Мужчина все еще стоял у двери в квартиру, и ей бросилось в глаза, что на нем были перчатки. Ее сердце начало колотиться. Может быть, этот тип — извращенец?

— Для рук тебе не нужна «резинка», — попробовала она пошутить. И вдруг у нее возникло неприятное чувство.

— Где Роберт? — спросил он сразу. Проклятье! Значит, это тоже фараон?

— Понятия не имею, — ответила она. — Я уже это говорила твоим коллегам!

Не спуская с нее глаз, он протянул руку назад и повернул ключ в двери. Монику внезапно охватил страх. Он не из полиции! С кем Роберт связался на этот раз? Опять, наверное, должен кому-нибудь деньги?

— Ты должна знать, где он шляется, если он не у тебя, — сказал незнакомец.

Моника немного подумала и решила, что Роберт не стоит того, чтобы из-за него во что-нибудь впутываться.

— Он иногда ночует в пустом доме в Кёнигштайне, — ответила она. — В старом городе, в конце пешеходной зоны. Может быть, он сейчас там, прячется от фараонов. Они его ищут.

— Оʼкей. — Мужчина кивнул и смерил ее взглядом. — Спасибо.

Он выглядел как-то жалко с этими усами и в очках с толстыми линзами. Отчасти он напоминал работника банка. Моника расслабилась и улыбнулась. Может быть, ей удастся еще вышибить из него бабки?

— Как насчет этого? — она кокетливо улыбнулась. — За двадцатку я тебе устрою…

Мужчина подходил все ближе, пока не остановился прямо перед ней. Выражение его лица было спокойным, почти равнодушным. Он сделал быстрое движение правой рукой, и Моника почувствовала жгучую боль в шее. Она рефлекторно схватилась за горло и, не веря своим глазам, увидела на руках кровь. Прошла пара секунд, пока она осознала, что это была ее собственная кровь. Ее рот заполнился теплой жидкостью с медным привкусом, и она ощутила, как в ее затылке закипает паника. Что это? Что она ему сделала? Она отошла от него, споткнулась об одну из собак и потеряла равновесие. Кругом была кровь. Ее кровь.

— Пожалуйста, пожалуйста, не надо, — прохрипела она и подняла руки, защищая свое тело, когда увидела в его руке нож.

Собаки тявкали как безумные. Моника наносила удары, борясь за себя, она отчаянно отбивалась, с силой, которую придавал ей страх смерти.



Ни для кого в отделе К-2 не было неожиданностью, что доктор Кирххоф при вскрытии трупа Шнайдера обнаружил у него такую же татуировку группы крови, как до этого у Гольдберга. Более странным было то, что Шнайдер в день своей смерти выписал платежный чек на сумму десять тысяч евро, который кто-то пытался обналичить сегодня около половины двенадцатого в филиале банка «Таунус-Шпаркассе» в Швальбахе. Сотрудники банка отказались выплатить столь значительную для них сумму и позвонили в полицию. На записи с камеры наблюдения в кассовом зале был зафиксирован мужчина, который после своего побега утром разыскивался в соответствии с распоряжением об аресте. Когда Роберт Ватковяк заметил, что возникли проблемы, он сбежал из банка без чека, а чуть позже появился в отделении банка «Нассау-Шпаркассе» в Швальбахе и там столь же безуспешно попытался получить наличные деньги с помощью платежного чека на сумму пять тысяч евро. Оба чека лежали сейчас перед Боденштайном на его письменном столе. Графологическая экспертиза подтвердила, что подпись Шнайдера была подлинной. Факты, обосновывающие подозрения в отношении Ватковяка, были неопровержимы, его отпечатки пальцев обнаружены на обоих местах преступлений.

В дверь постучали, и в кабинет вошла Пия.

— Позвонил сосед Шнайдера, — сообщила она. — В ночь с понедельника на вторник около половины первого, когда он с собакой был еще на улице, увидел подозрительный автомобиль при въезде на территорию Шнайдера. Это был «комби» светлого цвета с рекламной надписью. Когда он вернулся через четверть часа, машины уже не было, а свет в доме не горел.

— Номер он не запомнил?

— Это был номер с буквами МТК. Было темно, а машина стояла примерно метрах в двадцати. Сначала он подумал, что это, должно быть, автомобиль, на котором приезжает солдат гражданской службы, но потом увидел фирменный логотип.

Ватковяк был у Шнайдера не один, об этом свидетельствуют бокалы с разными отпечатками пальцев и показания соседки. Другой тип, возможно, ездит на служебном автомобиле, и он мог приехать позже еще раз.

— К сожалению, база данных по отпечаткам пальцев не выдала другого имени, кроме Ватковяка. И сравнительный анализ ДНК еще пока не готов.

— Тогда нам нужно найти Ватковяка. Бенке должен еще раз поехать в ту квартиру и расспросить женщину, в какие пивнушки обычно ходит ее постоялец.

Боденштайн заметил некоторую нерешительность своей коллеги и вопросительно посмотрел на нее.

— А Франк поехал домой, — сказала Пия. — Ему дали больничный лист.

— Почему? — Оливер, казалось, был удивлен поведением человека, с которым проработал вместе больше десяти лет. Бенке был единственным из его франкфуртской команды, кто перешел вместе с ним в полицию Хофхайма, когда Боденштайн принял руководство вновь образованным отделом К-2 при Региональной уголовной полиции.

— Я думала, он вам звонил, — сказала Пия осторожно. — Фрау Крэмер хотела помешать Бенке преследовать Ватковяка. При этом он упал на бутылку и поранил себе руку и голову.

— Понятно, — только и сказал Боденштайн. — Тогда коллеги из Эшбора должны обойти все пивные в этом районе и поговорить с обслуживающим персоналом.

Пия предполагала, что шеф будет еще задавать вопросы, но он не стал больше обсуждать поведение Бенке. Вместо этого встал и взял свой пиджак.

— Поедем еще раз в Мюленхоф и поговорим с Верой Кальтензее. Я хочу узнать, что она может сказать нам о Ватковяке. Может быть, она знает, где он находится.



Большие ворота при въезде в поместье были открыты, но мужчина в темной униформе и с каким-то устройством в ухе дал Пие знак остановиться и опустить стекло. Поблизости стоял другой человек в униформе. Пия предъявила ему свое удостоверение и сказала, что они хотели бы поговорить с Верой Кальтензее.

— Одну минуту. — Охранник остановился перед капотом радиатора и стал что-то говорить в микрофон, который был прикреплен у него на отвороте куртки. Через некоторое время он кивнул и отошел в сторону, позволяя Пие проехать. Перед домом стояли три автомобиля. Клон первого охранника у ворот вновь остановил их. Новая проверка удостоверений, новые расспросы.

— Что за дела? — пробормотала Пия. — Это же чистой воды издевательство!

