Нирхоф недоверчиво посмотрел на Боденштайна.

— Это вы вчера оповестили родственников?

— Нет. Вероятно, это сделала домработница Гольдберга.

— Они захотят получить протокол вскрытия. — Нирхоф нервно потер подбородок. В нем сейчас боролись полицейский и политик. — Вы можете себе представить, что из этого может получиться, Боденштайн?

— Да, могу, — Оливер кивнул.

Нирхоф опять вскочил и стал молча ходить по кабинету взад и вперед.

— Что я должен теперь делать? — размышлял он вслух. — Если дело станет достоянием общественности, мне не поздоровится. Трудно представить, что из этого раздует пресса, если что-то разнюхает!

При этих словах, в которых прозвучала жалость шефа к самому себе, Боденштайн скривился. Расследование убийства, очевидно, вообще не интересовало Нирхофа.

— До общественности ничего не дойдет, — ответил он. — Поскольку никто не заинтересован в том, чтобы дело получило огласку, ничего не случится.

— Вы так легко об этом говорите… Что же делать с протоколом вскрытия?

— Пропустите его через уничтожитель документов.

Нирхоф подошел к окну, сложив руки за спиной, и какое-то время смотрел на улицу. Потом он порывисто обернулся.

— Я дал слово, что с нашей стороны не будет больше проводиться никакого расследования по делу Гольдберга, — сказал он, понизив голос. — И рассчитываю на то, что вы примете это во внимание.

— Разумеется, — ответил Боденштайн.

Ему было все равно, кому дал слово директор уголовной полиции, но не требовалось быть ясновидящим, чтобы понимать, что это означает. Убийство Гольдберга будет замято по распоряжению вышестоящих инстанций.

Понедельник, 30 апреля 2007 года

— Я танцевала сегодня ночью, всю ночь сегодня, всю ночь! Ах, если бы это никогда не кончалось! Я хочу еще, даже если это грех!

Было начало восьмого, когда Боденштайн в изумлении остановился в дверях переговорной комнаты, увидев свою коллегу, которая весело напевала себе под нос и кружилась с воображаемым партнером по комнате между столом и флипчартом. Он покашлял.

— Видимо, ваш директор зоопарка был очень любезен с вами. Кажется, у вас все замечательно.

— У меня все великолепно! — Пия Кирххоф сделала последний пируэт, опустила руки и с улыбкой сделала едва заметный поклон. — И он всегда любезен со мной. Принести вам кофе, шеф?

— Что-нибудь случилось? — Боденштайн поднял брови. — Вы хотите подать заявление на отпуск?

— Бог мой, как вы недоверчивы! Нет, у меня просто хорошее настроение, — возразила Пия. — В субботу вечером я встретила старую подругу, которая лично знала Гольдберга, и…

— Гольдберг более не предмет обсуждения, — прервал ее Оливер. — Позже я объясню вам, почему. Будьте добры, попросите, пожалуйста, всех собраться.

Чуть позже вся команда отдела К-2 Хофхайма сидела за полом переговорной комнаты и с удивлением слушала лаконичное сообщение Боденштайна о том, что дело Гольдберга для них завершено. Комиссар уголовной полиции Андреас Хассе, который сегодня вместо одного из своих традиционных коричневых костюмов надел желточно-желтую рубашку, узорчатый жилет и вельветовые брюки, воспринял эту новость без явного душевного волнения. У него не было ни малейшего воодушевления, и хотя ему было только за пятьдесят, он уже несколько лет считал дни до выхода на пенсию. Бенке тоже равнодушно продолжал жевать свою жевательную резинку, мыслями пребывая где-то совсем в ином месте. Так как не ожидалось ничего срочного, Боденштайн согласился с тем, чтобы его сотрудники помогли своим коллегам из отдела К-10 в расследовании по делу восточно-европейской банды автоугонщиков, которая уже несколько месяцев орудовала в Рейн-Майнской области. Остерманн и Пия Кирххоф должны были заниматься проработкой нераскрытого разбойного нападения. Боденштайн подождал, пока Кай останется с ними наедине, и подробно рассказал о том, что ему известно о прошлом Гольдберга и о странных событиях, произошедших воскресным утром, которые привели к тому, что отдел К-2 больше не занимался делом Гольдберга.

— Это означает, что мы действительно отстранены? — спросил Остерманн скептически.

— Официально — да, — кивнул Боденштайн. — Ни американцы, ни ФУУП не заинтересованы ни в одном из видов расследования, и Нирхоф с облегчением сбросил дело со своих плеч.

— А что с лабораторным анализом следов? — поинтересовалась Пия.

— Я не удивлюсь, если о них забыли, — ответил Боденштайн. — Остерманн, свяжитесь прямо сейчас с криминальной лабораторией и осторожно узнайте, как обстоят дела. Если результаты уже есть, заберите их лично в Висбадене.

Остерманн кивнул.

— Домработница рассказала мне, что в четверг, во второй половине дня, у Гольдберга были гости — лысый мужчина и темноволосая женщина, — сказала Пия. — Во вторник, ранним вечером, приходил мужчина, которого домработница встретила, когда как раз хотела уходить. Он припарковал свой автомобиль прямо перед дверью. Это была спортивная машина с франкфуртскими номерами.

— Да, это уже кое-что. Что-нибудь еще?

— Да, — Пия посмотрела свои записи. — Гольдберг дважды в неделю получал свежие цветы. В среду их принес не посыльный цветочного магазина, как это было всегда, а довольно неухоженный мужчина старше сорока лет. Домработница впустила его в дом, мужчина прошел прямо к Гольдбергу и обратился к нему на «ты». Разговор она не слышала, так как мужчина закрыл дверь в гостиную, но этот визит довольно сильно взволновал старого господина. Он приказал домработнице в дальнейшем принимать цветы у входной двери и никого больше не впускать в дом.

— Хорошо, — Боденштайн кивнул. — Я все еще задаюсь вопросом, что означает это число на зеркале.

— Номер телефона, — предположил Остерманн. — Или номер абонементного сейфа, пароль, номер счета в швейцарском банке или членский номер…

— Членский номер! — прервала Пия своего коллегу. — Если мотив убийства действительно связан с прошлым Гольдберга, то число 16145 могло бы быть номером его членства в СС.

— Гольдбергу было девяносто два года, — размышлял Остерманн. — Тот, кто знает его членский номер, должен быть примерно в таком же возрасте.

— Необязательно, — ответил задумчиво Боденштайн. — Достаточно, если он просто знал о прошлом Гольдберга.

Он вспомнил о делах убийц, которые на месте преступления или на своих жертвах оставляли совершенно очевидные послания, как зловещие фирменные знаки. Преступники, которые играют с полицией в игры, и этим хотят доказать свой интеллект и утонченность. Был ли это один из таких случаев? Было ли число на зеркале в холле Гольдберга каким-то знаком? Если да, то что оно означало? Было ли это какое-то указание или же намеренное введение в заблуждение? Боденштайн, как и его коллеги, не знал, что и думать об этом, и опасался, что убийство Давида Йосуа Гольдберга действительно останется нераскрытым.



Маркус Новак сидел за письменным столом своего маленького офиса и тщательно сортировал документы, которые ему понадобятся для переговоров послезавтра. Кажется, наконец-то проект, на который он потратил столько времени, сдвинулся с места. Недавно Франкфурт выкупил Техническую Ратушу, которая в процессе масштабного оздоровления старого города должна быть снесена. Еще летом 2005 года в городском парламенте Франкфурта шли бурные дебаты о том, здания какого архитектурного стиля должны быть возведены на месте отвратительного бетонного блока. Было запланировано восстановление фрагментов бывшего старого города между собором и площадью Рёмерберг; семь разрушенных во время войны зданий фахверковой конструкции, имевших историческое значение, должны были быть реконструированы максимально близко к оригиналу. Для такого талантливого, но недостаточно известного реставратора, каким являлся Маркус Новак, такое задание означало больше, чем просто невероятный профессиональный вызов и обеспечение работой его фирмы в течение нескольких лет. Ему предоставлялся исключительный шанс сделать свое имя известным на весь регион, так как амбициозный проект, несомненно, привлечет к себе большое внимание.

