряжении шланги, откачивали воду в заросший парк. Свет обеспечивал аварийный генератор. Прибыли три машины «скорой помощи», полиция оцепила участок.

— Все окна и световые шахты, через которые могла уходить вода, были заделаны силиконом, — сообщил командир пожарного расчета. — Фантастика!

И тем не менее суровая реальность. У Пии и Боденштайна не было никаких сомнений относительно того, кто и зачем это сделал.

— Можно входить! — крикнул один из пожарников в водонепроницаемых штанах.

— Я тоже пойду, — заявила Пия и, бросив окурок на паркетный пол, растоптала его.

— Нет-нет, ты остаешься здесь! — возразил Боденштайн. — Не хватало тебе схватить воспаление легких…

— Наденьте хоть резиновые сапоги, — предложил командир расчета. — Подождите, я сейчас принесу.

Через пять минут Пия спустилась вслед за тремя пожарниками в подвал, где все еще было по колено воды. В свете карманных фонарей они открывали одну дверь за другой, пока не добрались до нужной. Пия повернула торчавший в замке ключ, толкнула дверь, и та с пронзительным скрипом отворилась. Сердце ее колотилось от волнения, и когда она увидела в луче света бледное, грязное девчоночье лицо, у нее подкосились ноги от переизбытка чувств. Амели Фрёлих, ослепленная ярким светом, беспомощно моргала. Пия, спотыкаясь, поспешила ей навстречу и заключила истерически всхлипывающую девушку в объятия.

— Все-все-все… Успокойся… — бормотала она, гладя ее свалявшиеся волосы. — Все позади… Теперь все будет хорошо…

— Там еще… там Тис… — пролепетала сквозь слезы Амели. — По-моему, он умер…

* * *

В региональном управлении уголовной полиции царило радостное возбуждение. Все наконец вздохнули с облегчением. Амели Фрёлих перенесла свое десятидневное заточение в подвале старой виллы в Кёнигштайне без особого вреда для здоровья, если не считать истощения и обезвоживания организма. Во всяком случае, психика ее не пострадала в результате этих страшных событий. Их с Тисом доставили в больницу. С Тисом дело обстояло гораздо серьезнее. Он находился в тяжелом состоянии, которое осложнялось еще и синдромом отмены.[34]

Боденштайн и Пия после совещания поехали в больницу в Бад-Зоден и очень удивились, увидев в холле Хартмута Сарториуса и его сына Тобиаса.

— Моя бывшая жена пришла в себя… — объяснил Сарториус-старший. — Мы даже смогли с ней немного поговорить. Чувствует она себя относительно хорошо.

— Это же замечательно! — Пия улыбнулась и посмотрела на Тобиаса, который казался постаревшим на несколько лет. Вид у него был болезненный, под глазами темнели круги.

— Где же вы были? — обратился Боденштайн к Тобиасу. — Мы за вас здорово переволновались.

— Надя бросила его одного в горной хижине в Швейцарии, — ответил за него отец. — И он пешком шел по снегу до ближайшей деревни… — Он положил ладонь на руку сына.

— До сих пор не могу понять, как я мог так ошибиться в Наде…

— Мы арестовали фрау фон Бредо, — сказал Боденштайн. — А Грегор Лаутербах признался, что это он убил Штефани Шнеебергер. В ближайшие дни мы добьемся пересмотра вашего дела. Вы будете реабилитированы.

Тобиас Сарториус равнодушно пожал плечами. Никакая реабилитация не вернет ему потерянные десять лет жизни, а его семье — былое счастье и благополучие.

— Лаура была еще жива, когда ваши друзья бросили ее в топливный бак, — продолжал Боденштайн. — Когда их замучила совесть и они захотели достать ее оттуда, Лютц Рихтер не дал им это сделать и засыпал люк землей. Он же потом и организовал в деревне что-то вроде заговора с круговой порукой и заставил всех молчать.

Тобиас не реагировал, а его отец побледнел.

— Лютц?.. — изумленно переспросил он.

— Да. — Боденштайн кивнул. — Это Рихтер организовал нападение на вашего сына в сарае. Враждебные надписи на стене вашего дома и анонимки с угрозами — тоже его работа, его и его жены. Они любой ценой хотели не допустить, чтобы вскрылась правда о тех событиях. Когда мы арестовали его сына, Лютц Рихтер выстрелил себе в голову. Он пока лежит в коме, но врачи говорят, что он будет жить. Как только он поправится, его будут судить.

— А Надя?.. — почти шепотом произнес Хартмут Сарториус. — Неужели она все это знала?

— Да, — ответил Боденштайн. — Она своими глазами видела, как Лаутербах убил Штефани. И она же велела своим друзьям бросить Лауру в подземный топливный бак. Она могла избавить Тобиаса от тюрьмы, но не сделала этого и молчала одиннадцать лет. Когда он вышел на свободу, она пыталась отговорить его возвращаться в Альтенхайн.

— Но зачем ей это было надо?.. — хриплым голосом воскликнул Тобиас. — Я ничего не понимаю… Она же… все эти годы писала мне… Ждала меня… — Он умолк и покачал головой.

— Надя была в вас влюблена, — ответила Пия. — А вы этого не замечали. Ей было на руку, что Лаура и Штефани исчезли с горизонта. По-видимому, она не верила, что вас и в самом деле осудят. А когда это произошло, она решила ждать вас и таким образом наконец-то добиться взаимности. Но тут вдруг появилась Амели. Надя восприняла ее как соперницу, но прежде всего — как угрозу. Она ведь поняла, что Амели что-то выяснила. Представившись сотрудником полиции, она обыскала комнату Амели в надежде найти картины.

— Да, я знаю… Но она их не нашла, — сказал Тобиас.

— Еще как нашла! — возразил Боденштайн. — Но она их уничтожила, потому что вы сразу увидели бы, что она вас обманывала.

Тобиас, судорожно сглотнув, уставился на Боденштайна. До него постепенно доходили истинные масштабы Надиной лжи, жертвой которой он стал.

— Все в Альтенхайне знали правду, — продолжала Пия. — Клаудиус Терлинден молчал, чтобы спасти своего сына Ларса и свое имя. А поскольку его мучили угрызения совести, он оказал вашей семье финансовую помощь и…

— Это была не единственная причина… — перебил ее Тобиас. Его застывшие черты постепенно оживали. Он посмотрел на отца. — Но теперь я наконец все понял… Его интересовала только его власть над людьми и…

— И что еще?