Она твердо решила при следующем разговоре с Верой Кальтензее не проявлять душевных чувств, даже если старая женщина будет извиваться на полу в истерическом припадке. Следующая проверка состоялась у двери в дом, и Пия постепенно теряла терпение.

— Что означает весь этот цирк? — повернулась она к седовласому мужчине, который сопровождал ее и Боденштайна в дом. Это был тот самый человек, который остановил их прошлый раз. Моорманн, если Пие не изменяла память. Сегодня на нем был темный свитер и черные джинсы.

— Вчера вечером была попытка взлома, — сказал он с озабоченным лицом. — Поэтому были усилены меры по обеспечению безопасности. Милостивая госпожа часто остается здесь в доме совершенно одна.

Пия хорошо помнила, как она сама боялась оставаться в своем доме после взлома прошлым летом. Она понимала страх Веры Кальтензее. Старая дама была как-никак очень богатой и довольно известной особой. Вероятно, она собрала в этом доме бесценные сокровища искусства и ювелирные украшения, которые всегда являлись соблазном для грабителей предметов искусства и взломщиков любого рода.

— Подождите, пожалуйста, здесь. — Моорманн остановился на этот раз перед другой дверью, нежели накануне.

Из комнаты доносился приглушенный гул возбужденных голосов, которые затихли сразу, как только садовник постучал в дверь. Он вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Боденштайн сел с равнодушным лицом в кресло с пропыленной обивкой из парчовой ткани. Пия с любопытством оглядывала большой холл. Солнечный свет, который, пробиваясь через балюстраду на лестнице, ведущей в дом, проникал в три витражных фронтальных окна, выводя пестрые узоры на черно-белом мраморном полу. На стене висели темные портреты в золоченых рамах, а рядом — три необычных охотничьих трофея: огромная набитая голова лося, голова медведя и могучие оленьи рога. При более тщательном рассмотрении Пие бросилось в глаза, что большой дом был не особенно ухоженным. Пол обшарпан, обои поблекли. Внешний вид чучел портила паутина, на деревянном парапете лестницы отсутствовало несколько балясин. Все казалось несколько запущенным, что придавало дому некий шарм запустения, как будто время остановилось шестьдесят лет тому назад.

Неожиданно дверь, за которой исчез Моорманн, открылась, и из комнаты вышел мужчина лет сорока в костюме и галстуке. У него было недовольное лицо. При этом он вежливо кивнул Пие и Боденштайну и вышел из дома. Прошло еще минуты три, и вышли еще двое мужчин, одного из которых Пия тотчас узнала. Доктор Мануэль Розенблатт был знакомым адвокатом из Франкфурта, которого особенно часто нанимали крупные хозяйственные руководители, если попадали в затруднительное положение. В открытой двери появился Моорманн. Боденштайн поднялся.

— Фрау доктор Кальтензее просит вас, — сказал он.

— Спасибо, — ответила Пия и вслед за своим шефом вошла в просторное помещение высотой примерно метров пять, облицованное унылыми темными деревянными панелями, доходившими до потолка с гипсовой лепниной. В дальнем конце находился мраморный камин величиной с гаражные ворота, в середине стоял массивный стол из такого же темного дерева, как и облицовка стен, с десятью на первый взгляд неудобными стульями.

Вера Кальтензее сидела во главе стола, на котором располагались стопки бумаг и открытых регистраторов. Будучи бледной и явно усталой, она прекрасно владела собой.

— Фрау Кирххоф! Дорогой господин Боденштайн! Чем обязана?

Оливер проявил свою вежливость и благовоспитанность. Типичный аристократ! Осталось только поцеловать руку.

— Господин Моорманн только что сказал, что вчера у вас произошло покушение на взлом. — Его голос звучал озабоченно. — Почему вы не позвонили мне, фрау доктор Кальтензее?

— О боже, я не хотела обременять вас такими пустяками. — Вера Кальтензее слегка покачала головой. Ее голос был неуверенным. — У вас и так много дел.

— Что же случилось?

— Да ерунда. Мой сын прислал мне людей из охраны предприятия. — Она улыбнулась. — Сейчас я чувствую себя в большей безопасности.

В комнату вошел приземистый мужчина лет шестидесяти. Вера Кальтензее представила его. Это был ее второй сын Зигберт, управляющий KMF. Со своим розовым, как у свинки, лицом, отвислыми щеками и лысиной он производил впечатление дружелюбного и общительного человека, в отличие от своего брата Эларда с его аристократической худобой. Улыбаясь, он подал руку сначала Пие, затем Боденштайну, потом встал позади стула, на котором сидела его мать. Его серый костюм, белоснежная рубашка и галстук с неярким рисунком сидели безукоризненно, как только может сидеть одежда, сшитая на заказ. Казалось, что Зигберт стремится к сдержанности как в манере держать себя, так и в одежде.

— Нам не хотелось бы вас долго задерживать, — сказал Боденштайн. — Мы ищем Роберта Ватковяка. У нас есть основания предполагать, что он побывал на обоих местах преступления.

— Роберт? — Вера Кальтензее ошеломленно вытаращила глаза. — Но вы ведь не думаете, что он… имеет к этому какое-то отношение?

— Пожалуй, — признался Боденштайн. — Это только первый след. Мы хотели бы с ним поговорить. Вчера мы были в квартире, где в настоящее время проживает Ватковяк, но он сбежал от моих коллег.

— Он все еще состоит на учете в полиции здесь, в Мюленхофе, — добавила Пия.

— Я тоже не могла захлопнуть дверь перед его носом, — сказала Вера. — Я беспокоюсь о парне с тех пор, как он в первый раз появился в этом доме.

Боденштайн кивнул.

— Я знаком с перечнем его судимостей.

Зигберт ничего не сказал. Его внимательный взгляд перебегал с Оливера на Пию.

— Вы знаете, — Вера Кальтензее глубоко вздохнула, — мой покойный муж Ойген долгие годы скрывал от меня существование Роберта. Бедный мальчик вырос у своей матери в ужасных условиях бедности, пока она не допилась до смерти. Ему было уже двенадцать, когда Ойген выложил мне правду о своем внебрачном сыне. После того как я оправилась от шока, вызванного его неверностью, я настояла на том, чтобы Роберт рос у нас. Он ведь не был в этом виноват. Но, я думаю, для него это уже было поздно.

Зигберт положил руку на плечо своей матери, и она ухватилась за нее. Жест полного доверия и близости.

— Роберт был испорченным еще в детстве, — продолжила она. — Мне никогда не удавалось сблизиться с ним, хотя я действительно перепробовала все. Когда ему было четырнадцать, Роберт был впервые уличен в краже из магазина. Так он начал свою бесславную карьеру.

Фрау Кальтензее подняла глаза, в которых отражалась печаль.

— Мои дети считают, что я слишком ему покровительствовала, и он, возможно, всегда имел это в виду, когда оказывался в тюрьме. Но мне в душе всегда было очень жаль мальчишку.

— Вы считаете его способным убить человека? — спросила Пия.