Звонок на мобильник вырвал Маркуса Новака из потока его мыслей. Он стал искать аппарат под горами планов, чертежей, таблиц и фотографий, и сердце его забилось сильнее, когда он увидел номер на поцарапанном дисплее. Он ждал этого звонка! Со страстным желанием и в то же время с угрызениями совести. Маркус помедлил какое-то время. Собственно, он твердо обещал Тине позже пойти на спортивное поле, где спортивное общество «Фишбах», как и каждый год, разбило шатер и организовало большой праздник встречи мая. Новак смотрел на телефон и задумчиво кусал нижнюю губу, но искушение было слишком сильным. «Проклятье», — тихо пробормотал он и включил кнопку ответа.



За весь день Роберт Ватковяк не выпил ни капли алкоголя… ну, почти ни капли. Час назад он смешал две капсулы «Прозака»[9] с глотком водки. Она не пахнет. Роберт обещал Курти ничего не пить и сейчас чувствовал себя вполне прилично — голова его была совершенно ясной и руки не дрожали. Ватковяк ухмыльнулся своему отображению в зеркале. Что все же делает аккуратная стрижка и приличные шмотки! Дорогой дядя Герман был настоящий немецкий чиновник-филистер и придавал большое значение безупречной и опрятной внешности. Так что лучше было явиться к нему надлежащим образом одетым и гладко выбритым, без «шлейфа» от шнапса и красных глаз. Правда, до денег дело все равно бы дошло, но ему казалось, что свое желание лучше выразить в вежливой форме.

Только благодаря чистой случайности пару лет назад он наткнулся на темную тайну старика, которую тот искусно скрывал от всего мира, и с тех пор они были лучшими друзьями. Что бы сказали на это дядя Йосси и мачеха, если бы узнали, чем занимался дорогой дядя Герман в своем подвале? Ватковяк прыснул со смеху и отвернулся от зеркала. Он не был так глуп, чтобы им об этом рассказывать, так как тогда навсегда иссяк бы этот источник доходов. Одна надежда на то, что старый тюфяк еще поживет! Роберт провел тряпкой по черным лаковым туфлям, которые специально купил вместе с серым костюмом, рубашкой и галстуком. На это он потратил почти половину денег, которые ему дал дядя Йосси, но эти инвестиции имели смысл. В хорошем настроении около восьми Ватковяк вышел из дома. Курти должен был встретить его на вокзале ровно в восемь.



Августа Новак любила сумерки. Она сидела на деревянной скамье позади своего маленького домика и наслаждалась вечерним покоем и пряным ароматом близлежащего леса. Хотя прогноз погоды обещал явное похолодание с дождем, воздух был мягким, и на безоблачном вечернем небе засияли первые звезды. В рододендроне перекликались два черных дрозда, на крыше ворковал голубь. Было уже четверть одиннадцатого, и вся семья развлекалась на «Танцуй в май»[10] на спортивном поле. Кроме Маркуса, ее внука, который все еще сидел за своим письменным столом. Они этого не видели, эти завистники, которые оклеветали мальчика, когда он со своей фирмой добился успехов. Никто из них не был способен работать по шестнадцать часов в день без выходных и отпуска!

Августа сложила руки в замок и скрестила лодыжки. Если ей не изменяла память, то она никогда раньше не чувствовала себя так комфортно в своей долгой, полной труда и забот жизни. Гельмут, ее травмированный войной, душевно больной муж, который не мог удержаться ни на одной работе больше четырех недель, а последние двадцать лет своей жизни был не в состоянии хотя бы на шаг отойти от входной двери, умер два года тому назад. Августа уступила настоятельной просьбе своего сына и переехала в небольшой дом на территории фирмы в Фишбахе. В деревне в Зауэрланде после смерти Гельмута ее больше ничего не удерживало. Наконец она обрела покой, и ей не надо было больше терпеть звуки постоянно включенного телевизора и немощь мужчины, к которому она даже в лучшие моменты их совместной жизни, пожалуй, испытывала равнодушие.

Августа услышала лязг садовой калитки, повернула голову и радостно улыбнулась, увидев внука.

— Привет, бабушка, — сказал Маркус. — Не помешаю?

— Ты мне никогда не мешаешь, — ответила Августа. — Не хочешь что-нибудь съесть? В холодильнике есть гуляш и лапша.

— Нет. Спасибо.

Он выглядел плохо, был напряжен и казался на несколько лет старше своих тридцати четырех. Уже несколько недель, казалось, его что-то гнетет.

— Посиди со мной, — Августа указала на место рядом с собой, но Маркус продолжал стоять. Она наблюдала за его мимикой. Она все еще могла что-то прочитать в его лице, как в книге.

— Все «встречают май», — сказала Августа. — Почему бы тебе тоже не пойти туда?

— Хорошо. Я сейчас поеду на спортивное поле. Я хотел только…

Маркус оборвал фразу, мгновение подумал и молча опустил глаза.

— Что случилось? — спросила Августа. — Это связано с фирмой? У тебя проблемы с деньгами?

Он покачал головой, а когда наконец поднял взгляд, у нее защемило в груди. Выражение муки и отчаяния в его темных глазах поразило ее в самое сердце. Маркус помедлил какое-то время, затем сел рядом с ней на скамью и глубоко вздохнул.

Августа любила молодого человека, как будто он был ее собственным ребенком. Возможно, потому, что у его родителей, занятых своей фирмой и работой, никогда не было времени на своего младшего сына, и поэтому большую часть своего детства он провел у нее. Но, может быть, еще и потому, что Маркус был очень похож на ее старшего брата Ульриха. Ульрих был невероятно способным в области изготовления различных поделок. Настоящая творческая личность. Он бы многого добился, если бы война не перечеркнула все его планы и не разрушила его мечты. В июне 1944 года он погиб во Франции за три дня до своего двадцать третьего дня рождения. И внешне Маркус очень напоминал ей ее любимого брата. У него были те же тонкие выразительные черты лица, прямые темно-русые волосы, которые падали ему на темные глаза, и красивый рот с полными губами. Хотя ему было только тридцать четыре, его лицо прорезали глубокие морщины, и он часто казался Августе мальчиком, который слишком рано стал взрослым.

Внезапно Маркус положил голову ей на колени, как он всегда делал, будучи маленьким, когда искал утешения. Августа погладила его по голове и стала тихо напевать себе под нос.

— Я сделал нечто действительно ужасное, бабушка, — сказал он сдавленным голосом. — За это я попаду в преисподнюю.

Августа почувствовала, что он дрожит. Солнце скрылось за вершинами Таунуса, стало прохладно. Прошло некоторое время, и он заговорил, сначала запинаясь, потом все более торопливо, очевидно радуясь тому, что наконец-то может с кем-то поделиться темной тайной, которая бременем лежала на его душе.



После того как ушел ее внук, Августа Новак еще какое-то время продолжала сидеть в темноте. Его признание потрясло ее, хотя с точки зрения морали — в меньшей степени. Маркус в этой семье посредственностей был не на своем месте, как зимородок среди ворон. Потом он женился на женщине, которая не проявляла ни малейшего понимания в отношении такой творческой личности, какой является Маркус. С некоторых пор Августа подозревала, что с браком ее внука не все обстоит благополучно, но она никогда его об этом не спрашивала.

