— Тоже неплохо… — ответила Франциска сквозь стон, получив мощный удар головой в солнечное сплетение.

Катрин рассказала ей о сорвавшемся вечере с Максом и о забытой собаке и прочитала ей «постельную историю» Курта.

— Почему мне никто не посвящает таких историй?.. — сказала Франциска. — Этот парень влюблен в тебя по уши!

— Но он ничего не предпринимает! — жалобно воскликнула Катрин, и в ответ ей солидарно грянул дружный рев близнецов на заднем плане.

— Значит, ты должна что-нибудь предпринять! — решительно заявила Франциска. — Да его сам Бог велел совратить, твоего Ромео!



Макс как раз стоял перед наполненной ванной, сунув в нее голову и проверяя герметичность своей маски для подводного плавания (по этому поводу даже Курт проснулся и явился на место событий — не каждый день ему доводилось наблюдать подобное зрелище!), когда позвонила Паула. Ей пришлось долго звонить, пока Макс «вынырнул» и взял трубку. У нее были важные новости.

— Хочешь знать какие? — спросила она возбужденным голосом, как героиня кинодетектива, напавшая на след давно разыскиваемого серийного убийцы и дозвонившаяся наконец до своего шефа, чтобы изложить ему факты. — Лизбет Виллингер, урожденная Унгер. Двадцать девять лет. Образование: четыре года в народной школе, четыре года в средней политехнической школе, три года в профессионально-технической школе, курсы парикмахеров. В настоящее время работает в салоне красоты «Фридль». Восемь лет замужем, двое детей — Урсула (семь лет) и Мануэль (пять лет). Имеет бурундука по кличке Вуду. Муж: Губерт Виллингер, мастер-кровельщик. Все проживают по адресу: Штифтерштрассе, четырнадцать, квартира восемь. Рост Лизбет: метр семьдесят четыре. Вес… — Она не смогла отказать себе в удовольствии сделать драматическую паузу. — Вес: семьдесят два килограмма.

— Не такая уж и толстая, — пробормотал Макс.

— И выглядит очень даже недурно, — сообщила Паула.

— А ты откуда знаешь? — удивился Макс.

— Я держу в руке ее фотографию.

Макс выразил свое недоумение, и Паула наконец смогла рассказать о своих изысканиях. Итак: в народной школе она узнала, как связаться с прежним директором. Директора спросила, как найти учителей, работавших в то время в школе. Учителей спросила о необыкновенно толстой девочке, учившейся в такие-то годы. Результат: Лизбет «Сиси» Унгер. Более толстой учащейся с тех пор в школе не было.

Вторая часть расследования: в полицейском участке состроила кому надо глазки и получила доступ к базе данных о прописке. Через Лизбет Унгер вышла на Лизбет Виллингер и ее новый адрес. Выяснила номер телефона и позвонила.

— И что сказала? — спросил Макс.

Паула, назвавшись представительницей лотерейного бизнеса, хотела порадовать Лизбет Виллингер вестью о выигрыше. Та, выразив сожаление, ответила, что ни она, ни ее муж не играют в лотерею, а дети еще слишком маленькие. «Мы знаем это, — не растерялась Паула, — поэтому и хотели привить вам вкус к этому занятию с помощью рекламного подарка».

К сожалению, Паула не имела права раньше времени выдавать секрет; подарок, если можно, будет доставлен фрау Виллингер в ближайшие дни. «К вам только одна маленькая просьба: мы — исключительно для внутреннего пользования — решили составить картотеку наших счастливчиков, и нам бы хотелось иметь вашу фотографию». — «А можно, чтобы вместе с мужем?» — спросила Лизбет. «Нет, мужчин в картотеке уже переизбыток». — «Ну хорошо. Но только пообещайте мне, что фотография нигде не будет опубликована», — потребовала Лизбет. Паула пообещала и через день получила фотографию.

— Паула, ты просто… — восхищенно произнес Макс.

— Знаю, — прервала его Паула. — А ты должен будешь придумать «рекламный подарок» для Лизбет.

Макс промолчал.

— А завтра вечером приходи ко мне, и мы вместе проанализируем фотографию.

Макс судорожно глотнул.

— Самуэль завтра уезжает в командировку.

Макс промолчал.

— Так что мы будем одни.

Макс судорожно глотнул.

Двадцатое декабря

Проснувшись утром, Катрин не обнаружила Макса рядом с собой. Это было глубокое разочарование. (Курта тоже рядом не оказалось; это было разочарование мелкое, с которым она легко справилась.) Открывая глаза, она могла бы поклясться, что Макс лежит рядом. Но он ей просто… Нет, он ей не просто приснился. Это было одно из тех ночных впечатлений, которые человек пытается удержать, потому что они логичны, рациональны и имеют целостный, законченный характер. На этот раз удерживать было нечего — Макса рядом не было.