Вера на какое-то время задумалась, в то время как ее сын все еще упражнялся в вежливой сдержанности и хранил молчание.

— Я хотела бы, я могла бы с полной убежденностью сказать «нет», — ответила она наконец. — Но Роберт невероятно часто нас разочаровывал. Примерно два года тому назад он был здесь в последний раз. И, как всегда, хотел денег. Тогда Зигберт в конце концов выставил его за дверь.

Пия видела, что в глазах Веры стоят слезы, но она была к этому готова и смотрела на старую женщину с трезвым интересом.

— Мы всегда давали Роберту шанс, но он ни разу его не использовал, — сказал Зигберт. Его высокий голос был своеобразным противоречием крепкой фигуре. — Он постоянно выпрашивал у матери деньги, кроме того, занимался воровством, как ворона. Мать была слишком добра, чтобы поставить его на место, но однажды мне это надоело. Я пригрозил ему заявлением в полицию за нарушение неприкосновенности жилища и потребовал, чтобы его нога не переступала порога этого дома.

— Он был знаком с господином Гольдбергом и господином Шнайдером? — поинтересовалась Пия.

— Конечно, — кивнул Зигберт Кальтензее. — Он хорошо знал обоих.

— Вы допускаете, что он мог просить у них денег?

Фрау Кальтензее скривила лицо, будто эта мысль была ей в высшей степени неприятна.

— Я знаю, что в прошлом он регулярно одалживал у них деньги, — Зигберт засмеялся, точнее, просто фыркнул без привычной веселости. — Для него действительно нет никаких преград.

— Ах, Зигберт, ты несправедлив. — Вера покачала головой. — Я упрекаю себя в том, что послушала тебя. Я бы взяла на себя ответственность, и Роберт находился бы рядом со мной. Тогда бы ему не пришли в голову эти глупые мысли.

— Мы говорили уже об этом тысячу раз, мама, — терпеливо сказал Зигберт. — Роберту сорок четыре года. Сколько бы ты еще могла покровительствовать ему? Он ведь вообще не хотел от тебя никакой помощи, ему нужны были только твои деньги.

— К каким же глупым мыслям пришел Роберт? — спросил Боденштайн, прежде чем мать и сын Кальтензее погрузились в дискуссию, которую они и без того, видимо, часто вели.

Вера натянуто улыбнулась.

— Вы ведь знаете его дела, — сказала она. — При этом Роберт по своей натуре не злой. Он просто очень доверчив и то и дело наталкивается на лживых людей.

Пия видела, как Зигберт при этих словах в безмолвном смирении поднял брови. Он думал то же, что и она. Точно такую же фразу сама Пия постоянно слышала от родственников многих преступников. Если сын, дочь, супруг или партнер становились на кривую дорожку, виноват в этом всегда был кто-то другой. Так легко было списать ответственность на чье-то негативное влияние, чтобы оправдать собственные неудачи. Вера Кальтензее не была исключением.

Боденштайн попросил ее позвонить ему, если Роберт Ватковяк даст о себе знать.



Роберт Ватковяк был в плохом настроении. Он шел по асфальтированной пешеходной дороге из Келькхайма в Фишбах, тихо ругаясь про себя и одаривая Германа Шнайдера всеми проклятьями, какие только знал. Больше всего он злился на то, что позволил этому старому подлецу обставить себя. Чеки ведь равнозначны наличным деньгам, сказал тот и с сожалением продемонстрировал ему свое пустое портмоне. Черта с два! Эти идиоты в банке устроили целую суматоху и стали названивать, наверное, фараонам. И тогда Роберт предпочел исчезнуть. Но теперь у него не было ни мобильника, ни достаточного количества бабок на автобус, и он был вынужден тащиться пешком! Полтора часа тому назад он просто сбежал, не думая о том, куда именно. Страх, который он испытал сегодняшним утром, когда фараоны появились у Мони, его отрезвил, а пеший марш на свежем воздухе придал мыслям ясности в отношении его положения: он дошел до предела. Он был голоден, хотел пить, и у него не было крыши над головой. У Курти лучше не появляться, его бабка уже множество раз поносила его и вышвыривала вон, а других друзей у Роберта больше не было.

Единственная возможность, которая у него еще была, — это Вера. Он должен найти возможность, чтобы поговорить с ней наедине. Как проникнуть незамеченным в Мюленхоф, Роберт знал, и ему был знаком каждый сантиметр дома. Когда он окажется перед ней, он сможет совершенно объективно объяснить ей, как плохи его дела. Может быть, она даст ему что-нибудь добровольно. А если нет, то он достанет пистолет и приставит его к ее голове. Но так далеко дело не зайдет. Собственно говоря, не Вера запретила ему появляться в доме, а Зигберт, эта высокомерная толстая свинья. Он всегда терпеть не мог Роберта, тем более после той автокатастрофы, виновным в которой сочли одного Ватковяка. При этом за рулем была Марлен, но ему никто не поверил; в конце концов, ей было только четырнадцать, и она была такой милой и послушной девочкой! У нее возникла идея совершить прогулку на «Порше» дяди Эларда. Она украдкой стянула ключи и уехала. Роберт сел в машину только для того, чтобы удержать ее от глупостей. Но семья, разумеется, была убеждена, что это затеял он, чтобы произвести впечатление на девчонку!

Ватковяк неуклюже прошагал мимо бензозаправки и пересек улицу. Если он приложит усилия, то через час сможет быть в Мюленхофе. Внезапно громкий сигнал клаксона вырвал его из мрачных мыслей. Рядом с ним остановился черный «Мерседес». Водитель опустил стекло со стороны пассажирского места и наклонился к нему.

— Эй, Роберт! Тебя куда-нибудь подвезти? — спросил он. — Давай, садись!

Ватковяк некоторое время помялся, потом пожал плечами. Все же это лучше, чем тащиться пешком.



— Собачонки тявкают весь день. Мне уже сегодня жаловались, — признался управляющий домами жилого квартала на Ротдорнвег, когда он вместе с Боденштайном и Кирххоф поднимался в узком лифте на самый верхний этаж здания. — Но их часто целыми днями не бывает дома, и собаки остаются одни и лают, и гадят прямо в квартире.

Остерманн воспользовался положением об обстоятельствах, не терпящих отлагательств, и в самое короткое время добился у компетентного судьи постановления о проведении домашнего обыска в квартире Моники Крэмер.

Лифт рывком остановился, управляющий открыл поцарапанную и размалеванную дверь и продолжил свою болтовню.

— …едва ли в этом доме найдутся приличные люди. Большинство из них и по-немецки не говорит! А аренду им постоянно оплачивает Отдел социального обеспечения. К тому же они еще невероятно дерзкие. Вообще-то мне должны платить двойную зарплату за все неприятности, с которыми я здесь целыми днями сталкиваюсь.