Но Тобиас лишь молча покачал головой.

Хартмут Сарториус пошатнулся. Обрушившаяся на него правда о соседях и бывших друзьях оказалась для него слишком страшной. Вся деревня молчала и врала, из корыстных побуждений спокойно смотрела, как гибнет его бизнес, его семья, его доброе имя, его жизнь… Он опустился на один из стоявших вдоль стены пластмассовых стульев и закрыл лицо руками. Тобиас сел рядом с ним и обнял его за плечи.

— Но у нас есть и хорошие новости, — сказал Боденштайн, который только теперь вспомнил, зачем они с Пией, собственно, пришли в больницу. — Мы ведь шли к Амели Фрёлих и Тису Терлиндену. Мы нашли их сегодня в подвале одной старой виллы в Кёнигштайне. Их похитила и спрятала там фрау доктор Лаутербах.

— Амели жива?.. — Тобиас резко выпрямился. — С ней все в порядке?

— Да. Пойдемте с нами. Амели будет вам очень рада.

Тобиас поколебался несколько секунд, но потом все же встал. Его отец тоже поднял голову и робко улыбнулся. И вдруг эта улыбка погасла, и его лицо исказилось гневом и ненавистью. Он вскочил и с проворностью, которой Пия никак от него не ожидала, бросился на мужчину, только что появившегося в холле.

— Папа, не надо! Стой!

Пия сначала услышала Тобиаса и лишь потом узнала Клаудиуса Терлиндена, вошедшего в сопровождении жены и супругов Фрёлих. Они, очевидно, направлялись к своим детям. Хартмут Сарториус схватил Терлиндена за горло и принялся его душить. Кристина Терлинден, Арне и Барбара Фрёлих стояли рядом как парализованные.

— Скотина!.. Сволочь!.. — в ярости шипел Хартмут Сарториус. — Гнусная, подлая тварь!.. Моя семья — на твоей совести!

Побагровевший Терлинден отчаянно махал руками, пытался ногами отбиться от своего врага. Боденштайн, сообразив, что происходит, сделал шаг в их сторону. Пия тоже попыталась вмешаться, но ее грубо оттолкнул в сторону Тобиас. Налетев на Барбару Фрёлих, она потеряла равновесие и упала. Вокруг уже собралась толпа зрителей. Тобиас подоспел к отцу раньше других и хотел схватить его за руку, но в этот момент Терлиндену наконец удалось вырваться. Страх смерти удвоил его силы. Он оттолкнул от себя Сарториуса. Тот споткнулся и навзничь рухнул на торец открытой стеклянной огнестойкой двери. Тобиас закричал и бросился к лежащему на полу отцу, вокруг которого мгновенно образовалась лужа крови. Пия, очнувшись от секундного ступора, сорвала с шеи Барбары Фрёлих голубой шелковый шарф, опустилась на колени, не обращая внимания на кровь, и попыталась зажать рану на затылке Сарториуса. Его ноги конвульсивно дергались, из горла вырывался хрип.

— Врача! Скорее! — крикнул Боденштайн. — Черт побери, должен же где-нибудь поблизости быть врач!

Клаудиус Терлинден отполз на четвереньках в сторону, хрипя и судорожно кашляя.

— Я… не хотел этого… — лепетал он. — Я… я… не хотел этого… Это… был… несчастный случай…

Крики и шум доходили до сознания Пии словно откуда-то издалека. Ее джинсы, руки и куртка были в крови. Вдруг она увидела прямо перед собой белые туфли и белые брюки.

— Отойдите в сторону! — скомандовал кто-то.

Она отодвинулась в сторону и, подняв голову, поймала взгляд Боденштайна. Было поздно. Хартмут Сарториус был мертв.

* * *

— Я ничего не могла сделать!.. — Пия, потрясенная случившимся, покачала головой. — Все произошло так быстро!..

Она дрожала всем телом и с трудом удерживала стакан колы, который сунул в ее перепачканные кровью руки Боденштайн.

— Не переживай ты так, — попытался он ее успокоить.

— А я переживаю, черт побери!.. Где Тобиас?

— Только что был здесь.

Боденштайн посмотрел по сторонам. Доступ в холл был перекрыт, но в нем по-прежнему царила сутолока — полицейские и врачи с напряженными, растерянно-испуганными лицами, судмедэксперты в своих белых комбинезонах, мрачно наблюдавшие, как уносят цинковый гроб с телом Сарториуса. Никакие врачи ему не помогли бы. Он так неудачно ударился головой о дверь, что проломил себе черепную коробку.

— Посиди здесь, — сказал Боденштайн, положив Пии руку на плечо, и поднялся. — А я пойду поищу Тобиаса.

Пия кивнула и уставилась на липкую, уже засохшую кровь на своих руках. Потом резко выпрямилась, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Сердцебиение постепенно утихло, она опять обрела способность ясно мыслить. Ее взгляд упал на Клаудиуса Терлиндена. Обмякнув, словно из него выкачали воздух, тот сидел на стуле и застывшим взглядом смотрел в пустоту. Перед ним стояла сотрудница полиции, очевидно пытаясь составить протокол. Терлинден действовал в рамках закона о самообороне, и у него не было намерения убить Сарториуса. Но еще одна вина, пусть даже косвенная, по-видимому, давила на него тяжким бременем.

Молодая врач присела перед Пией на корточки.

— Может, вам дать чего-нибудь успокоительного? — спросила она с тревогой.

— Нет, спасибо. Я в порядке, — ответила Пия. — Могу я где-нибудь вымыть руки?

— Да-да, конечно. Пойдемте.