Будильник сделал свое дело. Он не терпел переходов, не терпел отсрочек. Было семь часов. Катрин еще не обрела способности думать и, значит, еще не могла знать, почему Макса нет рядом. Ей нужно было лично спросить его о причине его отсутствия. Может, он даст ей вразумительный ответ. Она еще не могла вычистить зубы. Она еще не могла стряхнуть с себя остатки сна, потерев глаза кулаками. Она взяла телефон и набрала его номер. (Этот номер она помнила даже в своем полубессознательном состоянии, на границе между сном и бодрствованием.) Когда он ответил, она проснулась и от ужаса бросила трубку. Это был четверг, ее последний рабочий день перед Рождеством. Она была далеко не в самой лучшей форме. Она потеряла равновесие. Ее эмоции перевешивали ощущения.



Когда зазвонил телефон, Курт лежал под своим креслом и спал. Макс в такую рань обычно не брал трубку. Но это могла быть Катрин. И хотя звонивший так и не подал голоса и разговор закончился, не успев начаться, это все же была Катрин. Развитие средств связи достигло уже таких высот, что ответ на вопрос, кто только что (не) хотел поговорить с тобой, можно было получить в виде цифр.

Макс сразу же перезвонил ей и сказал:

— Доброе утро.

Она, не раздумывая, ответила:

— Доброе утро.

После этого наступила пауза. Позиции переговаривающихся сторон были озвучены.

Умение говорить по телефону приобретается либо в детстве, либо никогда. У Макса в этом отношении было суровое детство. Его дедушка с бабушкой жили в Хельсинки, и он очень скоро усвоил, что телефонные звонки в Финляндию или из Финляндии — дорогое удовольствие. Однако другого способа установить связь с дедушкой и бабушкой в течение одного дня не существовало.

Чтобы получить право хотя бы на секунду стать одним из участников переговоров, когда на проводе был Хельсинки, Максу надлежало находиться в трех миллиметрах от трубки. И на приветствие «Привет, дедушка! Привет, бабушка!» ему отводилось не более десятой доли секунды. В целях экономии времени (и денег) он говорил: «Привет, баба-дед!» Во время каждого третьего разговора он успевал еще услышать в трубке шуршание, которое должно было означать: «Привет, Максиляйн!», и связь прерывалась. Или у него вырывали трубку.

Других телефонных контактов, кроме бабушки с дедушкой в Хельсинки, у него не было. Отец Макса придерживался той точки зрения, что общаться по телефону с человеком, живущим в том же городе, это извращение: его ведь можно навестить. С особой строгостью Максу был запрещен другой, еще более опасный вид извращения: болтать после обеда со школьными друзьями, с которыми он пару часов назад имел возможность непосредственного, личного общения. Поскольку Максу практически никогда не разрешалось звонить, то и ему почти никто никогда не звонил. И каждый раз, когда его все-таки настигал чей-то звонок, он под действием своего благоприобретенного синдрома «Привет, баба-дед!» впадал в панику и был не в состоянии ни собраться с мыслями, ни подобрать слова.

С годами он научился удерживать нить разговора долее чем несколько секунд. С тренированными партнерами ему иногда даже удавалось обменяться несколькими словами. На то, чтобы поболтать, его никогда не хватало. А когда наступала пауза, у него внутри включался какой-то счетчик и он уже был не в состоянии выдавить из себя ни одной членораздельной реплики.

С учетом всего этого его вопрос: «Ты мне только что звонила?», которым он завершил минуту молчания, был не так уж плох. К сожалению, Катрин ответила сонным голосом:

— Нет, с чего ты это взял?

— Твой номер высветился у меня на дисплее, — вырвалось у него само собой.

— А… Ну, значит, я перепутала номер. Извини.

Макс пропустил мимо ушей откровенную неубедительность ее ответа. Он был горд тем, что она спутала чей-то телефон именно с его номером.

— Я, собственно, хотел тебя спросить: ты не хочешь перед работой заглянуть ко мне на чашку кофе? — храбро произнес он, радуясь этой храбрости.

— С удовольствием, — ответила она.

Ее ответ прозвучал одновременно с последними словами его вопроса.

— В восемь?

— В восемь!

— Ну, значит, до скорого?

— До скорого.

— Я очень рад.

— Я тоже очень рада.

— Жду с нетерпением.

— И я тоже.

— Ну, пока?