Пия нервно закатила глаза. Перед квартирой в конце мрачного коридора ждали двое полицейских в униформе, три сотрудника Службы сохранности следов и один представитель Службы экстренного вскрытия замков. Боденштайн постучал в дверь квартиры.

— Это полиция, — крикнул он. — Откройте дверь!

Никто не отвечал. Управляющий оттеснил его в сторону и стал стучать по двери.

— Откройте дверь! А ну, живо! — кричал он. — Я ведь знаю, что вы здесь, придурки!

— Не перегибайте палку! — остановил Боденштайн мужчину.

— Они же не понимают другого языка, — проворчал управляющий.

Дверь в квартиру напротив чуть приоткрылась и тут же захлопнулась. Полиция в этом квартале была, очевидно, необычным явлением.

— Вскрывайте дверь, — обратился Оливер к управляющему.

Тот с поспешностью кивнул и попытался открыть дверь вторым ключом, но она не поддавалась. Сотрудник из Службы экстренного вскрытия замков в течение нескольких секунд вскрыл цилиндрический замок, однако дверь все равно не открылась.

— Там есть какой-то упор изнутри, — предположил слесарь и отступил шаг назад. Двое полицейских всей своей массой навалились на дверь из клееной древесины и сумели приоткрыть дверь для прохода в квартиру. Собаки лаяли как обезумевшие.

— Черт возьми! — пробормотал один из полицейских, когда понял, что затрудняло им проход в квартиру. Прямо за дверью лежало безжизненное и перемазанное кровью тело квартиросъемщицы Моники Крэмер.

— Мне кажется, меня сейчас стошнит, — выдавил из себя полицейский и, торопливо протиснувшись мимо Кирххоф, вышел в коридор.

Пия молча натянула перчатки и склонилась над трупом молодой женщины, которая лежала лицом к двери. Трупное окоченение еще не наступило. Кирххоф взяла женщину за плечо и перевернула на спину. За годы своей работы в уголовной полиции она уже повидала множество страшных картин, но та жестокость, с которой было обезображено тело молодой женщины, поразила ее. Монику Крэмер разделали по всем правилам. Разрез шел от горла до лобковой кости, распороты были даже трусы. Внутренние органы вываливались из раскрытой брюшной стенки.

— О боже! — услышала Пия за своей спиной сдавленный голос своего шефа. Она мельком взглянула на него. Оливер мог многое вынести, но сейчас его лицо было белым, как стена.

Пия опять повернулась к трупу и поняла, что так потрясло Боденштайна. Ее желудок сжался, и она попыталась подавить возникший рвотный рефлекс. Убийца не удовлетворился тем, что просто убил молодую женщину, — он также выколол ей оба глаза.



— Позвольте, я сяду за руль, шеф. — Пия протянула руку, и Боденштайн беспрекословно передал ей ключи от машины.

Они сделали свою работу в квартире и переговорили со всеми соседями рядом и этажом ниже. Многие слышали ожесточенный спор и глухие удары, которые доносились из квартиры около одиннадцати часов, но все в унисон повторяли, что постоянные громкие ссоры с рукоприкладством в квартире Моники Крэмер всегда были в порядке вещей. Вернулся ли в квартиру Ватковяк после того, как Пия и Бенке ушли? Он ли расправился с молодой женщиной столь жестоким образом? Моника умерла не сразу — несмотря на свои ужасные травмы, она сумела доползти до двери и попыталась выбраться в коридор. Боденштайн потер обеими руками лицо. Таким уставшим Пия его еще никогда не видела.

— Иногда я жалею, что я не лесничий или не агент по продаже пылесосов, — сказал Оливер глухим голосом после того, как они проехали некоторое расстояние. — Девушка была чуть старше Розали. К такому я не смогу привыкнуть никогда в жизни.

Пия мельком взглянула на него сбоку. Ей хотелось пожать своему шефу руку или проявить участие в виде какого-либо иного утешающего жеста, но она удержалась от этого. Хотя они уже два года почти ежедневно работали вместе, между ними все еще сохранялась дистанция, которая не позволяла ей это сделать. Боденштайн не был человеком, проявляющим показное дружелюбие, обычно он хорошо скрывал свои эмоции. Иногда Пия задавалась вопросом: как он это выдерживает — ужасные картины преступлений, давление, которое на него оказывалось и на которое он, казалось, никогда не отвечал бранью или вспышкой гнева. Она предполагала, что это сверхчеловеческое самообладание было результатом его строгого воспитания. Именно то, что называют аристократической выдержанностью. Владеть собой. Любой ценой и в любой ситуации.

— Я тоже, — ответила Пия.

Внешне создавалось впечатление, будто ее ничего не трогает, но в действительности все было совершенно иначе. Бесконечные часы, проведенные в Институте судебной медицины, не притупили ее чувств и не сделали ее равнодушной к судьбам и трагедиям людей, с которыми она знакомилась, когда они уже становились трупами. По сложившейся традиции люди, оказывающие первую помощь, прибывают на место осмотра катастрофы в сопровождении психологов, так как картина изувеченных тел проникает в мозг, и ее ничем невозможно смыть. Как и Пия, Боденштайн искал спасение, погрузившись в рутину.

— Это сообщение на ее мобильном телефоне, — сказал он деловым тоном, — может являться доказательством того, что Ватковяк действительно причастен к убийствам Гольдберга и Шнайдера.

Служба сохранности следов обнаружила на мобильном телефоне Моники Крэмер СМС-сообщение от Роберта Ватковяка, которое было прислано в 13:34, следующего содержания: ДОРОГАЯ, МЫ БОГАТЫ! Я УКОКОШИЛ И ВТОРОГО СТАРИКА. ТЕПЕРЬ МОЖНО ПОДАТЬСЯ НА ЮГА!

— В таком случае наши убийства раскрыты, — сделала заключение Пия без должной уверенности. — Ватковяк из корыстных побуждений убил Гольдберга и Шнайдера, которые хорошо его знали как пасынка Веры Кальтензее и поэтому, ничего не подозревая, впустили в дом. После этого он расправился с Моникой Крэмер, которая была посвящена в его дела.

— И что вы по этому поводу думаете? — спросил Боденштайн.

Пия на какой-то момент задумалась. Она не желала ничего большего, чем это простое объяснение трех убийств, но в глубине души сомневалась в этом.

— Я не знаю, — ответила она после недолгих раздумий. — Шестое чувство подсказывает мне, что за всем этим делом кроется нечто большее.



Сырой навоз в боксах для лошадей был тяжелым, как свинец, запах аммиака перебивал дыхание, но Пия обращала на это так же мало внимания, как и на ноющую спину и ломоту в руках. Ей надо было как-то отвлечься от своих мыслей, а в этом случае едва ли можно найти лучшее занятие, чем физическая работа. Некоторые коллеги в таких ситуациях прибегали к алкоголю, и Пия даже могла это понять. Она последовательно и с упорством укладывала навоз вилами на навозоразбрасыватель, который маневрировал непосредственно перед ее конюшней, пока зубцы не стали скрести по голому бетонному полу. Остатки навоза Пия выскребла лопатой. Потом остановилась, переводя дыхание и вытирая рукавом пот со лба.