Он каждый день приходил к ней и рассказывал о своих больших и маленьких заботах, о новых заказах, об успехах и неудачах — короче говоря, обо всем, что его волновало и что, собственно говоря, мужчина должен обсуждать со своей женой. Сама она тоже не была в восторге от семьи, с которой, правда, жила под одной крышей, но не в силу какого-то расположения или уважения, а исключительно из-за удобства. Для Августы они остались чужими людьми, которые говорили о сущих пустяках и упорно стремились к тому, чтобы создавать видимость гармоничной семейной жизни.

Когда Маркус через полчаса поехал на спортивное поле, Августа пошла в дом, обвязала голову платком, достала темную ветровку, настольную лампу и взяла с полки ключ от кабинета Маркуса. Хотя он всегда говорил ей, чтобы она этого не делала, она регулярно производила уборку в его кабинете. Праздность была не для нее, а работа помогала держать себя в тонусе. Ее взгляд упал на зеркало рядом с входной дверью. Августа знала, что годы сделали с ее лицом и, тем не менее, всякий раз удивлялась, когда видела морщины, западающий из-за отсутствия некоторых зубов рот и тяжелые мешки над глазами. «Почти восемьдесят пять», — думала она. Невероятно, что она так быстро состарилась! Если говорить честно, Августа ни одного дня не чувствовала себя старше пятидесяти лет. Она была закаленной и крепкой и все еще более ловкой, чем многие тридцатилетние. В шестьдесят лет сдала экзамен на права, а в семьдесят получила свой первый отпуск. Она радовалась мелочам, не роптала на свою судьбу. Кроме того, она должна была еще кое-что сделать. Нечто очень важное. Смерть, которой она еще шестьдесят лет тому назад впервые посмотрела в лицо, должна еще подождать, пока она все уладит. Августа подмигнула своему отражению в зеркале и вышла из дома. Пересекла двор, открыла дверь в офисное здание и вошла в кабинет Маркуса в пристройке рядом с цехом, который он построил пару лет назад на лугу, ниже домика Августы. Часы над письменным столом показывали половину двенадцатого. Она должна была торопиться, чтобы никто не узнал о ее маленьком путешествии.



Он слышал доносившиеся глухие низкие звуки музыки, когда шел по забитой автомобилями парковочной площадке. Диджей вовсю проигрывал сборник хитов «Баллерманн хитс», и люди были пьяны в еще большей степени, чем Маркус Новак считал возможным для этого времени. На газоне несколько детей, в том числе и его собственные, играли в футбол; под большим шатром, разбитом для проведения праздника, толпились человек триста. Студенты старших курсов, за исключением нескольких человек, уединились у стойки общежития для спортсменов. Маркусу стало противно, когда он увидел, как два члена правления, будучи явно навеселе, похотливо глазели на молоденьких девушек.

— Эй, Новак! — Чья-то рука хлопнула его по плечу, и кто-то дыхнул ему в лицо перегаром от выпитого шнапса.

— Привет, Штефан, — ответил Маркус. — Ты не видел Тину?

— Нет, извини. Пошли к нам. Выпей с нами, старина.

Новак почувствовал, как его схватили за руку и, вопреки своему желанию, последовал через вспотевшую необузданную толпу в дальнюю часть шатра.

— Эй, народ! — прорычал Штефан. — Смотрите, кого я нам привел!

Все повернулись к ним, стали орать и подтрунивать. Маркус смотрел в хорошо знакомые лица со стеклянными глазами, которые свидетельствовали о том, что алкоголь здесь уже долгое время лился рекой. Раньше он был одним из них, они были приятелями по школе или спорту, вместе пели в хоре, вместе играли в футбол в юношеской и первой команде, вместе проходили службу в добровольной пожарной дружине и вместе веселились на таких праздниках, как этот. Маркус знал всех их с детства, но внезапно они сразу стали ему чужими. Парни сдвинулись, и он уселся рядом с ними с ухмылкой на лице, скрывая под ней досаду. Кто-то передал ему бокал «майбоуля»,[11] они чокнулись, и он выпил. Когда это все началось? Когда он понял, что ему это больше не нужно? Почему эти простые удовольствия не радовали его больше так, как его прежних приятелей? В то время как другие опустошили свои бокалы за пять минут, Маркус продолжал крепко держать в руке свой «майский пунш». Вдруг он почувствовал вибрацию своего мобильника в кармане брюк. Новак достал аппарат из джинсов, и его сердце сделало скачок, когда он увидел, от кого пришло СМС-сообщение. Когда он прочитал его, кровь ударила ему в лицо.

— Слушай, Маркус, я хочу дать тебе совет на правах близкого друга, — неразборчиво промямлил ему в ухо Крис Витхёльтер, один из тренеров юниоров, с которым он раньше играл в одной команде. — Хайко сильно зарится на Тину. Тебе надо за этим понаблюдать.

— Да, спасибо. Я понаблюдаю, — ответил Новак с отсутствующим взглядом. «Что я должен ответить на эсэмэс? Просто проигнорировать? Выключить мобильник и напиться со старыми приятелями?» Он сидел как парализованный на скамье, обхватив рукой бокал с согревшимся за это время пуншем, неспособный ясно мыслить.

— Это только мое предположение. Так, между нами, раз уж мы друзья, — пробормотал Витхёльтер, опрокинул кружку пива и, залпом выпив ее, громко рыгнул.

— Ты прав. — Новак встал. — Я пойду, поищу ее.

— Да, давай, старина…

Тина никогда и ни за что не связалась бы с Хайко Шмидтом или с кем-нибудь еще, к тому же Маркусу это было совершенно безразлично, но он воспользовался возможностью, чтобы покинуть компанию. Он пробирался через толпу вспотевших тел, постоянно кивая кому-то из знакомых и надеясь, что не попадет в объятия своей жены или какой-нибудь из ее подруг. Когда он понял, что больше не любит Тину? Маркус сам не знал, что изменилось. Должно быть, дело было в нем, так как Тина оставалась такой же, как и прежде.

Новак незаметно вышел из шатра и пошел более коротким путем через пивную, которая принадлежала спортивному обществу. Когда он понял, что допустил ошибку, было уже поздно. Его отец, который сидел со своими приятелями за стойкой, как, впрочем, почти каждый вечер, уже его заметил.

— Эй, Маркус! — Манфред Новак тыльной стороной руки вытер с усов пену от пива. — Иди сюда!

Маркус почувствовал, как в нем все сжалось, но последовал призыву. Он понял, что его отец уже изрядно пьян, и внутренне приготовился. Бросил быстрый взгляд на часы, висевшие на стене, которые показывали половину двенадцатого.

— Кружку пшеничного пива для моего сына! — распорядился его отец гремящим голосом, затем обратился к другим пожилым мужчинам, которые все еще ходили в спортивных костюмах и кроссовках, хотя их скромные спортивные достижения были сделаны еще несколько десятков лет назад: — Мой сын стал знаменитостью! Он восстанавливает Старый город во Франкфурте, дом за домом! Вас это удивляет, не так ли?

Новак-старший хлопнул Маркуса по спине, но в его глазах не было ни одобрения, ни гордости, а лишь чистая насмешка. Он таким образом продолжал издеваться над ним, и Маркус не вымолвил ни слова, что еще больше разгорячило отца. Мужчины ухмылялись. Они прекрасно знали о банкротстве строительной фирмы Новака и об отказе Маркуса принять предприятие, так как в таком местечке, как Фишбах, ничего нельзя было скрыть, тем более такое серьезное поражение. Официант поставил пиво на стойку, но Маркус к нему не прикоснулся.

— За здоровье! — крикнул отец и поднял бокал.

Все выпили, кроме Маркуса.

— В чем дело? Ты считаешь себя выше того, чтобы с нами выпить, так, что ли?

Маркус разглядел вспыхнувшую от выпитого алкоголя ярость в глазах своего отца.