— Пока.

«Какой классный разговор получился!» — подумал Макс и еще какое-то время держал трубку в руках, как памятный подарок.



В парке Эстерхази до ее сознания вдруг дошло, что она написала ему, что хочет с ним спать. (И что это было чистой правдой.) И что он ответил: «Я тоже хочу этого». И что сейчас она направлялась к нему. В надежде на то, что он не думает, что она ждет, что их общее желание сейчас должно исполниться. И что он не станет ничего предпринимать в этом направлении. У нее было полчаса. Она хотела просто увидеть его. Просто сказать ему «здравствуй». Просто выпить кофе и удержать свое смущение на каком-то приемлемом уровне. Ей все же как-никак предстояло еще принять с дюжину пациентов, прежде чем ей позволено будет в тридцатый раз отметить свой день рождения.

В подъезде она наспех составила краткий каталог поведенческих форм для сцены в дверях: если он откроет дверь в пижаме, она закричит. Если он откроет дверь в халате, она убежит. Если он откроет дверь голым, она закричит и убежит.

Он был одет. Она бросилась ему на шею. Он прижал ее к себе. Она почувствовала его горячую щеку на своей холодной. Так, обнявшись, они простояли около получаса. Потом ей нужно было идти. Нет, они простояли так несколько секунд, которые показались ей получасом. После этого никакого кофе не было. Никто его не сварил. И к кофе тоже ничего не было. Никто даже не подумал об этом. Ничто не отвлекало их друг от друга. Это было замечательно.

Они сидели на диване, бок о бок. Он держал ее руку в своей. Они говорили о каких-то мелочах, по-видимому, рассказывали что-то друг другу о своем детстве. Им было все равно, что они говорили друг другу. Они ни о чем не думали и не запоминали ни слова из своих рассказов. Они просто привыкали друг к другу и искали точки внутреннего соприкосновения.

Это были маленькие истории, рассказывая и слушая которые можно смотреть друг другу в глаза, кивать друг другу, улыбаться друг другу, хотя ничего смешного в этих историях нет. Влюбленные рассказывают друг другу не смешные истории, а истории, которые дают им обоим возможность ощущать свою влюбленность и при этом не молчать. Это были истории, позволяющие вслушиваться в руки друг друга, читать движения пальцев и ладоней.

«Можно было бы уже давно поцеловаться…» — подумала Катрин. Это были истории, которые не просто не помешали бы этому. Это были истории, как будто специально созданные для этого. Истории, которые легко можно было прервать в любом месте. Истории, которые потом совсем необязательно было бы продолжать.

— О чем мы только что говорили? — спросил бы один.

— Не помню… — ответил бы другой.

И можно было бы опять поцеловаться. И уже не прерывать поцелуя. Так заканчиваются подобные истории — поцелуи, оправленные в слова.

— Мне пора, — сказала Катрин и потеряла его руку.

Она, конечно, могла его сейчас поцеловать, но это показалось ей слишком рискованным. А он должен был хотя бы спросить: «Когда мы увидимся?» Он уже повернул к ней голову и придал лицу выражение опережающей события тоски, но так и не спросил. Они обнялись. У Катрин уже готово было сорваться с языка:

— Ты сегодня вечером свободен?

Но тут мимо протащился Курт. Его клонило в сон. Это был уже не тот Курт, который несколько дней назад проснулся рядом с ней в ее кровати.

— Можно, я возьму его с собой? — спросила Катрин. Просто чтобы задать интересный вопрос и из жалости к себе самой, которая охватила ее при мысли о том, что ей сейчас придется без поцелуя, без Макса и без кофе выйти на офтальмологические подмостки, под софиты разнокалиберных линз целой своры жаждущих прозрения пациентов. Она вдруг остро ощутила потребность в защитнике и связующем звене.

Макс удивился, но проявил великодушие. Конечно же, она может взять Курта с собой. Она может брать его когда угодно.

— Моя собака — это твоя собака, — сказал он и вместо поцелуя сунул ей в руку поводок, на другом конце которого Курт отчаянно боролся с бодрствованием за здоровый утренний сон.

— А когда ты его заберешь? — спросила Катрин. На самом деле ее вопрос означал: «Когда мы увидимся?»

Он должен был ответить:

— Когда хочешь. Приходи с ним вечером ко мне.

Но он ответил:

— Если ты не против, я заберу его завтра в обед.

Она была против, но сказала:

— Хорошо. Договорились.

На лестнице Курт не позволил себе ни единого проявления своеволия — ни единого писка «говорящего» сэндвича, ни единого шага в направлении, противоположном движению Катрин. Он чувствовал, что с ней сейчас шутки плохи и что он будет первым и единственным, кто почувствует ее дурное настроение на собственной шкуре.