Пия пошла за врачом, с трудом передвигая дрожащие ноги. На ходу она осматривалась в поисках Тобиаса Сарториуса, но его нигде не было видно. Куда же он подевался? Как он только выдержал это жуткое зрелище — такую неожиданную и трагическую смерть отца?.. Обычно Пия в критических ситуациях умела абстрагироваться от происходящего и сохранять ясную голову. Но судьба Тобиаса Сарториуса глубоко ее потрясла. Этот парень постепенно потерял все, что только может потерять человек…

* * *

— Тоби!.. — с радостным изумлением воскликнула Амели и выпрямилась в постели. Она так много думала о нем в эти ужасные дни и ночи, мысленно говорила с ним, то и дело представляла себе, как они встретятся. Воспоминание о его тепло лучащихся синих глазах помогло ей не свихнуться в этом проклятом подвале. И вот он вдруг стоит перед ней наяву! — Как я рада, что ты пришел навестить меня! Я так много…

Она умолкла, и ее улыбка погасла, когда она заметила выражение глубокой печали на его лице. Он закрыл за собой дверь палаты, неуверенно подошел к ее кровати и остановился у изножья. Вид у него был ужасный — белое как мел лицо, налитые кровью глаза… Амели почувствовала, что произошло что-то страшное.

— Что случилось? — спросила она тихо.

— Мой отец… погиб… — произнес он хриплым полушепотом. — Только что… внизу, в холле… Появился Терлинден… и… они с отцом…

Он замолчал. Его грудь резко вздымалась и опускалась. Он прижал к губам кулак и отчаянно боролся с рыданиями.

— О боже… — Амели в ужасе смотрела на него. — Но… как же… что же произошло?..

Лицо Тобиаса исказила гримаса, губы его тряслись.

— Папа… бросился на эту тварь… — Его голос сорвался на шепот. — И тот… оттолкнул его… прямо на стеклянную дверь…

По его впалым щекам побежали слезы. Амели, отбросив одеяло, протянула к нему руки. Тобиас тяжело упал ничком на край кровати, и она притянула его к себе. Он уткнулся лицом в ее шею, его плечи сотрясали отчаянные, неудержимые рыдания. Амели крепко прижала его к себе. Она вдруг поняла, что, кроме нее, у Тобиаса не было на свете никого, к кому он мог бы пойти со своим горем, и от этой мысли в горле у нее застрял стальной ком.

* * *

Тобиас Сарториус бесследно исчез из больницы. Боденштайн послал патрульную машину в Альтенхайн, но дома тот не появлялся. Клаудиус Терлинден уехал с женой домой. Его непосредственной вины в смерти Хартмута Сарториуса не было, это был несчастный случай, роковое стечение обстоятельств с трагическим исходом. Боденштайн посмотрел на часы. Сегодня понедельник, значит, Козима у своей матери. Вечера игры в бридж по понедельникам, эта давнишняя, многолетняя семейная традиция Роткирхов, — надежная гарантия того, что он не столкнется с ней, если по пути в комиссариат заедет домой, чтобы взять еще пару чистых вещей. Грязный и пропотевший, он мечтал о горячем душе.

Подъехав, он с облегчением увидел, что в доме темно. Горела только маленькая лампа в прихожей. Собака бурно приветствовала его радостным визгом. Боденштайн погладил ее и осмотрелся. Все было как обычно, все до боли знакомо, но он знал, что это уже не его дом. Чтобы не расчувствоваться, он сразу же решительно направился наверх в спальню. Включив свет, он испуганно вздрогнул — у окна в кресле сидела Козима. Сердце его тревожно встрепенулось.

— Чего ты тут сидишь в темноте? — спросил он, потому что ничего лучшего ему в голову не пришло.

— Хотела спокойно подумать… — Поморгав на свет лампы, она поднялась и встала за кресло, словно желая защититься от него.

— Мне очень жаль, что я сегодня утром потерял над собой контроль… — проговорил он, помедлив. — Нервы подкачали…

— Ничего. Я сама виновата…

Они несколько секунд молча смотрели друг на друга. Наконец пауза стала неловкой.

— Я, собственно, пришел взять еще пару вещей, — сказал Боденштайн и вышел из спальни.

Как это было возможно, чтобы человек, к которому ты более двадцати пяти лет испытывал лишь теплые чувства, вдруг стал тебе совершенно безразличен? Может быть, это просто самообман, механизм самозащиты? Или всего-навсего доказательство того, что его чувства к Козиме давно уже превратились в обыкновенную привычку? В каждой из многочисленных мелких распрей и ссор последних месяцев отмирала часть этого теплого чувства. Боденштайн удивился той трезвости, с которой он анализировал ситуацию. Открыв встроенный в стену шкаф в прихожей, он несколько секунд задумчиво смотрел на стоявшие в нем чемоданы. Ему не хотелось брать ни один из тех чемоданов, которые вместе с Козимой объехали полсвета. Поэтому он выбрал два покрытых толстым слоем пыли, но совершенно новых жестких чемодана, которые Козима считала слишком громоздкими. Проходя мимо комнаты Софии, он остановился. Несколько минут роли не играют, собрать вещи он еще успеет. Поставив чемоданы на пол, он вошел в комнату, освещенную лишь маленькой прикроватной лампой. София, засунув в рот большой палец, безмятежно спала в окружении своих мишек и зайчиков. Боденштайн посмотрел на свою младшую дочь и тяжело вздохнул. Склонившись над кроваткой, он ласково коснулся пальцами теплой щечки ребенка.

— Прости, маленькая… — прошептал он. — Но даже ради тебя я не могу делать вид, что ничего не произошло…

* * *

Это зрелище — как женщина-полицейский стояла на коленях посреди огромной лужи крови — он уже никогда не сможет забыть. Он понял, что отец мертв, еще задолго до того, как прозвучало это самое неумолимое из всех слов. Он стоял, словно окаменев, глухой и бесчувственный, безропотно позволив врачам, санитарам и полицейским оттеснить себя в сторону. В его душе после всех страшных открытий больше не осталось места для эмоций. Он уподобился получившему пробоину кораблю, на котором задраили все переборки, чтобы не дать ему затонуть.

Тобиас вышел из больницы и пошел куда глаза глядят. Никто не пытался его удержать. Он прошел через дубовый лес; холод постепенно прояснил его мысли и чувства. Надя, Йорг, Феликс, папа… Все они покинули его, предали или разочаровали. У него больше не осталось никого, к кому он мог бы пойти. К серому, унылому чувству беспомощности примешалась искра злости. С каждым шагом в нем росла ненависть к людям, которые разрушили, растоптали его жизнь. Ему даже стало трудно дышать от этого чувства, так что он в конце концов остановился. В нем все кричало о мести за то, что сделали с ним и с его родителями. Ему больше нечего было терять, абсолютно нечего! Обрывки каких-то смутных воспоминаний вдруг сложились в определенную, четкую мысль: после смерти отца он был единственным человеком, который знал тайну Клаудиуса Терлиндена и Даниэлы Лаутербах.