— У меня нет желания слушать дальше твои идиотские разглагольствования, — сказал он. — Расскажи это своим друзьям, если тебе так этого хочется. Может быть, тебе кто-нибудь поверит.

Долгое время сдерживаемая злоба его отца вылилась в попытку дать своему младшему сыну пощечину, как часто бывало раньше. Но алкоголь замедлил его движения, и Маркус уклонился от удара, не прилагая особых усилий. Без капли сочувствия он смотрел, как его отец, потеряв равновесие, вместе с табуретом с грохотом повалился на землю, и прежде чем тот поднялся на ноги, вышел на улицу. За дверью пивной он глубоко вздохнул, быстрыми шагами пошел через парковочную площадку, сел в автомобиль и, взвизгнув шинами, дал газу. Но не проехал и двухсот метров, как его остановила полиция.

— Ну как, полицейский посветил ему в лицо карманным фонариком, — хорошо «встретили май»?

Вопрос прозвучал язвительно. Он узнал этот голос. Зигги Нитшке играл за спортивное общество Руппертсхайна в первой команде, когда Маркус уже в течение нескольких лет был лучшим бомбардиром окружной лиги.

— Привет, Зигги, — сказал он.

— А, смотри-ка, Новак. Господин предприниматель. Пожалуйста, права и документы на автомобиль.

— У меня их с собой нет.

— Ах, какая досада, — издевался Нитшке. — Тогда выходите.

Маркус вздохнул и послушно вышел из машины. Нитшке никогда его не любил — главным образом потому, что как футболист он был классом ниже. Его задержание, должно быть, вызывало в Нитшке чувство глубокого удовлетворения.

Маркус беспрекословно смирился с тем, что с ним обращаются как с преступником, совершившим опасное преступление. Они проверили его на алкотестере и, очевидно, были разочарованы, когда на дисплее прибора появился нуль.

— Наркотики? — Так легко Нитшке не собирался его отпускать. — Что курили? Или нюхали?

— Хватит нести чушь, — ответил Маркус, который не хотел затевать скандал. — Я этим никогда не занимался. Ты это прекрасно знаешь.

— Попрошу без фамильярностей. Я при исполнении. Для вас я полицейский Нитшке, понятно?

— Да пусть едет, Зигги, — сказал вполголоса его коллега.

Нитшке свирепо посмотрел на Маркуса и стал напряженно размышлять, как еще он мог бы взять его в оборот. Такой возможности, как эта, он ждал бы всю свою оставшуюся жизнь.

— Завтра, не позднее десяти утра, вы должны предъявить моим коллегам в отделении полиции Келькхайма ваши права и документы на автомобиль, — сказал он наконец. — Давай, убирайся отсюда. Тебе повезло.

Не сказав больше ни слова, Маркус сел в автомобиль, завел мотор, пристегнул ремень и тронулся с места. Все благие намерения растворились в воздухе. Он взял свой мобильник и написал короткий ответ: Я еду. До скорого.

Вторник, 1 мая 2007 года

Пальцы Боденштайна нетерпеливо барабанили по рулю. В Эппенхайне был обнаружен труп мужчины, но единственная улица, которая вела в отдаленную часть города, была перекрыта полицией. Участники велогонки «Вокруг башни Хеннингер» второй раз за это утро пытались взять крутой подъем, ведущий из Шлоссборна в Руппертсхайн. Сотни людей собрались на обочине дороги и перед видеоэкранами на узком повороте у Цауберберга. Наконец показались первые велогонщики. Лидер просвистел мимо, как пурпурное облако, затем появилась основная группа гонщиков в костюмах всех цветов радуги. Между ними, рядом и позади группы плотно двигались автомобили обеспечения, а в воздухе кружил вертолет гессенского телевидения, транслировавший в прямом эфире всю гонку.

— Я не могу себе представить, что это здоровый вид спорта, — сказала Пия Кирххоф, сидевшая рядом, на месте пассажира. — Они ведь едут в облаке выхлопных газов от сопровождающих их автомобилей.

— Спорт — это убийство, — подтвердил Боденштайн, у которого спортсмены-профессионалы вызывали почти такие же чувства, как и религиозные фанатики.

— Во всяком случае, велосипедисты. И в первую очередь — мужчины. Я недавно где-то читала, что мужчины, которые часто ездят на велосипеде, становятся импотентами, — сказала Пия и без всякой связи добавила: — Коллега Бенке, впрочем, занимается велоспортом в обществе «Йедерменнер».[12] Как-никак он проезжает стокилометровые дистанции по горам.

— Как я должен это понимать? Вы владеете инсайдерской информацией о состоянии здоровья Бенке, которую от меня скрываете? — Боденштайн не мог подавить веселую ухмылку. Отношения Пии Кирххоф и Бенке все еще не были абсолютно безоблачными, хотя, начиная с минувшего лета, открытая враждебность постепенно сменилась коллегиальным признанием.

Только сейчас Пия поняла, что она сказала.

— Ради бога, ничего подобного, — она смущенно засмеялась. — Дорога свободна.

Никто из тех, кто был знаком со старшим комиссаром Оливером фон Боденштайном, не мог бы и предположить, как он в глубине души был падок на любого рода сплетни и пересуды. Чисто внешне шеф Пии, всегда носивший костюмы и галстуки, производил впечатление беспристрастного мужчины, который с аристократической вежливостью игнорировал частную жизнь других людей. Но это было заблуждением. В действительности его любопытство было прямо-таки неутолимым, а память — блестящей. Возможно, комбинация этих двух свойств характера делала Боденштайна блистательным сотрудником уголовной полиции, каким он, несомненно, и являлся.

— Пожалуйста, только не говорите это Бенке, — попросила Пия. — Он не сможет правильно понять.

— Я должен еще раз хорошо это обдумать, — сказал Боденштайн, ухмыльнувшись, и его «БМВ» взял курс на Эппенхайн.



Маркус Новак ждал в машине, пока его семья выйдет из дома и уедет — сначала его родители, потом его брат с семьей и наконец Тина с детьми. Насколько он знал, они все вместе поедут сейчас на велогонку, то есть будут какое-то время отсутствовать, и это было ему на руку. Они никогда не пропускали велогонку, даже если веселились до зари — надо было сохранять видимость приличий.

Сегодня утром Маркус уже пробежал двенадцать километров, свой обычный маршрут через Райс до имения Боденштайн, вверх в направлении Руппертсхайна и, сделав большую дугу через лес, назад. Бег обычно расслаблял его и делал голову ясной, но сегодня Маркуса мучили угрызения совести, и он не мог избавиться от сильного чувства вины. Он опять сделал это, хотя точно знал, что за это будет гореть в самом страшном аду.

Маркус вышел из машины, открыл входную дверь и помчался вверх по лестнице в свою квартиру на втором этаже. Одно мгновенье он стоял с опущенными руками посреди гостиной. Все выглядело как всегда ранним утром. Стол после завтрака еще не был убран, кругом валялись игрушки. При виде хорошо знакомой обстановки у него на глазах навернулись слезы. Это был уже не его мир, и никогда им больше не будет! Откуда так внезапно возник этот неясный порыв, это желание недозволенного? Тина, дети, друзья и семья — почему он все это поставил на кон? Неужели все это больше не имело для него никакого значения?

Новак вошел в ванную и испугался, когда увидел в зеркале свое ввалившееся лицо и налитые кровью глаза. Существовал ли для него еще путь назад, если никому не было известно то, что он сделал? А хотел ли он вообще вернуться в прошлое? Раздевшись, Маркус встал под душ и открыл воду. Его пронизал холод. Ледяной холод. Расплата должна прийти. Он с трудом переводил дыхание, стиснув зубы, когда ледяная струя коснулась его разгоряченной кожи. Он не мог избавиться от мыслей о событиях прошлой ночи. Как он стоял перед Маркусом и смотрел на него с удивлением… нет, с испугом! Потом, не отводя взгляда, медленно опустился перед ним на колени, повернулся к нему спиной и, дрожа, стал ждать, когда… Зарыдав, Новак закрыл лицо руками.