В обед и два раза после обеда Макс звонил Катрин и справлялся, как дела у Курта. И у нее. Курт спал посредине приемной. Время от времени о него спотыкался какой-нибудь особенно близорукий пациент, но Курт, судя по всему, спал слишком глубоко, чтобы кусать его в отместку за ногу. Катрин давала краткие, вежливые, доброжелательные ответы. Так она, по-видимому, разговаривала со своими пациентами. Макс чувствовал бы себя более уютно, если бы ее ответы были менее краткими, вежливыми и доброжелательными.

Вечером опять пошел снег. Макс отправился к Пауле, чтобы выслушать новую версию старой песни о критическом пересмотре прошлого. Эта затея казалась ему смешной. Зачем он шел к Пауле? Что он там потерял? Почему он не пошел к Катрин, которую любил? Почему не сказал ей, что он уже ни минуты не может прожить без мыслей о ней и готов сделать для нее все — например, взорвать и за один день заново отстроить Рим, — лишь бы она позволила ему, целуясь с ней, испытывать тошноту?

Звоня в дверь Паулы, он поклялся себе, что сегодняшний лабораторный опыт под названием «Жирная Сиси» будет последней попыткой изменить естественные процессы с помощью кустарной медицины.



В квартире Паулы собрались все курительные свечи арабского мира, чтобы сообща раскурить биологически усвояемый мегакосяк. С дюжину ароматических… нет — целебных свечей придавали запаху медицинско-психоделическую ноту и заодно освещали помещение. Из горячих клубов дыма вышла Паула. Ее обнаженные плечи, живот и ноги, яркий макияж в контрастных тонах — все это складывалось в образ знойной индийской женщины, которой хотелось и, вероятно, можно было обладать немедленно; и то и другое было результатом мастерски инсценированного наркотически-галлюцинаторного хеппенинга. Поскольку Паула всегда стремилась к логической завершенности своих экстравагантных клише, общую композицию довершала группа «Pink Floyd», исполнявшая «Dark Side of the Moon».[22]

— Что это за цирк? — спросил Макс. — Ты что, решила проведать свою школьную юность?

— Угадал. Только не свою, а твою, — ответила Паула.

На этот раз ее губы выглядели особенно плотоядными. Или они просто показались ему такими вблизи? Входная дверь была заперта. Правда, ключ торчал в замке, как с удовлетворением отметил про себя Макс. Его угнетало уже то, что он вынужден был думать о таких вещах.

Паула взяла его, как пациента, за руку, провела в свой окуренный и охраняемый горящими светильниками медитационно-лабораторный салон, с ласковой настойчивостью усадила на паркетный пол, устланный коврами и подушками, и сама устроилась рядом.

— Что ты собираешь со мной делать? Соблазнять? — с наигранной веселостью спросил Макс.

— Нет, всего лишь целовать. Должен же ты когда-нибудь этому научиться? — ответила Паула, разминая губы, как трубач.

Макс хотел встать и уйти, но тут на стене вспыхнул квадрат света с закругленными углами: Паула включила диапроектор. Раздался щелчок, и на экране появилась «она» — во весь рост, мощная, неотвратимая, как судьба, классическая молодая соседка, которую мы видим сто раз в день и на сотый раз уже не узнаем. Симпатичная, но не очень. С честным взглядом типа «у меня сегодня критический день, но это меня не огорчает». И со свежей улыбкой типа «я варю лучшее абрикосовое варенье на свете». В сочетании с крепким носом типа «кому не нравится — его проблема!», напоминающим лыжный трамплин. Над которым навис узкий лоб типа «была охота думать, мозги ломать!» А на голове искусно мелированные, намертво схваченные гелем короткие светлые волосы, застывшие в художественном беспорядке, — то, что называется «я расческу потеряла и хожу теперь как есть». Одна рука, сжатая в кулак, упирается в бедро. Одна нога, осеняемая юбкой, выставлена вперед, словно с целью продемонстрировать незаслуженно обделенную признанием эротичность мощных икр. Женский образ — как генеральная исповедь. Это была она. Это она лишила Макса сознания одним поцелуем — Лизбет Виллингер, жирная Сиси.

— Ну как, припоминаешь? — спросила Паула.

— Смутно… — пробормотал Макс, подсознательно употребив короткое слово, однокоренное с «муторно», и прижал обе руки к груди, словно пытаясь прикрыть первые тревожные всполохи назревающей в недрах желудка грозы.