Тобиас сжал кулаки, вспомнив об одном событии двадцатилетней давности, которое его отец помог этой парочке утаить. Ему тогда было лет семь-восемь, и он часто проводил вечера в трактире, в соседнем с залом помещении. В тот вечер мать куда-то уехала или ушла, и его некому было отправить в постель. В какой-то момент он так и уснул на диване, а проснувшись посреди ночи, подошел к двери и случайно подслушал один разговор, который тогда не мог объяснить. У стойки сидели лишь Клаудиус Терлинден и старый доктор Фуксбергер, проводивший в «Золотом петухе» почти каждый вечер. Тобиас к тому времени успел повидать достаточно пьяных, чтобы понять, что почтенный нотариус, доктор Герберт Фуксбергер, был уже, что называется, на бровях.

— Ну что тут такого? — сказал Терлинден и дал знак отцу, чтобы тот еще раз наполнил стакан нотариуса. — Моему брату уже плевать, он мертв.

— Ты что, погибели моей захотел?.. — пролепетал Фуксбергер. — Если меня на этом поймают…

— Да кто тебя поймает! Никто же не знает, что Вилли изменил завещание.

— Нет, нет, нет! На это я пойти не могу, — упирался Фуксбергер.

— Хорошо. Я повышаю ставку, — не отставал от него Терлинден. — Нет, я удваиваю ее. Сто тысяч! Согласись — неплохая сумма!

Тобиас видел, как Терлинден подмигнул отцу. Так они препирались еще какое-то время, потом старик наконец сдался.

— Ладно… — сказал он. — Но только ты останешься здесь! Я не хочу, чтобы тебя видели у меня в конторе.

После этого отец куда-то потащил Фуксбергера, а Терлинден занял его место за стойкой. Тобиас, наверное, так никогда бы и не узнал, о чем шла речь в тот вечер, если бы много лет спустя в поисках страхового полиса на машину не наткнулся в сейфе отца на какое-то завещание. Он, правда, удивился — что может делать в конторе отца завещание Вильгельма Терлиндена, но удостоверение о прохождении технического осмотра его первого собственного автомобиля было для него тогда в сто раз важнее. Все эти годы он не вспоминал об этом маленьком событии; оно ушло куда-то далеко на периферию сознания, а потом и вовсе стерлось из памяти. Теперь же, после смерти отца, он вдруг все отчетливо вспомнил, как будто шок внезапно открыл в его мозгу какую-то потайную дверцу.

— Куда мы едем? — вырвал его из мрачных воспоминаний голос Амели.

Тобиас посмотрел на нее, положил ладонь на ее руку, и у него потеплело на сердце. Ее темные глаза были полны искренней тревоги за него. Без этих железяк на лице и этой сумасшедшей прически она была чертовски красива. Гораздо красивее, чем Штефани. Амели, ни секунды не колеблясь, решила вместе с ним потихоньку улизнуть из больницы, когда он сказал, что у него еще остался один незакрытый счет. Ее хулигански вызывающая склочная манера поведения была всего лишь маской, это он сразу же понял при первой их встрече у церкви. После стольких предательств и разочарований он не уставал удивляться ее самоотверженной честности и полному отсутствию какого бы то ни было расчета.

— Мы на минутку заедем ко мне домой, а потом мне надо поговорить с Терлинденом, — ответил он. — Но ты посидишь в машине. Я не хочу, чтобы с тобой еще что-нибудь случилось.

— Одного я тебя к этому уроду не отпущу! — заявила она. — Если мы придем к нему вдвоем, он тебе ничего не сделает.

Тобиас не смог сдержать улыбку. Она, ко всему прочему, еще и храбрая. В нем опять затеплился крохотный огонек надежды, маленький фонарик, с которым хорошо идти сквозь туман и темноту. Может, у него все же есть будущее и он сможет начать новую жизнь, когда все это останется позади?

* * *

Козима стояла на том же месте в той же позе. Она молча смотрела, как Боденштайн открыл чемоданы и принялся складывать в них содержимое своего шкафа.

— Тебя никто не заставляет покидать этот дом, — сказала она через какое-то время. — Это твой дом.

— Но я его покидаю, — ответил он. — Это был наш дом. Я не хочу здесь больше жить. Я могу поселиться в замке, в квартире на Каретном дворе, она как раз на прошлой неделе освободилась. Это будет лучшее решение. А когда ты уедешь, о Софии позаботятся мои родители или Квентин с Марией Луизой.

— Быстро ты принял решение! — язвительно заметила Козима. — Значит, ты уже подвел черту?

Боденштайн вздохнул.

— Нет, это ты подвела черту. А я лишь, как всегда, задним числом соглашаюсь с твоим решением и пытаюсь адаптироваться к новой ситуации. Ты сделала выбор в пользу другого мужчины, тут я ничего изменить не могу. Но я намерен, несмотря на это, продолжить свою жизнь.

На секунду он задумался, не рассказать ли ей о своей ночи с Николь Энгель. Он вспомнил иронические замечания Козимы, которые та не раз отпускала в адрес его бывшей жены, с тех пор как узнала, что он работает под ее началом. Но это было бы примитивно и дешево.

— Мы с Александром работаем вместе, — ответила Козима. — Я не сделала… выбор в его пользу…

Боденштайн продолжал укладывать рубашки в чемодан.

— Но может, он больше подходит тебе… чем я… — Он поднял голову. — И все же — почему, Козима? Неужели тебе не хватало в жизни приключений?..

— Нет, дело не в этом. — Козима пожала плечами. — Никакого рационального объяснения тут нет. Как и оправданий. Просто Алекс в критический момент подвернулся мне под руку. Я тогда злилась на тебя, на Майорке…

— И от злости сразу же прыгнула к нему в постель… — Боденштайн покачал головой и, закрыв крышку чемодана, выпрямился. — Очень хорошо!