— Маркус?

Он испуганно вздрогнул, когда через мокрое стекло увидел расплывчатую фигуру своей бабушки. Поспешно закрыл воду и обмотал бедра полотенцем, которое висело на стеклянной двери душевой кабины.

— Что с тобой? — спросила озабоченно Августа. — Что-нибудь случилось?

Он вышел из душевой кабины и встретился с ее испытующим взглядом.

— Я не хотел больше этого делать, — выкрикнул он в отчаянии. — Правда, бабушка, но… но я…

Маркус замолчал, напрасно пытаясь найти объяснение. Старая женщина обняла его. Сначала он воспротивился ее объятиям, но потом прислонился к ней, вдохнув ее хорошо знакомый запах.

— Зачем я это делаю? — прошептал он в отчаянии. — Я просто не знаю, что со мной произошло! Я не в себе?

Августа взяла его лицо в свои мозолистые руки и озабоченно посмотрела на него на удивление молодыми глазами.

— Не мучай себя так, мой мальчик, — сказала она тихо.

— Но я сам себя больше не понимаю, — ответил он сдавленным голосом. — И если кто-нибудь об этом узнает, то…

— Как об этом может кто-то узнать? Ведь тебя там никто не видел, не так ли? — Ее голос звучал заговорщически.

— Я… я думаю, нет. — Маркус покачал головой. Как могла бабушка с пониманием относиться к таким его поступкам?

— Ну вот. — Она отпустила его. — А сейчас одевайся и потом спускайся ко мне, я сделаю тебе какао и нормальный завтрак. Ты наверняка еще ничего не ел.

Маркус невольно улыбнулся. Это был рецепт его бабушки на все случаи жизни: еда всегда помогала. Когда он смотрел ей вслед, почувствовал, что немного успокоился.



Дом Германа Шнайдера был импозантным, но довольно старым бунгало с четырехскатной крышей, располагавшимся прямо на краю леса и окруженным довольно неухоженным садом. Труп был обнаружен гражданским дежурным Мальтийской службы помощи,[13] который каждое утро навещал пожилого господина. Боденштайн и Пия Кирххоф пережили страшное дежавю. Мужчина стоял на коленях на плиточном полу в холле своего дома. Смертельная пуля пронзила его затылок. Все это очень напоминало казнь, как и в случае с Давидом Гольдбергом.

— Убитый — Герман Шнайдер, родился 2 марта 1921 года в Вуппертале. — Молодая веснушчатая девушка-полицейский, которая со своими коллегами первой прибыла на место преступления, уже получила достаточно основательную и объемную информацию. — После смерти жены, которая умерла пару лет назад, он жил здесь один, три раза в день его посещала служба по уходу, еду ему доставляли.

— Вы уже опросили соседей?

— Разумеется. — Старательная девушка бросила на Боденштайна немного недовольный взгляд. Как и везде в жизни, внутри полиции также существовало противостояние. Патрульные считают, что люди из уголовной полиции слишком высокого мнения о себе и смотрят на остальных свысока и в принципе, они не так уж и не правы.

— Соседка, которая живет прямо напротив, видела двоих мужчин, которые приходили к Шнайдеру около половины девятого. Примерно в начале одиннадцатого они ушли, при этом довольно громко шумели.

— Кто-то нацелился на пенсионеров, — заметил ее коллега. — Уже второй за неделю.

Боденштайн пропустил мимо ушей грубое замечание.

— Есть следы взлома?

— На первый взгляд нет. Похоже, что он сам открыл дверь своему убийце. В квартире тоже нет никакого беспорядка, — ответила девушка-полицейский.

— Спасибо, — сказал Оливер. — Удачной работы.

Пия и он натянули латексные перчатки и склонились над трупом старого мужчины. В сумеречном свете 40-ваттного светильника на потолке они одновременно увидели, что внешняя повторяемость событий — не случайность: в брызгах крови на обоях с цветочным узором кто-то написал пять цифр. 16145. Боденштайн посмотрел на свою коллегу.

— Этого, — сказал он решительно, — я не отдам.

В этот момент появился врач. Пия узнала его. Это был «гном», который полтора года тому назад производил осмотр трупа Изабель Керстнер. Гном, очевидно, тоже вспомнил то первое дело об убийстве, которое Пия и Боденштайн расследовали вместе, и изобразил на лице кислую улыбку.

— Позвольте, — промычал он не особенно вежливо. Или это был его склад характера, или он был злопамятен. Оливер высказал ему тогда свое мнение о его равнодушии довольно откровенно.

— Будьте осторожны и не уничтожьте следы, — ответил главный комиссар столь же невежливо и встретил в ответ на это свирепый взгляд. Кивком головы он показал Пие, чтобы она следовала за ним в кухню. Там спросил, понизив голос. — Кто его вызвал?

— Я думаю, коллеги из группы немедленного реагирования, — ответила Пия.

Ее взгляд остановился на маркерной доске рядом с кухонным столом. Она подошла ближе и взяла открытку из бумаги ручной выделки, которая была прикреплена к корковой панели среди квитанций, рецептов и нескольких почтовых открыток. На ней было написано «Приглашение». Она развернула открытку и от удивления присвистнула.

— Вы только посмотрите! — Она передала своему шефу открытку с приглашением.

Бунгало, сооруженное в начале семидесятых годов прошлого века, вобрало в себя всю стилистическую безвкусицу той эпохи, отразившуюся и в старомодной обстановке, констатировала Пия, обойдя дом. Гостиная отделана шпоном дуба в деревенском стиле, на стенах — безликие пейзажи, которые не позволяли сделать вывод о вкусе хозяев. Цветочный узор настенной плитки в кухне раздражал глаза, туалет для гостей был полностью выдержан в блекло-розовом цвете. Пия вошла в по-спартански обставленную спальню. На тумбочке рядом с кроватью Шнайдера стояли несколько флаконов с медикаментами, рядом лежала открытая книга. Это был зачитанный экземпляр собрания текстов графини Марьон Денхофф «Имена, которые больше никто не назовет».

— Ну как? — спросил Боденштайн. — Нашли что-нибудь?

— Ничего. — Пия пожала плечами. — Ни кабинета, ни письменного стола.

Труп Германа Шнайдера отправили в Институт судебной медицины, и сотрудники отдела криминалистической техники уже упаковывали свои инструменты; врач измерил ректальную температуру убитого и на основании полученных данных определил время наступления смерти — примерно час ночи. После этого он тоже удалился.

— Может быть, кабинет находится в подвале, — предположил Боденштайн. — Давайте спустимся вниз.

Пия последовала за своим шефом вниз по лестнице, ведущей в подвал. За первой дверью находилась котельная с современной установкой для отопления жидким топливом. В подвале рядом, на полках, стояли картонные коробки с аккуратными надписями, у другой стены в деревянных ящиках размещались бутылки с вином. Боденштайн внимательнее рассмотрел бутылки и одобрительно свистнул.

— Здесь хранится маленькое состояние.

Пия подошла к следующей двери. Она включила свет и в изумлении остановилась.

— Шеф! — крикнула она. — Вы должны это увидеть!

— Что там? — Боденштайн остановился позади нее в дверном проеме.

— Это похоже на кино. — Кирххоф рассматривала обтянутые темно-красным шелком стены, три ряда по пять удобных плюшевых кресел и закрытый черный занавес на другом конце на удивление большого помещения. У стены рядом с дверью стоял старомодный кинопроектор.

— Ну что ж, поглядим, что за фильмы смотрел старина в тихом уголке. — Боденштайн подошел к проектору, в который была вставлена катушка с пленкой, и нажал наугад пару кнопок.