— Выглядит совсем недурно, даже хорошенькая, — сказала Паула и еще раз нажала на кнопку диапроектора.

Полномасштабное изображение Сиси сдвинулось в сторону, уступив место увеличенному фрагменту — снимку головы. Паула лазерной указкой обвела рот Сиси и сказала:

— Безупречно симметричный рот, плавные очертания, губы не вздутые, здоровые белые зубы… Послушай, неужели этот рот до сих пор вызывает у тебя отрицательные эмоции?

Макс сделал глубокий вдох и решил не тратить силы на ответ. При условии полной неподвижности этих губ на стене и его самого он мог бы продержаться еще несколько секунд.

— Так… — деловито произнесла Паула. Это прозвучало угрожающе. — Сейчас мы выполним ровно пять упражнений!

«Нет, Паула, сейчас мы не выполним ровно ни одного упражнения!» — подумал Макс. Но дальше мыслей его сопротивление не пошло.

— Если тебе станет плохо, стукнешь три раза кулаком по полу и я сразу же прерываю упражнение, — пообещала Паула.

Макс с такой силой постучал по полу кулаком, что арабская дымовая завеса поколебалась. Но Паула безжалостно продолжала упражнение.

Упражнение первое: поцелуй с закрытыми глазами. Губы Паулы обрушились на его рот тяжелым тропическим дождем. Он постучал по полу. Паула сверкнула на него свирепым индейским взглядом и невозмутимо продолжила упражнение. Макс почувствовал ее язык у себя во рту, острый, грубый и, к счастью, относительно сухой. Он хотел думать о Катрин, но ему было стыдно. Ему вспомнилась стонущая Натали в своем влажно-ликующем любовном экстазе. А за ней его уже подстерегала жирная Сиси. Выскочив вперед, она стиснула его щеки пальцами-сосисками и вдохнула ему в нос свой уникальный фирменный аромат «Первый поцелуй». Макс трижды стукнул по полу.

— Пять секунд, — сообщила Паула, заплечных дел мастерица. — Нет, это не результат!

Упражнение второе: поцелуй с открытыми глазами. Начало его было многообещающим. Огромные зрачки Паулы светились, как капли росы среди зеленого мха. Ее лицо, напряженно-просветленное, напоминало лицо помешанной на спорте южноамериканской преподавательницы физкультуры, отдающейся своему любимому ученику, неумелому и неопытному европейцу. Макс почувствовал, как в нижней части его туловища просыпаются некие силы. Но тут он вспомнил про Самуэля, ее друга. Что бы он, интересно, сделал, если бы застал их за этим занятием? Что было бы, если бы он сейчас вошел в комнату? От этой мысли его желудок устремился вверх, и он в ту же секунду увидел свиной пятак жирной Сиси. Она провела языком по верхней губе и пожелала ему приятного аппетита. Макс постучал по полу.

— Одиннадцать секунд, — подытожила Паула. — Значит, с открытыми глазами тебе целоваться легче, чем с закрытыми, мой милый.

— Это с тобой! — уточнил Макс, решив, что она заслужила комплимент, и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.

— А сейчас переходим к самому приятному упражнению! — объявила Паула. — Теперь ты можешь помогать себе руками.

Макс улыбнулся, изображая радость предвкушения.

— Но только до сих пор, — прибавила она и жестом исполнительницы танца живота коснулась рукой пупа.

На этот раз Макс добился внушительного результата: двадцать секунд. Столько времени ему понадобилось на решение вопроса, как воспользоваться руками, чтобы не оскорбить красоту Паулы, не разрушить дружбу, не злоупотребить свободой, предоставленной ему в рамках учебно-экзаменационного мероприятия, ради своих корыстных, развратных интересов и избежать чувства, что он вместе с ней предает Самуэля. Мысли о Катрин оказались недостижимой целью. Она ждала где-то за пределами Солнечной системы. И наверное, уже даже не его, а кого-нибудь другого.

Конечно же, ему хотелось положить руки Пауле на грудь и держать их там как можно дольше. А кому на его месте не захотелось бы этого? Он, по-видимому, был единственным совершеннолетним мужчиной западного мира, который получил право трогать ее груди и не реализовал его. А между тем это было не так-то просто, найти в верхней части ее тела место, совершенно изолированное от бюста и никак не связанное с ним тематически. Макс понимал, что упускает шанс века. Но он, в конце концов, пришел сюда не для забавы.

Во время подобных рефлексий, сопровождаемых учащенным пульсом, секунды летели со скоростью света, и Макс совершенно забыл о двух языках, в спортивно-боевом задоре сцепившихся друг с другом. Ему наконец удалось отыскать место для своих рук. На спине, вблизи лопаток, на уровне груди, имелись упруго-эластичные мышечные утолщения, которые он мог массировать с чистой совестью.