— Оливер! Прошу тебя, не спеши ставить точку! — Ее слова звучали почти умоляюще. — Я была очень не права, я знаю. Мне искренне жаль. Но ведь существует так много всего, что нас связывает!..

— А еще больше того, что нас разделяет, — ответил он. — Я больше никогда не смогу тебе доверять, Козима. А без доверия я не могу и не хочу жить.

Боденштайн прошел в ванную. Закрыв за собой дверь, он разделся и встал под душ. Горячая вода постепенно расслабила его мышцы, сняла напряжение. Его мысли устремились в прошедшую ночь, потом в будущее, в котором будет еще много таких ночей. Он никогда больше не будет лежать без сна и мучиться тревогой за Козиму — что она там в этот момент делает на другом конце света, все ли у нее в порядке, не грозит ли ей опасность, не попала ли она в какую-нибудь беду, не лежит ли она в постели с каким-нибудь типом? Его удивило, что при этой мысли он испытывает не боль, не грусть, а лишь облегчение. Ему больше не надо было жить по правилам, придуманным Козимой. Он вообще больше никогда не будет жить ни по чьим правилам, кроме своих собственных, — так он решил в эту минуту.

* * *

Он боялся, что они опоздали. Но не прошло и пятнадцати минут, как появился черный «мерседес» и остановился перед утыканными железными остриями воротами фирмы «Терлинден». Ворота, как по мановению волшебной палочки, отъехали в сторону, тормозные огни «мерседеса» погасли, он тронулся и через секунду исчез из вида.

— Быстро! — прошипел Тобиас.

Они выскочили из машины и в последнюю секунду успели прошмыгнуть в ворота, прежде чем они снова закрылись. Будка вахтера была пуста. Ночью территорию охраняли лишь видеокамеры. Заводской охраны, как раньше, теперь не было. Это Тобиас узнал от своего бывшего друга Михаэля, который работает у Терлиндена. Работал, поправился Тобиас, потому что сейчас Михаэль, как и Йорг, и Феликс, и Надя, сидит за решеткой.

Выпал снег. Они молча шли по следам колес, оставленным «мерседесом». Тобиас немного замедлил шаги. Рука Амели была холодной, как лед. Она здорово исхудала за эти дни и была еще слишком слаба для таких мероприятий. Но она настояла на том, чтобы отправиться вместе с ним.

Они шли вдоль огромных цехов. Повернув за угол, они увидели, что в одном из окон на верхнем этаже здания управления загорелся свет. Перед входом в оранжевом свете ночного дежурного освещения стоял черный «мерседес». Тобиас и Амели незаметно проскользнули через пустую автостоянку и подошли к входу.

— Дверь открыта! — прошептала Амели.

— Мне было бы спокойней, если бы ты ждала меня здесь, — сказал Тобиас, глядя на нее.

Ее глаза на узком бледном лице казались огромными. Она решительно покачала головой.

— Ни за что! Я с тобой.

— Ну ладно… — Он глубоко вдохнул и крепко обнял ее. — Спасибо, Амели… Спасибо тебе за все.

— Хватит болтать! — грубо буркнула она в ответ. — Пошли!

Он улыбнулся и кивнул.

Они пересекли большой холл, прошли мимо лифта и вышли на лестницу, которая тоже оказалась незапертой. Терлинден, похоже, не боялся грабителей. На четвертом этаже Амели, запыхавшись, вынуждена была на минуту остановиться и, прислонившись к перилам, передохнуть. Тяжелая стеклянная дверь открылась со щелчком. Он на секунду замер и настороженно прислушался. Темный коридор освещали лишь маленькие лампочки вдоль стен почти над самым полом. Рука в руке они на цыпочках пошли по коридору. Услышав из приоткрытой двери торцевой стены голос Терлиндена, Тобиас остановился.

— …поторапливаться. Если снег пойдет еще сильнее, то машина, чего доброго, не сможет взлететь!

Тобиас и Амели переглянулись. Терлинден, похоже, куда-то звонил. Они пришли как раз вовремя, потому что Терлинден, судя по всему, собирался смыться на самолете. Они пошли дальше. Вдруг раздался второй голос. Амели, услышав его, испуганно вздрогнула и схватила руку Тобиаса.

— Что с тобой? — Это был голос Даниэлы Лаутербах. — Чего ты стоишь как истукан?

Дверь открылась еще шире, яркий свет хлынул в коридор. Тобиас успел вовремя приоткрыть дверь в какой-то кабинет у себя за спиной и, втолкнув Амели в темноту, с бьющимся сердцем замер рядом с ней.

— Блин! А она-то что здесь делает? — прошептала Амели. — Терлинден же знает, что эта коза хотела нас с Тисом угробить!..

Тобиас кивнул. Он лихорадочно соображал, как задержать эту парочку. Он любой ценой должен был помешать им смыться и навсегда исчезнуть. Если бы он был один, он бы просто пошел и разобрался с ними. Но рисковать Амели он не мог! Его взгляд упал на письменный стол.

— Спрячься под столом! — велел он ей.

Амели попыталась протестовать, но он был непреклонен. Дождавшись, когда она заберется под стол, он снял трубку телефона. В тусклом свете, падавшем из окна, буквы и цифры на кнопках были почти не видны, он нажал на одну из них, которая показалась ему кнопкой выхода в город. Ему повезло: раздался длинный гудок. Дрожащими пальцами он набрал 110.

* * *

Терлинден стоял перед открытым сейфом, массируя все еще болевшую шею, и невидящим взором смотрел прямо перед собой. Это несчастье в холле больницы совершенно выбило его из колеи. Ему то и дело казалось, что его сердце работает как-то странно, с перебоями. Может, это было связано с кратковременным перерывом доступа кислорода? Сарториус впился ему в глотку, как волкодав, и стал душить с такой силой, что у него уже в глазах потемнело. Он даже успел подумать, что пробил его последний час. На него еще ни разу в жизни никто не нападал физически, поэтому выражение «страх смерти» было для него пустым звуком. Теперь он знал, что это такое — смотреть смерти в глаза. Он уже не мог вспомнить, как ему удалось вырваться из лап этого сумасшедшего. Помнил только следующий кадр — Сарториус лежит на полу в луже крови. Жуть! Леденящий душу кошмар! Он понимал, что все еще находится под шоком.