Вместе с Боденштайном они поехали в комиссариат и сообщили коллегам о случившемся. Поиски Роберта Ватковяка были усилены. Некоторое время полицейские обсуждали возможность привлечения к делу населения путем обращения по местному радио.

Пия как раз закончила работу, когда собаки, которые внимательно следили за каждым ее движением, внезапно вскочили и помчались с радостным лаем куда-то в сторону. Спустя несколько секунд рядом с трактором остановился зеленый пикап Зоологического общества имени Опеля, и из него вышел Кристоф. У него было озабоченное лицо, когда он быстрыми шагами шел к Пие.

— Привет, дорогая, — сказал он тихо и крепко обнял ее.

Женщина прижалась к нему и почувствовала, как ее глаза наполнились слезами и они потекли по ее щекам. Это было таким облегчением — иметь возможность на мгновение почувствовать себя слабой. С Хеннингом она этого себе никогда не позволяла.

— Я так рада, что ты приехал, — пробормотала Пия.

— Все так плохо?

Она почувствовала, как его губы коснулись ее волос, и молча кивнула. Кристоф довольно долго держал ее в своих объятиях, утешая и поглаживая по спине.

— Сейчас тебе надо принять ванну, — сказал он твердо. — А я отведу лошадей и накормлю их. Я еще принес кое-что поесть. Твою любимую пиццу.

— С тунцом и анчоусами? — Пия подняла голову и робко улыбнулась. — Ты — золото!

— Я знаю, — он подмигнул ей и поцеловал. — А сейчас — в ванную.

Когда Кирххоф через полчаса вышла из ванной с влажными волосами и в махровом халате, у нее, несмотря на то, что она тщательно вымылась, все еще не было ощущения внутренней чистоты. Ужасающая жестокость убийства давала о себе знать. То, что она за пару часов до этого разговаривала с молодой женщиной, значительно усугубляло ситуацию. Неужели Моника Крэмер была убита из-за того, что у нее побывала полиция?

Кристоф тем временем накормил собак, накрыл в кухне стол и открыл бутылку вина. Соблазнительный запах пиццы напомнил Пие о том, что она сегодня весь день ничего не ела.

— Ты хочешь поговорить о том, что произошло? — спросил Кристоф, когда они сидели за столом в кухне и ели руками теплую пиццу «Аль Тонно». — Может быть, тебе это поможет.

Пия посмотрела на него. Чуткость Кристофа была невообразимой. Конечно, было бы хорошо поговорить. Освободиться от груза, разделить его вместе с кем-то было единственным средством, чтобы справиться с тем, что пришлось пережить.

— Я еще никогда в жизни не видела ничего ужаснее, — сказала Пия и вздохнула.

Кристоф долил ей еще вина и стал внимательно слушать ее рассказ о том, что произошло в этот день. Пия рассказала о своем утреннем визите в квартиру Моники Крэмер, о побеге Ватковяка и разбушевавшемся Бенке.

— Знаешь, — сказала она, сделав глоток вина, — все можно понять до определенного предела, даже если это ужасно; но эта дикая жестокость, это зверство, с которым была убита девушка, меня действительно доконали.

Пия доела последний кусок пиццы и вытерла жирные пальцы бумажным полотенцем. Она чувствовала себя совершенно обессилевшей и невероятно напряженной. Кристоф встал, собрал пустые коробки от пиццы и бросил их в мусорное ведро. Затем подошел к ней сзади, положил руки на ее плечи и начал мягко массировать скованные шейные мышцы.

— Единственное, что является положительным в таком деле, так это то, что я совершенно отчетливо вижу смысл в своей работе. — Пия закрыла глаза. — Я хочу найти свинью, которая это сделала, и навсегда запрятать ее за решетку.

Кристоф склонился над ней и поцеловал в щеку.

— Ты действительно выглядишь измотанной, — сказал он тихо. — Мне очень жаль, что я, как нарочно, должен сейчас оставить тебя одну.

Пия повернулась к нему. Завтра Кристоф должен лететь в Южную Африку. Его недельная поездка в Кейптаун на конференцию Всемирной ассоциации зоопарков и аквариумов была запланирована еще несколько месяцев тому назад. Пия уже сейчас скучала по нему всеми фибрами своего сердца.

— Это только восемь дней. — Она держалась спокойнее, чем чувствовала себя на самом деле. — И я смогу тебе позвонить в любой момент.

— Ты действительно позвонишь мне, если что? — Кристоф притянул ее к себе. — Ты мне обещаешь?

— Клянусь всем святым. — Пия обвила руками его шею. — Но ты еще здесь. И мы должны этим воспользоваться.

— Ты так считаешь?

Вместо ответа Пия его поцеловала. Больше всего она хотела никогда больше его не отпускать. Хеннинг раньше часто бывал в отъездах, зачастую она не могла дозвониться ему целый день, но это не вызывало в ней ни беспокойства, ни раздражения. С Кристофом все было по-другому. С тех пор, как они познакомились, вряд ли расставались больше чем на двадцать четыре часа, и только одна мысль о том, что она не сможет просто ненадолго заехать к нему в зоопарк, переполняла ее болезненным чувством одиночества.

Кристоф, казалось, почувствовал ее страстное желание, которое, как излучение, исходило от ее тела. И хотя между ними не один раз случались близкие отношения, сердце Пии готово было выпрыгнуть из груди, когда она шла за ним в спальню и наблюдала за тем, как он поспешно раздевался. Такого мужчины, как Кристоф, у нее еще никогда не было; мужчины, который требовал всего — и все отдавал, который никогда не позволял ей стыдиться своего нежелания испытывать смущение и разыгрывать притворный оргазм. Пия, не стесняясь того, была одержима той горячностью, с которой ее тело реагировало на него. Для нежностей время еще придет. Сейчас она не желала ничего более страстно, чем забыть в его объятиях весь этот ужасный день.

Четверг, 3 мая 2007 года

Боденштайн чувствовал себя разбитым, когда около восьми утра поднимался по лестнице на второй этаж в офис отдела К-2. Ребенок кричал полночи. Козима, правда, тактично перебралась в комнату для гостей, но он, тем не менее, почти не спал. Потом из-за аварии на трассе В519 перед самым въездом в Хофхайм он задержался на целых полчаса. И, в довершение ко всем неприятностям, директор уголовной полиции Нирхоф, как нарочно, вышел из двери своего кабинета, когда Боденштайну осталось пройти лишь несколько ступеней.

— Доброе утро, доброе утро. — Нирхоф приветливо улыбнулся и потер руки. — Поздравляю! Вы очень быстро справились. Прекрасная работа, Боденштайн.