Но теперь, когда наступил относительный чувственный покой, жирная Сиси вновь проникла в его сознание и послала ему воздушный поцелуй со вкусом рыбьего жира. Макс трижды стукнул в пол. Паула была разочарована. Она ожидала полного успеха.

Теперь ему никуда было не деться от упражнения четвертого: поцелуй при одновременном визуальном контакте с изображением Лизбет Виллингер во весь рост. Ему потребовалось всего семь секунд, чтобы перенестись от миловидной Лизбет к ее жирному прототипу. После этого он вынужден был энергично постучать по полу и попросить продолжительного перерыва при открытых окнах.

Упражнение пять: поцелуй при одновременном визуальном контакте с увеличенным фрагментом Лизбет Виллингер. То есть ему надлежало во время поцелуя смотреть мимо повернутого в сторону лица Паулы прямо на губы Сиси на стене. Через сорок секунд Паула сама прервала упражнение.

— Что с тобой? Ты что, излечился? — спросила она.

Как ни странно, рот Сиси, от которого видны были практически только зубы, действовал на Макса успокаивающе. Вид этих белых здоровых зубов лишил детскую психологическую травму ее гнилого вкуса. Макс чувствовал себя целующимся марафонцем. Его взгляд описал уже с дюжину кругов вокруг губ Сиси, причем без всякого риска поскользнуться и сорваться в страшный омут. Первые круги еще стоили некоторых усилий. Но с каждой секундой Макс чувствовал себя на этой окологубной орбите все уверенней и легче. В конце концов его полет перешел в автоматический режим. При этом он ощущал приятное головокружение и, уподобившись космическому спутнику с дистанционным управлением, совершал все новые и новые витки.

В то же время он успел уже привыкнуть к языку Паулы. Тем более что он не пытался внедриться дальше заднего нёба. Ощущение его влажности постепенно утратило свою опасную остроту. Макс вдруг мысленно перенесся назад, к тому испытанию мужества, устроенному «Кровожадными пиратами». Он услышал их крики: «Браво, Макс, король поцелуев! Макс, крутой чувак! Давай-давай, Макс, лови кайф!» — и, приготовившись к мощным натискам тошноты, с ужасом подумал, что Паула, увлеченная поцелуем, может не услышать его стука. Но ничего не происходило, желудок находился в состоянии покоя. Его глаза продолжали свой полет вокруг губ Сиси. Макс почувствовал в себе способность выдержать испытания любой степени сложности. Он готов был целоваться еще хоть час.

— Поздравляю, — сказала Паула и потрепала его по плечу.

— Спасибо… — прошептал Макс в изнеможении.

— Как говорится, получи и распишись. — Паула выпрямилась.

— Что «получи»?

— Решение твоей проблемы. Тебе нужна фотография ее губ. С этого дня ты должен постоянно носить ее с собой. И чтобы пользовался ей при каждом поцелуе, понял? — Паула опять превратилась в строгую аптекаршу.

— Может, это была случайность? Единичный успех? — с сомнением спросил Макс.

— Это тебе придется выяснить на опыте, мой милый, — сказала Паула, подошла к письменному (медитативному) столу и вернулась со стопкой фотографий — Лизбет во всех ракурсах и масштабах, в том числе три превосходных снимка губ.

— Паула…

— Знаю, знаю, — перебила она его. — Я проявила чудеса самопожертвования и великодушия.

— Даже не знаю, как тебя отблагодарить. Что я могу тебе за это предложить?

— Поцелуй… Но необязательно сегодня.

Двадцать первое декабря

В волосатой дратхааровской груди Курта жили две души: одна знакомая и одна неведомая. Одна спала. Другая только что проснулась рядом с Катрин. Что произошло? Долгое время не происходило ничего. В клинике доктора Харлиха до полудня — душа номер один. В сцене с доктором Харлихом («Что это тут такое на полу?» — «Ничего особенного, просто ковер». — «Это слишком толстый ковер, прекрасная фройляйн. Наши клиенты спотыкаются о него». — «Хорошо, я сегодня же его заменю».) — душа номер один.