Пия включила несколько переключателей рядом с дверью, и внезапно занавес стал смещаться в сторону. Оба испуганно вздрогнули, когда из невидимых динамиков раздались звуки ружейно-пулеметного огня и маршевая музыка. Они смотрели на экран. Танки двигались по заснеженной местности, в мерцании черно-белого изображения — ухмыляющиеся лица молодых солдат, которые расположились у зенитных пушек и пулеметных установок. На фоне серого неба — самолеты.

— Кинохроника, — сказала Пия удивленно. — Здесь, в своем частном кинотеатре он просматривал кинохронику? До чего надо было для этого дойти?

— Тогда он был молодым. — Боденштайн, который опасался найти здесь порноархив, пожал плечами. — Может быть, он просто любил вспоминать о том времени.

Оливер просмотрел огромное количество аккуратно подписанных катушек с пленкой, которые лежали на полке, и обнаружил среди них бесчисленные выпуски немецкой кинохроники за период с 1933 по 1945 год, записи речи Геббельса во Дворце спорта, фильмы об Имперском съезде НСДАП в Нюрнберге, фильмы Лени Рифеншталь «Триумф воли», «Бури над Монбланом» и прочий раритет, за который коллекционеры заплатили бы целое состояние. Боденштайн выключил кинопроектор.

— Очевидно, он просматривал эти фильмы со своими гостями. — Пия указала на три использованных бокала, две пустые бутылки из-под вина и переполненную пепельницу, которые стояли на столике между рядами.

Она осторожно взяла бокал и стала его внимательно рассматривать. Ее предположение подтвердилось: остатки жидкости на дне бокала еще не высохли. Боденштайн вернулся в холл и позвал сотрудника службы по сохранности следов в подвал, затем последовал за Пией в следующее помещение. Его обстановка на пару секунд лишила их дара речи.

— О господи! — с отвращением выдавила из себя Пия. — Это декорации фильма?

Это было помещение без окон, которое из-за имитации деревянных балок на потолке и темно-красного коврового покрытия казалось еще ниже, чем оно было в действительности, а доминировал здесь массивный письменный стол из темного красного дерева. До потолка возвышались книжные стеллажи, стояли шкафы для документов, тяжелый сейф, а на стенах висело знамя со свастикой и множество фотографий в рамках с изображением Адольфа Гитлера и других нацистских бонз. В отличие от верхней части дома, которая казалась безликой и необжитой, здесь царили следы и свидетельства долгой человеческой жизни. Пия рассмотрела повнимательнее одну из фотографий и содрогнулась.

— На этой фотографии есть личная дарственная надпись Гитлера. Мне кажется, что я нахожусь в бункере под Рейхсканцелярией.

— Осмотрите получше письменный стол. Если мы и найдем какую-то зацепку, то именно здесь.

— Слушаюсь, мой фюрер! — Пия встала навытяжку.

— Оставьте шутки.

Боденштайн осмотрелся в переполненном различными предметами, мрачном помещении, которое вызывало у него клаустрофобические ощущения. Сделанное Кирххоф сравнение с бункером не было таким уж далеким от истины. В то время как Пия, сев за письменный стол, начала с отвращением выдвигать один ящик за другим, Боденштайн брал без разбора с полок толстые папки и фотоальбомы и листал их.

— Боже мой, что это? — В комнату вошел Крёгер из отдела криминалистической техники.

— Жуть, да? — Пия мельком взглянула на него. — Вы не могли бы упаковать весь этот скарб, чтобы взять его с собой, если уже все сфотографировали? У меня нет желания дольше, чем нужно, оставаться в этой дыре.

— Для этого нам нужен грузовик. — Крёгер без особого восторга огляделся и скорчил гримасу.

Во втором ящике сверху Пия наткнулась на тщательно подшитые выписки со счетов различных банков. Герман Шнайдер исправно получал пенсию, но, кроме того, выписки швейцарского банка свидетельствовали о том, что на его счет регулярно поступали платежи в размере пяти тысяч евро в месяц. Актуальная сумма на данном счете составляла 172 тысячи евро.

— Шеф, — сказала Пия, — кто-то каждый месяц переводил ему пять тысяч евро. KMF. Что это может означать? — Она подала ему одну из распечаток.

— Министерство военных дел во Франкфурте,[14] — предположил Крёгер.

— Счет моего фюрера,[15] — пошутил его коллега.

Боденштайн почувствовал, как усилилось неприятное ощущение, которое он испытывал внутри себя, так как связь между двумя событиями больше не вызывала сомнений. Приглашение, найденное наверху, в кухне, платежи от KMF, роковое число, которое преступник оставил и на одном, и на другом месте преступления. Настало время нанести визит весьма уважаемой даме, даже если все окажется чистой случайностью.

— КМФ означает «Кальтензее — машиностроительный завод»,[16] — сказал Оливер Пие, понизив голос. — Шнайдер был знаком с Верой Кальтензее. Как и Гольдберг.

— Очевидно, что у нее были достаточно богатые друзья, — ответила Пия.

— Но мы абсолютно не знаем, были ли они действительно ее друзьями, — высказал свои сомнения Боденштайн. — Вера Кальтензее пользуется безупречной репутацией, в ее непогрешимости вообще нет никаких сомнений.

— Репутация Гольдберга тоже была безупречной, — сказала Пия невозмутимо.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что не все бывает так, как это кажется на первый взгляд.

Боденштайн задумчиво смотрел на выписки со счета.

— Я боюсь, что в Германии есть еще тысячи людей, которые в юности симпатизировали нацистам или сами были ими, — сказал он. — Все это было всего лишь шестьдесят лет назад.

— Это ничего не оправдывает, — ответила Пия и поднялась. — И этот Шнайдер был не просто приверженцем. Он был настоящим нацистом. Посмотрите только вокруг.

— Но мы не можем автоматически исходить из того, что Вера Кальтензее тоже знала о нацистском прошлом двух своих знакомых, — сказал Боденштайн и вздохнул. Его переполняло мрачное предчувствие. Даже если репутация Веры Кальтензее безупречна, но, как только пресса свяжет ее имя с «коричневой чумой», к ней неизбежно прилипнут соответствующие ярлыки.



Он вышел из автобуса в Кёнигштайне на Паркплатц и не спеша побрел по пешеходной зоне. Это было приятное чувство — осознавать, что у тебя есть деньги. Роберт Ватковяк с удовлетворением смотрел на свое отражение в витринах. На деньги дяди Германа он решил в первую очередь вылечить зубы. С новой стрижкой и в костюме он больше не выделялся из общей массы. Никто из прохожих не оборачивался на него, качая головой. Это было еще более радостное ощущение. Если говорить честно, то жизнь, которую Роберт в большей или меньшей степени был вынужден вести, ему опостылела. Ему нужны были постель, душ и комфорт, в котором он жил раньше, и ему было омерзительно пристраиваться у Мони. Вчера она опять подумала, что он будет просить ее дать ему место для ночлега в ее квартире, но ошиблась. И хотя она была лживой подстилкой, которая за деньги готова предоставить каждому свои услуги, она хотела стать лучше. Надо согласиться, что она неплохо выглядела, но когда она открывала рот, сразу было понятно, что это неотесанная баба, особенно если напивалась. Пару недель назад она спровоцировала его таким образом в подобном притоне перед приятелями, и он ей как следует врезал. Тогда она наконец заткнулась. После этого Роберт каждый раз прибегал к кулакам, если ему что-то приходило на ум, а иногда даже вовсе без причины. Ему нравилось иметь над кем-то власть.

Ватковяк свернул в сторону курортного парка и, пройдя мимо виллы Боргнис, пошел в направлении ратуши. Какое-то время он использовал пустой дом возле киоска лото в качестве пристанища. Владелица молча терпела его присутствие.