Оливер непонимающе посмотрел на своего шефа — и осознал, что Нирхоф его подкарауливал. Боденштайн вообще терпеть не мог, когда на него таким образом нападали, пока он, по меньшей мере, не выпил глоток кофе.

— Доброе утро, — сказал он. — О чем вы говорите?

— Мы сейчас пойдем с сообщением к прессе, — продолжал Нирхоф уверенно. — Я уже проинструктировал нашего пресс-секретаря…

— С чем вы хотите идти к прессе? — остановил Боденштайн поток красноречия директора уголовной полиции. — Я что-то пропустил?

— Убийства раскрыты, — ликовал Нирхоф. — Вы ведь установили убийцу. Таким образом, дело закрыто.

— Кто это утверждает? — Боденштайн кивнул двум коллегам, которые проходили мимо.

— Коллега Фахингер, — ответил Нирхоф. — Она сказала мне, что…

— Минуту. — Боденштайну было безразлично, вежлив он сейчас или нет. — Мы вчера обнаружили труп знакомой человека, который каким-то образом побывал на обоих местах преступления, но у нас до сих пор нет ни орудия убийства, ни однозначных доказательств того, что именно он совершил эти убийства. Мы отнюдь еще не раскрыли преступления.

— Зачем все так усложнять, Боденштайн? Мужчина совершил убийство из корыстных побуждений, все следы указывают на это. А затем убил свидетельницу. Мы рано или поздно его арестуем и тогда получим признание. — Для Нирхофа положение дел, казалось, было совершенно ясным. — Пресс-конференция назначена на одиннадцать часов. Надеюсь, что вы будете.

Оливер не мог этого понять. Продолжение дня, кажется, действительно было хуже, чем его начало.

— Ровно в одиннадцать внизу, в большой переговорной, — директор уголовной полиции не допускал никаких возражений. — После этого я хотел бы поговорить с вами в моем кабинете.

На этом он исчез с довольной улыбкой.

Боденштайн со злостью распахнул дверь в кабинет Хассе и Фахингер. Оба были уже на месте и сидели за своими письменными столами. Хассе быстро нажал на клавишу на клавиатуре своего компьютера, но Боденштайну в этот момент было безразлично то, что он опять сидит в Интернете, занимаясь своими личными делами, а именно поисками подходящего места в южных краях, куда он хотел бы перебраться после выхода на пенсию.

— Фрау Фахингер, — обратился Оливер к своей самой молодой сотруднице, не обременяя себя приветствием, — пойдемте в мой кабинет.

Несмотря на то что Боденштайн был очень зол, он не хотел учинять ей допрос в присутствии коллеги.

Чуть позже она вошла в его кабинет с испуганным выражением лица и осторожно закрыла за собой дверь. Главный комиссар сел за свой письменный стол, но не предложил сесть ей.

— Как вы могли сказать директору уголовной полиции, что мы раскрыли оба убийства? — спросил он резко, глядя на свою коллегу. Она была еще молода, но очень прилежна, хотя ей недоставало уверенности в себе, и она подчас от большого усердия допускала ошибки.

— Я? — Фахингер залилась краской. — Что же я могла ему сказать?

— Да, мне бы тоже это хотелось знать!

— Он… он пришел вчера вечером в… в переговорную, — нервно запиналась Катрин. — Он искал вас и хотел узнать, как идет расследование. Я сказала ему, что вы и Пия поехали на место, где обнаружили труп подруги мужчины, который оставил следы на обоих местах преступления.

Боденштайн смотрел на свою сотрудницу. Его гнев прошел столь же быстро, как и появился.

— Больше я ему ничего не говорила, — заверила его Фахингер. — Правда, ничего, шеф. Клянусь вам.

Оливер верил ей. Нирхоф поспешно посчитал это преступление раскрытым, соединив результаты расследования так, как ему этого хотелось. Это было неслыханно и странно.

— Я верю вам, — сказал Боденштайн. — Извините меня, пожалуйста, за мой тон, но я был рассержен. Бенке уже пришел?

— Нет. — Катрин, казалось, чувствовала себя неловко. — У него… у него ведь больничный лист.

— Ах, да. А фрау Кирххоф?

— Она отвозила сегодня своего друга в аэропорт, а потом сразу поехала в Институт судебной медицины. Вскрытие Моники Крэмер начинается в восемь.



— Что у тебя за вид? — обратился доктор Хеннинг Кирххоф к своей бывшей жене, которая в начале девятого появилась в резекторской № 2 Института судебной медицины.

Пия бросила быстрый взгляд в зеркало, которое висело над раковиной. Вообще-то она считала, что выглядит довольно прилично с учетом того, что она не спала полночи и минут десять рыдала в машине. В суете аэропорта прощание с Кристофом было слишком поспешным. Перед терминалом «В» его ждали двое коллег из Берлина и Вупперталя, которые также летели на конгресс в Южную Африку, и Пия с налетом ревности констатировала, что коллега из Берлина оказался женщиной, к тому же довольно привлекательной. Последние объятия, короткий поцелуй на прощание, и Кристоф вместе с коллегами исчез, растворившись в толпе. Пия смотрела ему вслед, мучимая охватившим ее чувством пустоты.

— Ты помнишь мою подругу Мирьям? — спросила она Хеннинга.

— Я имел счастье встретиться с фройляйн Горовиц один-единственный раз много лет тому назад. — В голосе бывшего мужа послышалось какое-то недовольство, и Пия вспомнила, что Мирьям сказала тогда о нем: «лишенный чувства юмора доктор Франкенштейн», на что тот пренебрежительно назвал ее «глуповатая курица — любительница вечеринок». Пия на секунду задумалась, стоит ли рассказывать Хеннингу о профессиональном пути становления Мирьям, но потом все же решилась.

— Неважно, — сказала она. — Я недавно совершенно случайно встретилась с ней. Она работает в Институте имени Фритца Бауера.

— Наверное, папочка подыскал ей место. — Хеннинг и на этот раз оказался злопамятным, но Пия не обратила на это внимания.

— Я попросила ее навести справки о Гольдберге. Она, конечно, не хотела верить, что он был нацистом, но потом наткнулась в Институте на документы, связанные с Гольдбергом и его семьей. Нацисты все скрупулезно документировали.

Ронни Бёме встал рядом с Пией у стола, на котором уже лежал вымытый и обнаженный труп Моники Крэмер. Здесь, в условиях клиники, он не производил больше такого ужасающего впечатления. Пия сообщила, что Гольдберг, его семья и все жители Ангербурга еврейской национальности в марте 1942 года были депортированы в концентрационный лагерь Плашув. Семья Гольдберга там погибла, а он оставался в живых вплоть до освобождения лагеря в январе 1945 года. Все узники лагеря были отправлены в Аушвиц,[20] где Гольдберг в январе 1945 года был задушен в газовой камере.

В резекторской было очень тихо. Пия выжидательно смотрела на обоих мужчин.

— И что? — спросил Хеннинг надменно. — В чем заключается сенсация?