Во время вечерней прогулки в парке Эстерхази — душа номер один. (Катрин уже была близка к тому, чтобы позвонить в собачью Армию спасения и сообщить, что в парке Эстерхази под таким-то кустом лежит чья-то — а может, и бродячая — собака со смерзшимися усами, которая явно нуждается в помощи. Но потом все же заставила себя оттащить этого несносного пса к себе домой.) Дома, в рамках программы вечернего досуга (Help TV,[23] Дорис Дёрри,[24] миланская мода, «Курт рассказывает постельную историю», Дебюсси, Интернет и телефон), — душа номер один. «„Вильдбойшель“?» — «Спасибо, чуть позже» — душа номер один. «Как насчет ночного сна?» — «С удовольствием! Сию минуту!» — душа номер один.

Когда Катрин засыпала, он лежал рядом с ней на столетнем красном спальном мешке, созревшем для роли собачьей подстилки, покрытом романтической коркой грязи и другими следами путешествий по железной дороге и автостопом, и нежил свою душу номер один. Когда она проснулась, он стоял рядом с другого бока, терся носом о ее подбородок, пыхтел, как три ездовые собаки после дневного перехода, и рассказывал ей историю о немецком дратхааре, о котором некому было позаботиться, и поэтому он вынужден был начать переработку деревянной мебели на зубочистки. Свой рассказ он иллюстрировал то ржанием «говорящего» сэндвича, то таким разухабистым лаем, как будто хотел за две минуты выразить все, что накопилось в его голове за целую неделю. Это однозначно была душа номер два, дремавшая до поры, как вулкан, и теперь громогласно напомнившая о своем существовании.

Момент для активации души номер два Курт выбрал далеко не самый благоприятный — за считаные минуты до прибытия Шульмайстер-Хофмайстеров, визит которых был обусловлен изменением в программе празднования Рождества и дня рождения Катрин. За совместным семейным завтраком Катрин собиралась покончить с многолетней перманентной озабоченностью родителей по поводу ее неустроенности. Она решила по случаю своего предстоящего тридцатилетнего юбилея сообщить им, что у нее все в порядке, что она счастлива, что за спиной у нее благополучное детство и не самая серая юность. Что она очень недурно чувствует себя в своей милой холостяцкой квартире с теплой, уютной кроватью, которую ей не надо ни с кем делить. Что ее лесбийские устремления исчерпываются тем, что на тонущем «Титанике» она предпочла бы погибнуть в объятиях Кейт Уинслет, а не в объятиях Леонардо ди Каприо. Что с мужчинами в ее жизни дело обстоит следующим образом: они ее вполне устраивают, но только не у нее дома и только на ограниченный срок. Если кто-то зависнет на дольше — хорошо. Если не зависнет никто — еще лучше.

Да, а еще она намерена была сообщить им, что у нее уже есть мужчина, некий Макс, который кажется ей довольно занятным типом и в которого она, нельзя не признать (тем более что мать уже в курсе), даже немного влюблена. Возможно, в ближайшие месяцы — может, уже летом — выяснится, не является ли он одним из тех, с которыми она в принципе могла бы представить себе, что при определенных условиях… и т. д. И конечно же, они вскоре обязательно познакомятся с ним, например, на следующее Рождество. А поэтому: счастливого Рождества в нынешнем году!

Кстати, о Рождестве и чтобы уж расставить все точки над «i»: этот сочельник она намерена провести с Куртом. А кто такой Курт, она им быстро и очень наглядно продемонстрирует. Она подведет их к кровати, а на ней будет лежать он — воплощение души номер один. Она приложит палец к губам и скажет: «Ччччч!» Отец с полуоборота (Курта) поймет, что собаки — тоже Божьи твари, простит их и постепенно излечится от своей психологической травмы, полученной при продаже агрегатов для сушки белья. А мать, скорее всего, попросит носовой платок. У нее появится чувство, что она только что стала бабушкой. Это будет настоящее рождественское чудо, и родители вернутся домой в полном восторге.

Однако Курт упорно не желал дезактивировать душу номер два и свирепо облаивал окопавшийся под кухонным столом «говорящий» сэндвич, когда родители заявили о своем прибытии звонком в дверь. Причем они явились втроем. Они захватили с собой Аурелиуса.



Макс, как и было условлено, пришел в обед, чтобы забрать Курта. В заднем кармане джинсов у него лежало фото Лизбет Виллингер. На всякий случай. Он собирался, обняв Катрин, вынуть его левой рукой и расположить у нее за плечом таким образом, чтобы поверх ее головы смотреть на губы Сиси и описывать глазами круги на окологубной орбите. Если Катрин случайно перехватит его устремленный вверх взгляд, она вряд ли заподозрит неладное, потому что истолкует этот взгляд как беззвучный ликующий вопль: «Боже, как хорошо! Слава Всевышнему!» А когда поцелуй будет закончен, он прижмет ее голову к груди и незаметно спрячет фото. Гораздо сложнее дело обстояло с поцелуем в положении лежа. Но об этом пока еще рано было думать.