Его взгляд упал на Даниэлу Лаутербах, которая, стоя на коленях перед его письменным столом, сосредоточенно завинчивала обратно шурупы на корпусе компьютера. Жесткий диск, который она заменила на новый, уже лежал в одном из чемоданов. Она настояла на этом, хотя он не хранил в этом компьютере файлов, которые могли бы представлять интерес для полиции. Все его планы рухнули, все вышло по-другому, не так, как он ожидал. Задним числом он вынужден был признаться себе, что, скрыв причастность Ларса к гибели Лауры Вагнер, он совершил грубейшую, роковую ошибку. Он не до конца просчитал возможные последствия этой опасной комбинации. Одно, казалось бы, малозначащее решение повлекло за собой целый ряд других шагов; паутина лжи и фальсификаций стала такой густой и запутанной, что это привело к досадным, но неизбежным побочным эксцессам. Если бы эти деревенские болваны послушались его и не начали действовать по собственной инициативе, ничего бы не произошло! А так из тоненькой трещины, образовавшейся с возвращением Тобиаса Сарториуса, быстро выросла огромная дыра, черная зияющая бездна. И в результате вся его жизнь, все его правила, все каждодневные обыденные ритуалы — все было сметено вихрем этих чудовищных событий!

— Что с тобой? Чего ты стоишь как истукан?

Голос Даниэлы вывел его из оцепенения. Она, кряхтя, поднялась на ноги, смерила его презрительным взглядом. Терлинден заметил, что все еще держится за горло, и отвернулся. Даниэла, судя по всему, давно уже была готова к тому, что они погорят. Ее план бегства был идеален, она продумала все до мелочей. А у него от этого плана встали волосы дыбом. Новая Зеландия! Что он там потерял? Его место здесь, в Германии, в этой деревне, в этом здании, в этом кабинете! Он не хотел уезжать из Германии даже в самом крайнем случае, если ему грозила тюрьма. Мысль о том, что надо будет жить в чужой стране, под чужим именем, вселяла в него страх, даже ужас. Здесь он что-то значил, здесь его знали, уважали, и через пару лет все опять пошло бы по-старому. А в Новой Зеландии он был бы нулем без палочки, безымянным беженцем и остался бы им навсегда.

Он обвел взглядом кабинет. Неужели он видит все это в последний раз? И никогда больше не войдет в свой дом, не проведает могилы своих родителей и предков? Никогда не увидит знакомой до боли панорамы Таунуса? Эта мысль была настолько страшной, что слезы сдавили ему горло. Он столько сил вложил в борьбу за процветание дела своих предков и добился таких небывалых успехов — а теперь должен был все это бросить?..

— Клаудиус!.. Ну давай же, шевелись! — резко окрикнула его Даниэла. — Посмотри, что творится за окном! Настоящая метель! Пора ехать!

Он положил документы, которые решил оставить здесь, в сейф. При этом рука его коснулась ящичка, в котором он хранил пистолет.

«Я не хочу уезжать! — подумал он. — Лучше пустить себе пулю в лоб».

Он похолодел от этой мысли. Как она пришла в его голову? Он никогда не понимал, как можно быть таким трусом, чтобы в качестве единственного выхода выбрать самоубийство. Но после того как он в первый раз в жизни посмотрел смерти в глаза, все изменилось.

— В здании есть еще кто-нибудь кроме нас? — спросила Даниэла.

— Нет… — хрипло ответил он, доставая из сейфа ящик с пистолетом.

— Но одна из городских линий занята. — Она склонилась над пультом, стоявшим посредине его рабочего стола. — Номер двадцать три…

— Это бухгалтерия. Там уже никого нет.

— А ты запер за собой дверь внизу?

— Нет. — Он очнулся от своего оцепенения, открыл ящичек и посмотрел на «беретту».

* * *

В ресторане при зоопарке Опеля было полно народа. Тепло, шум и полумрак — это как раз то, что было нужно Пии. Они с Кристофом сидели за одним из столиков перед огромными окнами, но Пию не интересовало ни то, что сказали члены строительной комиссии, ни огни Кронберга, ни сверкающая панорама Франкфурта вдали. Перед ней на тарелке дымился аппетитнейший, идеально прожаренный стейк из говядины, а ей кусок не лез в горло.

Из больницы она поехала прямо домой, сняла с себя все и сунула в стиральную машину. Потом стояла под душем, пока в бойлере не кончилась горячая вода. Но, несмотря на это, у нее до сих пор было такое ощущение, будто она вся в крови. Пия давно привыкла к трупам, но чтобы человек умер прямо у нее на руках — такого с ней давно не случалось. К тому же человек, которого она знала, с которым еще минуту назад разговаривала и к которому она испытывала глубокое сострадание. Она поежилась.

— Может, лучше поедем домой? — спросил Кристоф.

Участливая забота в его темных глазах окончательно выбила ее из равновесия. Она уже еле сдерживала слезы. Куда пропал Тобиас? Не дай бог, он с собой что-нибудь сделает!

— Да нет, все нормально. — Она с трудом заставила себя улыбнуться, но вид жареного мяса в собственном соку вызвал у нее позыв к рвоте, и она отодвинула тарелку в сторону. — Прости, я сегодня не гожусь на роль приятного собеседника. Никак не могу себе простить!..

— Я понимаю… Но что ты могла сделать? — Кристоф перегнулся через столик и, протянув руку, коснулся ее щеки. — Ты же сама говоришь, что все произошло в считаные секунды.

— Да-да, конечно… Все это глупости… Я ничего не могла сделать, абсолютно. И все-таки… — Она тяжело вздохнула. — Временами я просто ненавижу свою работу!..

— Ну ладно, малыш, и в самом деле — поехали домой! Откроем бутылку красного вина и… — Он умолк, потому что зазвонил мобильный телефон Пии. Она была на дежурстве.

— Так, о том, что последует за этим «и», пожалуйста, поподробнее, — слабо ухмыльнулась Пия, и Кристоф многозначительно поднял брови.

Она взяла телефон и ответила.