— Ты не понимаешь? — Пию разозлила его реакция. — Это доказательство того, что тот, кто лежал на твоем столе, совершенно точно не был Давидом Йосуа Гольдбергом.

— Вот это да! — Хеннинг равнодушно пожал плечами. — Куда делся этот прокурор? Ненавижу непунктуальность.

— Он уже здесь, — раздался женский голос. — Всем доброе утро.

Прокурор Валерия Лоблих вошла с гордым видом и высоко поднятой головой, кивнув Ронни и не глядя на Пию, которая вновь с интересом отметила внезапное неудовольствие Хеннинга.

— Доброе утро, фрау Лоблих, — только и сказал он.

— Доброе утро, господин доктор Кирххоф, — холодно ответила прокурор.

Формальность, с которой они поприветствовали друг друга, вызвала у Пии ухмылку. Она вспомнила их последнюю встречу с прокурором Лоблих в гостиной квартиры Хеннинга, которую можно было назвать крайне компрометирующей. Тогда на Валерии и на Хеннинге было значительно меньше одежды, чем теперь.

— Тогда мы можем начать.

Избегая малейшей встречи взглядов с прокурором Лоблих и Пией, Кирххоф углубился в лихорадочную деятельность. В свое время он заверял Пию, что, несмотря на все старания Лоблих, все ограничилось этой встречей, и она знала, что прокурор видела в этом ее вину. Пия стояла чуть сзади, когда Хеннинг производил внешний осмотр трупа, сопровождая это своими комментариями, которые он наговаривал в висевший у него на шее микрофон.

— Теперь она подцепила судью, — шепнул Ронни Пие и указал кивком головы на прокурора, которая со скрещенными руками стояла прямо у стола для вскрытий.

Пия пожала плечами. Ей это было достаточно безразлично. Легкая ломота в бедрах и спине напоминала ей о прошлой страстной ночи, и она высчитывала, когда Кристоф прилетит в Кейптаун. Он обещал сразу после приземления прислать ей эсэмэску. Помнил ли он об этом? Мысли Пии витали в облаках. Она едва ли понимала, что делает Хеннинг.

Тем временем тот расширил жестокий разрез, который сделал девушке убийца, вынул отдельные органы и затем рассек сердце. Ронни понес пробы содержимого желудка в лабораторию на верхний этаж. В течение всего времени никто не проронил ни слова, за исключением Хеннинга, который вполголоса комментировал происходящее для составления протокола вскрытия.

— Пия! — крикнул он неожиданно резко. — Ты спишь?

Грубо вырванная из своих мыслей, она сделала шаг вперед. Одновременно и прокурор подошла ближе к столу.

— Вам надо искать нож с вогнутым лезвием типа «ястребиный клюв» длиной примерно сантиметров десять, — сказал Кирххоф своей бывшей жене. — Убийца сделал разрез с применением большой силы и без колебаний. Лезвие при этом задело внутренние органы и оставило следы разреза на ребрах.

— Что такое лезвие типа «ястребиный клюв»? — спросила прокурор.

— Я вам не репетитор. Делайте ваше домашнее задание, — набросился на нее Кирххоф, и Пие вдруг стало жаль ее.

— Лезвия типа «ястребиный клюв» имеют вогнутую форму полумесяца, — объяснила она. — Они происходят из Индонезии и первоначально использовались при рыбной ловле. Для резки такие лезвия не годятся, они применяются исключительно для боевых ножей.

— Спасибо, — кивнула Пие прокурор Лоблих.

— Такой нож нельзя купить в супермаркете. — Настроение Кирххофа по неизвестным причинам внезапно испортилось. — В последний раз я видел подобные резаные раны у жертв Освободительной армии Косово.

— А что с ее глазами? — Пия старалась выглядеть деловитой, но ее бросало в дрожь при одной мысли о том, что пришлось пережить этой женщине перед смертью.

— А что с ними должно быть? — раздраженно рявкнул Хеннинг. — Я до этого еще не дошел.

Пия и прокурор обменялись проникновенным взглядом, который не ускользнул от Кирххофа. Он начал обследование нижней части живота женщины, взял пробы и пробормотал что-то непонятное себе под нос. Пие было жаль секретаря, которая вела протокол вскрытия. Через двадцать минут Кирххоф рассматривал синеватые губы погибшей с помощью увеличительного стекла, затем стал тщательно обследовать ротовую полость.

— Что там? — спросила Валерия с нетерпением. — Не томите же нас.

— Пожалуйста, еще минуту терпения, дорогая фрау прокурор, — язвительно ответил Кирххоф.

Он взял скальпель, рассек пищевод и гортань. Потом с предельно сконцентрированным лицом взял ватной палочкой многочисленные пробы и передал их одну за другой своему ассистенту. Наконец взял ультрафиолетовую лампу и посветил ею в рот и в открытый пищевод погибшей.

— Ого! — воскликнул он и выпрямился. — Не хотите взглянуть, фрау прокурор?

Лоблих старательно кивнула и подошла ближе.

— Вы должны подойти ближе, — сказал Кирххоф.

Пия предполагала, что она могла там увидеть, и покачала головой. Сегодня Хеннинг действительно переходил все границы! Ронни тоже догадывался, о чем речь, и с усилием подавил ухмылку.

— Я ничего не вижу, — сказала прокурор.

— Вам не бросаются в глаза синеватые поблескивающие участки?

— Да, верно. — Она подняла голову и наморщила лоб. — Она была отравлена?

— Н-да. Была ли отравлена сперма, в данный момент я сказать не могу. — Кирххоф язвительно усмехнулся. — Но это мы определим в лаборатории.

Кровь ударила прокурору в лицо, когда она поняла, что стала жертвой шутки в неподходящем месте.

— Знаешь что, Хеннинг, ты сволочь! — прошипела она злобно. — День, когда ты сам будешь лежать на этом столе, придет быстрее, чем ты думаешь, если ты будешь продолжать свои фокусы!

Валерия повернулась на каблуках и вышла за дверь. Кирххоф посмотрел ей вслед, затем пожал плечами и взглянул на Пию.

— Ты слышала? — сказал он с невинной физиономией. — Чистая угроза расправы. Ну да. У этих прокурорш просто нет чувства юмора.

— Это было действительно не очень приятно, — ответила Пия. — Она была изнасилована?

— Кто? Лоблих?

— Ничего смешного, Хеннинг, — сказала Пия резко. — Итак?

— Бог мой, — крикнул он непривычно ожесточенно, убедившись, что его ассистента не было в комнате. — Она раздражает меня! Она никак не может оставить меня в покое, постоянно мне звонит и несет всякую чушь!

— Может быть, ты дал ей повод к иллюзиям.

— Ты дала ей повод к иллюзиям, — упрекнул он ее, — когда вынудила меня развестись.

— Мне кажется, ты спятил. — Пия ошарашенно покачала головой. — Но после твоего сегодняшнего выпада ты от нее отделаешься.