Правда, там все в пыли и грязи, но было электричество туалет и душ — все лучше, чем спать где-нибудь под мостом.

Вздохнув, Роберт растянулся на матраце в комнате на верхнем этаже, сбросил с ног обувь и достал из рюкзака банку пива, которую опустошил в два приема, после чего громко рыгнул. Затем опять влез в рюкзак и улыбнулся, когда его пальцы коснулись холодного металла. Старик не заметил, как он сунул его в рюкзак. Пистолет наверняка стоит целое состояние. Настоящее оружие времен Второй мировой войны продавали по бешеным ценам. Были чудаки, которые за оружие, которым уже был кто-то убит, легкомысленно выкладывали двойную или тройную цену. Роберт достал пистолет и стал его задумчиво рассматривать. Он просто не мог устоять. В некотором смысле у него было уверенное чувство, что в его жизни постепенно все изменится к лучшему. Завтра он получит деньги по чекам и пойдет к стоматологу. Или послезавтра. А сегодня вечером пойдет в этот притон. Может быть, там будет тот тип, который торгует всякими военными причиндалами.



В Фишбахе Боденштайн свернул на перекрестке направо и поехал по трассе В455 в направлении Эппштайна. Он решил сразу поговорить с Верой Кальтензее, прежде чем его шеф по каким-нибудь тактическим соображением сможет этому воспрепятствовать. По дороге он думал о женщине, которая, несомненно, относилась к самым влиятельным особам в их регионе, и одно ее присутствие повышало престиж любого мероприятия. Вера Кальтензее была урожденной баронессой Цойдлитц-Лауенбург и в далекие времена лишь с одним чемоданом и младенцем на руках бежала из Восточной Пруссии на Запад. Там она спустя некоторое время вышла замуж за предпринимателя из Хофхайма Ойгена Кальтензее, и они вместе превратили машиностроительный завод Кальтензее в концерн мирового уровня. После смерти мужа Вера взяла на себя руководство предприятием и одновременно стала принимать участие в различных благотворительных организациях. Как великодушный спонсор и организатор сбора пожертвований она снискала большое уважение не только в Германии. Ее фонд «Ойген-Кальтензее» проводил спонсорскую работу в области искусства, культуры, защиты окружающей среды и памятников искусства, оказывал помощь нуждающимся людям своими многочисленными социальными проектами, которые большей частью она разрабатывала сама.

Мюленхоф, родовое поместье семейства Кальтензее, скрывался в долине между Эппштайном и Лорсбахом, за густой живой изгородью и высоким черным железным забором с заостренными наконечниками золотистого цвета. Боденштайн свернул к въезду. Двустворчатые въездные ворота были широко раскрыты. Вдали среди похожего на парк сада располагался жилой дом, а слева от него — историческое здание мельницы.

— О, можно только позавидовать! — воскликнула Пия при виде зеленых газонов, кустарников с опорами и тщательно ухоженных цветников. — Как только это у них получается?

— С помощью многочисленных садовников, — ответил сухо Боденштайн. — Я не думаю, что по этим газонам разрешается бегать какой-нибудь живности.

Пия ухмыльнулась. У нее дома в Биркенхофе животные постоянно бродили там, где им не следовало быть: собаки — в пруду, где плавали утки, лошади — в саду, утки и гуси — на ознакомительной прогулке по дому. После последней экскурсии ее стада в перьях Пие пришлось всю вторую половину дня потратить на то, чтобы ликвидировать серьезные последствия их присутствия в комнатах. Хорошо хоть, Кристоф не особенно капризен в этом отношении.

Боденштайн остановился перед наружной лестницей в дом. Когда они вышли из машины и осмотрелись, из-за дома вышел мужчина. У него были седые волосы и длинное узкое лицо. Пия сразу обратила внимание на его меланхолические глаза отшельника. Очевидно, он был садовником, так как на нем был комбинезон на бретелях, а в руках он держал ножницы для подрезания роз.

— Чем я могу вам помочь? — спросил он, смерив их недоверчивым взглядом.

Боденштайн предъявил свое полицейское удостоверение.

— Мы из уголовной полиции Хофхайма и хотели бы поговорить с госпожой Кальтензее.

— Понятно. — Мужчина деловито покопался в нагрудном кармане своего комбинезона и, достав очки для чтения, стал внимательно изучать удостоверение Боденштайна. Затем на его лице появилась вежливая улыбка. — Я здесь сталкиваюсь с самыми невообразимыми вещами, если сразу не закрою ворота. Многие люди думают, что это гостиница или гольф-клуб.

— Я этому не удивляюсь, — ответила Пия, глядя на цветники с цветущими кустарниками и розами и на искусно обрезанную изгородь из самшита. — Именно так это и выглядит.

— Вам нравится? — Мужчине это явно польстило.

— О да! — кивнула Пия. — Вы все это делаете один?

— Иногда мне помогает сын, — скромно признался он, наслаждаясь восхищенными отзывами Пии.

— Скажите, где нам найти госпожу Кальтензее? — прервал Боденштайн свою коллегу, прежде чем она смогла пуститься в профессиональную дискуссию об удобрениях или уходе за розами.

— О, конечно. — Мужчина улыбнулся извиняющейся улыбкой. — Я сейчас же ей сообщу. Как, вы сказали, ваше имя?

Боденштайн дал ему свою визитную карточку, и мужчина исчез в направлении входной двери.

— В отличие от парка дом довольно обветшалый, — констатировала Пия.

С близкого расстояния он не выглядел таким роскошным, как издали. Покрытая пятнами штукатурка была повреждена и отслоилась, на многих участках была видна каменная кладка.

— С исторической точки зрения дом не имеет такого значения, как другие постройки здесь, — пояснил Боденштайн. — Это владение известно прежде всего своей мельницей которая впервые упоминается в документах в тринадцатом веке, если я не ошибаюсь. До начала двадцатого века она принадлежала семье Штольберг-Вернингероде, которая также владела замком Эппштайн, прежде чем в 1929 году она подарила его городу Эппштайн. Кузен Вернингероде женился на дочери из семейства Цойдлитц, и таким образом это поместье перешло во владение Кальтензее.

Пия обескураженно смотрела на своего шефа.

— Что такое? — спросил он.

— Откуда вы все это знаете? И какое отношение эти Верниге… короче, эти люди и Цойдлиц имеют к Кальтензее?

— Вера Кальтензее — урожденная Цойдлитц-Лауенбург, — проинформировал Боденштайн свою коллегу. — Я забыл вам это сказать. Все остальное — просто знание краеведения.

— Ну, понятно, — кивнула Пия. — Такие фундаментальные подробности обладатели «голубых кровей», вероятно, заучивают наизусть одновременно с Готским альманахом.[17]

— Я слышу в ваших словах саркастические нотки, — сказал Оливер и ухмыльнулся.

— Я вас умоляю!.. — Пия подняла обе руки. — А, вот уже идет холоп милостивой госпожи. Как следует его поприветствовать? Сделать книксен?

— Вы невыносимы, фрау Кирххоф.



Марлен Риттер, урожденная Кальтензее, рассматривала скромное золотое кольцо на безымянном пальце своей правой руки и улыбалась. У нее все еще кружилась голова от того стремительного темпа, с которым ее жизнь за последние недели и месяцы в корне изменилась к лучшему. Собственно, после развода с Марко она смирилась с тем, что до конца своих дней останется одинокой. Она унаследовала от своего отца коренастую фигуру, и еще ужаснее для любого потенциального поклонника была ее ампутированная голень. Но не для Томаса Риттера! В конце концов, он знал ее с детства и пережил всю драму вместе с ней: запрещенная любовная связь с Робертом, несчастный случай с тяжелыми последствиями, страшный скандал, который глубоко потряс всю семью. Томас навещал ее в больнице, возил ее на приемы к врачу и на физиотерапию, когда у родителей не было времени. Он всегда находил для несчастной полной девушки, каковой она была, утешительные и взбадривающие слова. Да, несомненно, Марлен уже тогда была в него влюблена.