— Семь минут назад от некоего Тобиаса Сарториуса поступил сигнал тревоги, — сообщил ей дежурный. — Он находится в здании фирмы «Терлинден» в Альтенхайне и говорит, что фрау Лаутербах тоже там. Я уже послал туда патрульную машину…

— Ч-ч-ч-черт!.. — перебила его Пия. — Ее мысли понеслись вскачь. Что делает Даниэла Лаутербах у Терлиндена? Как там оказался Тобиас? Может, решил отомстить? Да, после всего, что случилось, Тобиас Сарториус действительно бомба замедленного действия. — Немедленно свяжись с ребятами и скажи, чтобы подъехали тихо — никаких сирен и мигалок! И пусть ждут нас с Боденштайном!

— Что случилось? — спросил Кристоф.

Набирая номер Боденштайна, Пия в двух словах объяснила ему, в чем дело.

К счастью, Боденштайн сразу же ответил. Кристоф тем временем дал знать владельцу ресторана, с которым как директор зоопарка был хорошо знаком, что заедет позже и расплатится.

— Я отвезу тебя, — сказал он Пии. — Сейчас только возьму наши куртки.

Она кивнула и пошла к выходу. Нетерпеливо расхаживая взад-вперед в снежной круговерти, она ломала себе голову, почему Тобиас мог запросить помощи. Может, с ним что-нибудь случилось? Успеть бы!

* * *

— Ззараза!.. — в бессильной ярости прошептал Тобиас.

Клаудиус Терлинден и Даниэла Лаутербах вышли из кабинета с чемоданами и кейсами и направились по коридору к лифту. Что же сделать, чтобы задержать их? Сколько времени ментам понадобится, чтобы добраться сюда? Зараза! Блин!.. Он повернулся к Амели, которая выглядывала из-под стола.

— Ты сидишь здесь, понятно?.. — скомандовал хриплым от волнения голосом.

— Куда ты собрался?

— Я должен заговорить им зубы, пока не подоспеет полиция.

— Тоби, не вздумай! Не надо, прошу тебя! — Амели выскочила из-под стола. В полумраке ее глаза казались огромными. — Пожалуйста, Тоби, пусть уходят! Я боюсь!

— Не могу же я дать им спокойно смыться после всего, что они натворили! Это-то ты, я надеюсь, понимаешь? — резко ответил он. — Сиди здесь, Амели! Обещай мне, что не выйдешь из комнаты!

Она судорожно сглотнула, обняла его и молча кивнула. Он собрался с духом и взялся за ручку двери.

— Тоби!

— Что?

Она подошла к нему и провела тыльной стороной ладони по его щеке.

— Береги себя!.. — прошептала она.

Ее глаза налились слезами. Тобиас молча смотрел на нее. Ему вдруг захотелось обнять ее, поцеловать и никуда не уходить. Но жажда мести, которая привела его сюда, тут же заглушила это чувство. Нет, он не даст Терлиндену и Лаутербах смыться. Ни за что!

— Я сейчас вернусь… — пробормотал он и, не дав себе опомниться, открыл дверь, шагнул в коридор и помчался со всех ног к лестнице. Лифт уже ехал вниз. Он рванул дверь лестницы на себя и бросился вниз, перепрыгивая через три-четыре ступеньки. Он оказался в холле в тот самый момент, когда они вышли из лифта.

— Стоять!.. — крикнул он, и его голос подхватило зычное эхо.

Терлинден и Лаутербах, вздрогнув, как от удара током, повернулись и ошалело уставились на него. Терлинден выронил чемоданы. Тобиаса била нервная лихорадка. Ему безумно захотелось броситься на них и дать волю кулакам. Но он сдержал себя.

— Тобиас!.. — Терлинден первым пришел в себя. — Я… мне очень жаль, что все так случилось… Честное слово! Поверь мне, я не хотел этого…

— Перестаньте! — крикнул Тобиас. Он ходил перед ними взад-вперед по полукругу, зорко следя за каждым их движением. — Я больше не могу слышать ваше вранье! Это вы во всем виноваты! Вы и вот эта вот… хитрая злобная ведьма! — Вытянув руку, он направил на Лаутербах указательный палец. — Вы изображали сочувствие, а сами все это время знали правду! И позволили засадить меня за решетку! А сейчас решили смотать удочки, да? После нас хоть потоп, верно? Но этот номер у вас не пройдет. Я уже вызвал полицию, они сейчас будут здесь.

Он успел заметить, как они молниеносно переглянулись.

— И я расскажу им все, что про вас знаю. А я знаю немало! Мой отец умер и уже ничего не расскажет, но я тоже знаю о тех ваших подвигах!

— Для начала успокойся, — произнесла Даниэла Лаутербах, улыбаясь своей фирменной улыбкой, которой неизменно вводила в заблуждение всех, кто имел с ней дело. — О чем вообще идет речь?

— О вашем первом муже. — Тобиас подошел ближе и остановился прямо против нее. Ее холодные карие глаза впились в его лицо. — О Вильгельме, дяде Вилли, старшем брате Клаудиуса, и о его завещании!

— Так-так… — Она по-прежнему улыбалась. — И почему же ты решил, что это будет интересно полиции?

— Потому что это было поддельное завещание, — ответил Тобиас. — А настоящее доктор Фуксбергер отдал моему отцу, после того как Клаудиус напоил его и пообещал ему сто тысяч.

Улыбка на лице Даниэлы Лаутербах застыла.

— Ваш первый муж был смертельно болен, но ему почему-то не понравилось, что вы изменяли ему с его братом, и он за две недели до смерти изменил завещание и лишил вас обоих наследства. Единственной наследницей своего состояния он сделал дочь своего шофера, потому что незадолго до смерти узнал, что Клаудиус в мае тысяча девятьсот семьдесят шестого года обрюхатит ее, а вы по его приказу сделали ей аборт.

— И всю эту чушь тебе рассказал отец? — вмешался Терлинден.

— Нет. — Тобиас не сводил глаз с Лаутербах. — Ему не надо было мне ничего рассказывать. Доктор Фуксбергер дал ему завещание, чтобы тот его уничтожил, но отец этого не сделал. Он сохранил его до сегодняшнего дня.

Только теперь он перевел взгляд на Терлиндена.