— Такому счастью не бывать. Она появится здесь опять не позднее чем через час.

Пия в упор посмотрела на своего бывшего мужа.

— Я могу спорить, что ты мне солгал, — сказала она.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он подчеркнуто добродушно.

— Интермеццо прошлым летом на столе в гостиной было не единственным, как ты пытался уверить меня. Я права?

У Кирххофа на лице появилось выражение застигнутого врасплох человека. Но прежде чем он смог что-то сказать, в резекторскую вернулся Ронни Бёме, и его действия сразу вновь стали профессиональными.

— Она не была изнасилована. Но перед смертью у нее был оральный секс, — объяснил он. — После этого ей были причинены другие повреждения, которые без сомнения стали причиной смерти. Она истекла кровью.



— Моника Крэмер умерла от потери крови в результате причинения ей тяжелых повреждений, нанесенных ножом с вогнутым лезвием типа «ястребиный клюв», — сообщила Пия своим коллегам, собравшимся через час в переговорной комнате. — В ротовой полости и пищеводе были обнаружены следы спермы. Так как у нас в компьютере есть данные анализа ДНК Ватковяка, максимум через пару дней мы будем знать, имеет ли он к этому отношение. Чтобы узнать, имеется ли среди обнаруженных следов, волокон и волос ДНК третьего лица, нам придется подождать. Коллеги из отдела криминалистической техники усиленно работают над этим.

Боденштайн мельком взглянул на директора уголовной полиции Нирхофа в надежде, что его шеф понял, насколько ничтожна была пока совокупность имеющихся доказательств. Внизу ждали многочисленные журналисты, которых Нирхоф пригласил, чтобы похвастаться стремительным раскрытием убийств Гольдберга и Шнайдера.

— Преступник отделался от девушки после того, как до этого рассказал ей о совершенных убийствах. — Нирхоф поднялся. — Явное доказательство его готовности к насилию. Удачной работы, коллеги. Боденштайн, не забудьте — в двенадцать в моем кабинете.

Он вышел из переговорной и большими шагами заспешил на пресс-конференцию, не настаивая на том, чтобы главный комиссар его сопровождал. Какое-то время в комнате стояла полная тишина.

— Что он будет там сейчас рассказывать? — спросил Остерманн.

— Понятия не имею, — сказал Боденштайн, сознавая свое бессилие. — В любом случае неверная информация в данный момент не нанесет особого вреда.

— Вы все-таки не считаете Ватковяка убийцей Гольдберга и Шнайдера? — спросила робко Катрин Фахингер.

— Нет, — ответил Боденштайн. — Он обычный рецидивист, но не убийца. И я не думаю, что это он расправился с фрау Крэмер.

Фахингер и Остерманн удивленно смотрели на своего шефа.

— У меня есть опасение, что в деле замешано и третье лицо. Чтобы нам не пришлось и дальше все это вынюхивать, необходимо быстро найти исполнителя, на которого можно было бы свалить вину за убийство Гольдберга и Шнайдера.

— Вы думаете, что убийство Моники Крэмер могло быть заказным? — Остерманн поднял брови.

— Я это предполагаю, — подтвердил Боденштайн. — Об этом говорят профессиональные действия и использование боевого ножа. Вопрос заключается в следующем: могла ли семья Гольдберга зайти столь далеко? Тем не менее в течение двадцати четырех часов они мобилизовали ФУУП, МВД, американского консула и ЦРУ, чтобы предотвратить раскрытие того, до чего мы уже докопались, а именно то, что убитый Гольдберг не был тем самым пережившим Холокост евреем. — Он убедительно посмотрел на своих коллег. — Ясно одно: кто-то, кому есть что терять, не остановится ни перед чем. Поэтому в наших дальнейших расследованиях мы должны быть очень, очень осторожны, чтобы не подвергать опасности других неповинных людей.

— Тогда это даже хорошо, что Нирхоф сейчас объявит, что мы нашли преступника, — заметил Остерманн, и Боденштайн кивнул.

— Именно. Поэтому я тоже не стал его от этого удерживать. Возможный заказчик убийства Моники Крэмер почувствует себя в полной безопасности.

— Тем не менее на ее мобильном телефоне было обнаружено множество эсэмэсок от Ватковяка, — сказала Пия. — Все они написаны прописными и строчными буквами, но нет ни одного обращения «дорогая». СМС-сообщение, которое мы нашли, писал не он. Кто-то под вымышленным именем купил мобильный телефон, вероятно по льготной цене, и послал эсэмэску Монике Крэмер, чтобы навлечь подозрение в убийстве на Ватковяка.

Каждый понимал важность последствий такого заявления, и в комнате на минуту воцарилась тишина. Ватковяк с его длиннейшим списком прежних судимостей прекрасно подходил на роль подозреваемого в убийстве.

— А кто знает, что Ватковяк находится у нас под подозрением в преступлении? — спросила Катрин Фахингер.

Боденштайн и Пия быстро переглянулись. Это был хороший вопрос. Нет, это был вопрос, на который следовало бы ответить, если это действительно не Ватковяк сначала соблазнил Монику Крэмер, а потом так жестоко расправился с ней.

— Как минимум, Вера Кальтензее и ее сын Зигберт, — сказала Пия в наступившей тишине и вспомнила о мужчинах в устрашающей черной униформе, которых они видели в Мюленхофе. — И, вероятно, остальные члены семьи Кальтензее.

— Я не думаю, что Вера Кальтензее имеет к этому какое-то отношение, — возразил Боденштайн. — Нечто подобное — это вообще не ее сфера.

— Только потому, что она много занимается благотворительностью, она еще не является ангелом, — парировала Пия, которая одна из всех присутствующих понимала, почему шеф хотел непременно выставить пожилую даму в выгодном свете. Боденштайн, который благодаря своей работе был знаком со всеми ступенями общества, от самых низов до верхних слоев, все еще находился в плену воспитанного в нем классового сознания. Вся его семья относилась к аристократическому роду, как и урожденная баронесса фон Цойдлитц-Лауенбург.

— Кого-нибудь интересуют результаты лабораторных исследований? — Остерманн постучал по регистрационной папке, которая лежала перед ним.

— Разумеется. — Боденштайн наклонился вперед. — Есть там что-нибудь об орудии преступления?

— Да. — Кай открыл папку. — Речь однозначно идет об одном и том же оружии. Патроны — это нечто совершенно особенное, а именно в обоих случаях это патрон 9Ч19 «парабеллум», изготовленный в период с 1939 по 1942 год. Это удалось установить в лаборатории. Металлический сплав, который с тех пор в этом составе больше не применялся.

— Таким образом, наш убийца использует девятимиллиметровое оружие и патроны времен Второй мировой войны, — повторила Пия. — Где их можно достать?

— Эти вещи можно заказать через Интернет, — ответил Хассе. — А если нет, то на оружейных биржах. Я не считаю, что это нечто необычное, как кажется.