Когда она случайно встретила его в декабре прошлого года, он явился ей как Божий знак. Томас плохо выглядел, казался почти опустившимся, но был, как всегда, очень предупредительным и обаятельным. Он ни разу не сказал ни одного плохого слова в адрес ее бабушки, хотя у него были все основания ее ненавидеть. Марлен точно не знала, что именно после восемнадцати лет привело к разрыву Томаса с ее бабушкой — об этом в ее семье строили лишь тайные догадки, — но она очень сожалела об этом, так как Томас был совершенно особенным человеком. Именно с бабушкой и их отношениями было связано то, что у него больше не было ни малейшего шанса получить во Франкфурте приличную работу, которая соответствовала бы его квалификации.

Почему он просто не уехал из города, чтобы начать все сначала где-то в другом месте? Вместо этого Томас еле сводил концы с концами, работая свободным журналистом. Его маленькая квартира в жилом блоке в районе Франкфурта Нидеррад была производившей удручающее впечатление дырой. Марлен настаивала на том, чтобы он переехал к ней, но он возражал, так как не хотел сидеть у нее на шее. Это ее очень умиляло. Ее не волновало, что у Томаса практически не было ничего, кроме того, что было на нем. Это была не его вина. Она любила его от всего сердца, любила находиться с ним рядом, спать с ним. И она радовалась их будущему ребенку. Марлен не сомневалась в том, что ей удастся опять примирить между собой Томаса и бабушку. В конце концов, Вера ей еще никогда ни в чем не отказывала.

На ее мобильнике прозвучал специальный сигнал, который означал, что это был Томас. Он звонил минимум по десять раз в день, чтобы поинтересоваться, как у нее дела.

— Как у тебя дела, дорогая? — спросил он. — Чем вы оба занимаетесь?

Марлен улыбнулась при намеке на дитя в ее животе.

— Мы лениво валяемся на диване, — ответила она. — Я хочу немного почитать. А что делаешь ты?

В редакции газеты в праздничные дни тоже работали. Томас добровольно вызвался работать первого мая вместо своего коллеги, у которого была семья и дети. Марлен считала это характерной чертой его характера. Томас был чутким и бескорыстным человеком.

— Мне здесь нужно сделать еще пару важных дел, — вздохнул он. — Мне очень жаль, что я оставил тебя сегодня в одиночестве на весь день, но зато в выходные я буду свободен.

— Не беспокойся обо мне. У меня все в порядке.

Они поговорили еще некоторое время, но потом Томас был вынужден закончить разговор. Испытывая радостное чувство, Марлен вновь стала рассматривать кольцо на своем пальце. Потом откинулась назад, закрыла глаза и подумала о том, как она счастлива с этим человеком.



Доктор Вера Кальтензее ожидала их в холле. Это была ухоженная дама с белыми, как снег, волосами и живыми голубыми глазами на загорелом лице, на котором долгая жизнь оставила сетку глубоких морщин. Она держалась очень прямо. Единственной уступкой ее возрасту была трость с серебристой ручкой.

— Входите. — Ее улыбка была искренней, а низкий голос слегка дрожал. — Мой дорогой Моорманн сказал мне, что вы хотели поговорить со мной по какому-то важному делу.

— Да, это правда. — Боденштайн подал ей руку и ответил на ее улыбку. — Оливер фон Боденштайн, уголовная полиция Хофхайма. Моя коллега Пия Кирххоф.

— Так вы достойный зять моей дорогой подруги Габриэлы? — констатировала она и стала его испытующе рассматривать. — Она расхваливает вас на все лады. Я надеюсь, что мой подарок к рождению вашей малышки вам понравился?

— Разумеется. Огромное спасибо. — Боденштайн при всем своем желании не мог вспомнить про подарок Веры Кальтензее к рождению Софии, но предполагал, что Козима по достоинству оценила его в благодарственном письме.

— Добрый день, фрау Кирххоф, — Вера Кальтензее повернулась к Пие и подала ей руку, — рада с вами познакомиться. ^— Она немного наклонилась вперед. — Я еще никогда не встречала такую симпатичную женщину-полицейского. Какие же у вас красивые голубые глаза, моя дорогая!

Пия, которая, собственно, всегда с недоверием относилась к комплиментам, невольно почувствовала себя польщенной и смущенно засмеялась. Она предполагала, что эта всем известная и очень богатая женщина отнесется к ней с пренебрежением или вовсе не обратит на нее никакого внимания, и была приятно удивлена, насколько Вера Кальтензее была обычной и непретенциозной дамой.

— Но входите же!

Пожилая дама взяла Пию под руку, как будто они были старыми подругами, и повела их в гостиную, стены которой были завешаны фламандскими настенными коврами. Перед массивным мраморным камином стояли три кресла и столик, которые, несмотря на свой неброский вид, вероятно, стоили дороже, чем вся мебель в Биркенхофе. Вера сделала приглашающий жест, указав в сторону кресел.

— Пожалуйста, — сказала она дружески, — присаживайтесь. Могу я предложить вам кофе или что-нибудь освежающее?

— Нет, спасибо, — отказался вежливо Боденштайн. — Сообщение о смерти человека легче делать стоя, чем за чашкой кофе.

— Хорошо. Что привело вас ко мне? Вряд ли это простой визит вежливости, — Вера Кальтензее все еще улыбалась, но в ее глазах появилось озабоченное выражение.

— К сожалению, нет, — подтвердил Оливер.

Улыбка исчезла с лица пожилой дамы, и она сразу стала казаться трогательно беспомощной. Вера села в кресло и выжидающе посмотрела на Боденштайна, как школьница на учителя.

— Сегодня утром нас вызвали в дом Германа Шнайдера, где был обнаружен его труп. Там мы нашли некие указания на то, что вы были с ним знакомы, поэтому мы здесь.

— Боже мой, — прошептала в ужасе Вера и побледнела. Трость выскользнула у нее из руки, пальцы ухватились за медальон, висевший на ее шее. — Как он… я имею в виду… что… что случилось?

— Его убили в собственном доме. — Боденштайн поднял трость и хотел подать ее Вере, но та не обращала на это внимания. — Мы предполагаем, что это был тот же самый преступник, который убил Давида Гольдберга.

— О нет! — Фрау Кальтензее сдавленно всхлипнула и прикрыла рот рукой. Скопившиеся в ее глазах слезы побежали по морщинистым щекам.

Пия с упреком посмотрела на шефа, и тот быстро поднял брови, отвечая на ее взгляд. Кирххоф опустилась перед Верой на колени и участливо положила свою руку на руку пожилой женщины.

— Мне очень жаль, — сказала она тихо. — Вам принести стакан воды?

Вера попыталась взять себя в руки и улыбнулась сквозь слезы.

— Спасибо, моя дорогая, — прошептала она. — Это было бы очень любезно с вашей стороны. Там сзади, на столике должен стоять графин.

Пия поднялась и подошла к столику, на котором стояли различные напитки и перевернутые бокалы. Фрау Кальтензее благодарно улыбнулась, когда Пия подала ей бокал воды, и сделала глоток.

— Мы можем задать вам несколько вопросов, или для вас будет лучше, если мы перенесем это на более позднее время? — спросила Пия.

— Нет, нет. Уже… уже все нормально. — Вера достала из кармана кашемирового жакета белоснежный носовой платок, промокнула глаза и высморкалась. — Это всего лишь шок от такого сообщения. Герман… я имею в виду, он был… в течение многих лет хорошим, близким другом нашей семьи. И теперь он умер такой страшной смертью! — Ее глаза опять наполнились слезами.