— Вы ведь поэтому сделали так, чтобы ему пришлось остаться в Альтенхайне, верно? Он ведь все знал. Так что эта фирма вам, собственно, не принадлежит, как и вилла. Да и у фрау доктора Лаутербах не было бы ни денег, ни дома, если бы все вышло по воле ее первого мужа. Согласно завещанию, все принадлежит дочери шофера Вильгельма Терлиндена, Курта Крамера… Тобиас сердито фыркнул. — К сожалению, у моего отца так и не хватило смелости отнести это завещание куда следует. А жаль!

— Да, действительно жаль, — сказала Даниэла Лаутербах. — Но у меня появилась одна идея.

Терлинден и Лаутербах стояли спиной к лестнице и не могли видеть Амели, которая вышла из двери. Но они заметили, что внимание Тобиаса на секунду что-то отвлекло. Даниэла Лаутербах взяла у Терлиндена из-под мышки ящичек, и Тобиас вдруг увидел прямо перед собой черный зрачок пистолета.

— Я уже почти забыла этот отвратительный вечер и, наверное, никогда бы о нем не вспомнила, если бы не ты… Клаудиус, ты помнишь, как Вильгельм вдруг появился на пороге спальни и нацелился в нас из этого самого пистолета? — Она улыбнулась Тобиасу. — Спасибо, что навел меня на эту мысль, мой маленький дурачок.

Даниэла Лаутербах, ни секунды не колеблясь, нажала на курок. Оглушительный грохот разодрал тишину. Тобиас почувствовал резкий толчок в грудь. У него было такое ощущение, как будто она взорвалась. Он изумленно уставился на Даниэлу Лаутербах, но та уже отвернулась от него. Он еще успел услышать душераздирающий крик Амели, которая звала его, хотел что-то сказать, но у него словно кончился воздух. Его ноги подкосились. Он уже не чувствовал, как упал на гранитный пол. Вокруг разверзся черный вакуум.

* * *

Они обсуждали, как им попасть на территорию завода, со всех сторон обнесенную непроницаемым забором, когда к воротам с той стороны на большой скорости подъехал черный автомобиль с дальним светом фар. Ворота бесшумно открылись.

— Это он! — крикнула Пия и дала знак коллегам.

Терлиндену, сидевшему за рулем черного «мерседеса», пришлось резко затормозить, когда дорогу ему преградили сразу две полицейские машины.

— Он один в машине, — сказал Боденштайн.

Пия подошла к нему с пистолетом в руке и жестом велела Терлиндену опустить стекло. Двое полицейских, занявшие позиции с другой стороны машины с оружием на изготовку, придали ее требованию еще больше убедительности.

— Что вам от меня нужно? — спросил Терлинден.

Он сидел прямо, будто кол проглотил, впившись руками в рулевое колесо. Несмотря на холод, его лицо блестело от пота.

— Выйдите из машины, откройте все дверцы и багажник! — скомандовал Боденштайн. — Где Тобиас Сарториус?

— Откуда мне знать, где Тобиас Сарториус?

— А где фрау доктор Лаутербах? Ну выходите наконец!

Терлинден не шевелился. В его широко распахнутых глазах застыл ужас.

— Он не выйдет, — раздался вдруг голос из салона, скрытого тонированными стеклами.

Боденштайн наклонился и увидел Даниэлу Лаутербах на заднем сиденье и пистолет, который она приставила к затылку Терлиндена.

— Немедленно освободите дорогу, иначе я его застрелю! — сказала она.

Боденштайн почувствовал, что его и самого бросило в пот. Он нисколько не сомневался в серьезности ее намерений. В руках у нее оружие, а терять ей нечего — опаснейшая комбинация! Двери в «мерседесе» автоматически блокируются сразу же после начала движения, так что шансы быстро открыть дверцы и обезоружить Лаутербах были равны нулю.

— Я думаю, она не шутит… — прошептал Терлинден.

Его нижняя губа дрожала, он явно находился в состоянии шока. Боденштайн лихорадочно соображал. Далеко они не уйдут. В такую погоду даже на «мерседесе» класса S с зимней резиной быстрее ста двадцати не разгонишься.

— Хорошо, я дам вам возможность уехать, — произнес он наконец. — Но сначала вы мне скажете, где Тобиас Сарториус.

— Вероятно, на небесах, со своим папашей, — холодно рассмеялась Лаутербах.

* * *

Боденштайн с Пией и одна патрульная машина поехали за «мерседесом» в направлении дороги В-8. Пия вызвала по рации подкрепление и «скорую помощь» к зданию управления. Терлинден повернул на четырехполосную федеральную дорогу, ведущую к автостраде. Уже у Бад-Зодена к ним присоединились еще две патрульные машины, потом, через пару километров, еще три. К счастью, вечерний час пик уже миновал. При интенсивном движении ситуация могла бы резко обостриться. Хотя Даниэла Лаутербах вряд ли стала бы стрелять в своего водителя-заложника на ходу.

Боденштайн посмотрел в зеркало заднего вида. За ними, заняв все три полосы и перекрыв таким образом движение попутного транспорта, следовали шесть полицейских машин.

— Они едут в город, — сказала Пия, когда «мерседес» перестроился вправо у Эшборнской развязки.

Несмотря на запрет на курение во всех служебных машинах, она прикурила сигарету. Из рации неслось беспорядочное кваканье множества перебивающих друг друга голосов. Франкфуртские коллеги были уже в курсе и обещали по возможности держать дороги свободными, если Терлинден и в самом деле поедет в центр.

— Может, они едут в аэропорт?.. — вслух подумал Боденштайн.

— Будем надеяться, что нет, — ответила Пия.

Она ждала известий о Тобиасе. Боденштайн бросил короткий взгляд на бледное от напряжения лицо коллеги. Что за сумасшедший день! Не успела наступить относительная разрядка после стрессов прошедшей недели, не успели они найти Тиса и Амели, как вдруг снова началась эта свистопляска! Неужели это было сегодня утром — что он проснулся в постели Николь Энгель?..

— Они едут в город! — крикнула в микрофон рации Пия, когда Терлинден промчался мимо Западной развязки, не повернув на А-5. — Что они, интересно, задумали?

— Они хотят оторваться от нас в центре, — предположил Боденштайн.

Дворники в ускоренном режиме ерзали по лобовому стеклу. Снег перешел в сильный дождь, а Терлинден мчался с большим превышением скорости. Вряд ли он станет тормозить на красный свет, а им сейчас до полного счастья не хватало только сбитых пешеходов!