Еще в подъезде он услышал бешеный лай, источником которого мог быть только Курт. Ему вторил немощным эхом хор возбужденных человеческих голосов. Это было похоже на экстренное собрание жильцов по поводу стихийного бедствия в виде сорвавшегося с цепи немецкого дратхаара. Макс нажал на кнопку звонка, и, когда дверь открылась, внутренний голос убедительно намекнул ему, что адрес он не перепутал, но время визита выбрал не самое удачное. Через несколько минут эта дверь еще раз открылась и закрылась, выпустив на лестничную площадку Макса уже в обществе Курта, который был обмотан шарфом, обеспечивавшим относительную звукоизоляцию и придававшим ему сходство с древними мумиями. Оба, не сговариваясь, дружно обратились в бегство, стараясь, чтобы их след простыл как можно скорее.

Макс даже не пытался втиснуть свои впечатления в русло некоего более или менее законченного сюжета. Ему вполне достаточно было отдельных «моментальных снимков» отчасти знакомых, отчасти незнакомых лиц. Например, этот уже однажды встречавшийся на его пути Хуго Босс Младший, который явно принадлежал к числу домочадцев. Его лимонно-кислый взгляд выражал признание в банкротстве. На руке его висел, как свежий труп, светло-серый пиджак, который выглядел как после земляных работ в парке Эстерхази и источал специфический запах Курта.

Рядом с ним, в позе утешителя — мамаша Босс, дама не первой свежести, олицетворение нечеловеческой скорби, в глазах которой Макс успел прочесть: «Я упрячу вас за решетку!» А на заднем плане — трагический мужской персонаж с жиденькими седыми усиками. Этот человек, вероятно, и был главной жертвой разыгравшейся драмы.

И наконец, Катрин. Она улыбалась, как человек, который только что услышал смешной анекдот, но вынужден сдерживать смех, боясь нарушить приличия. Она была красива. Слишком красива, чтобы кто-то мог заставить ее признаться в том, что с Куртом были проблемы и в результате этих проблем пострадали присутствующие или уже покинувшие сцену персонажи. Макса она ни в чем не винила.

— Он вдруг проснулся, — шепнула она ему на ухо и, подняв плечи, изобразила руками лепестки распустившегося тюльпана. — А потом он лизнул его в шею… — Она кивнула в сторону Хуго Босса. — А тот уронил свой пиджак… — Она улыбнулась. — И Курт немного поиграл с ним. — Теперь ей уже пришлось прилагать серьезные усилия, чтобы не смеяться слишком громко. — Он изображал в нем бег в мешке!.. — Тут ей уже не помогли никакие усилия, и она громко расхохоталась. Лимонная кислота во взгляде Хуго Босса перешла в грейпфрутовую. — А это мои родители. Познакомьтесь…

Но до знакомства дело не дошло, потому что вмешался Курт, заявив о себе и о своей душе номер два оглушительным лаем. При этом он с головокружительной скоростью носился вокруг своих новых любимцев, прыгал им на грудь и на плечи, радостно лизал их стрижки и шестимесячные завивки, вновь отпрыгивал от них, бросался за своим «говорящим» сэндвичем, разбрызгивая по сторонам обильные слюни, и…

— Я думаю, нам сейчас лучше уйти, — сказал Макс, не желая показаться невежей.

Катрин улыбнулась и послала ему сквозь приоткрытую дверь беззвучный поцелуй.

Двадцать второе декабря

Они собирались вместе провести день, то вдвоем, то втроем (с Куртом). Не исключено, что они провели бы вместе и ночь. И следующий день. И может быть, еще одну ночь. Катрин было все равно, как называлось то, что между ними начиналось. Вероятно, любовное приключение. О меньшем она уже думать не могла. А думать о большем было глупо. Макс ведь через два дня должен был уехать. Курт, правда, оставался с ней (и она была этому рада, она любила Курта, он на глазах ее родителей изображал бег в мешке с помощью пиджака Аурелиуса!). Но ничего однозначно предсказуемого за этим последовать не могло.

Тем более что после Рождества все обычно выглядит уже совсем по-другому. Но как бы это «все» ни выглядело, для Катрин оно почти всегда означало изменение к лучшему. («Лучше так, чем…») Так что нужно только продержаться эти два дня, думала она. И «любовное приключение» было как раз блестящей прелюдией к построждественским переменам. А потом ей останется собака и воспоминание. Вот в таком трезвом ключе она — при желании — могла рассматривать происходящие события. А желание было. Только вот чувствовать в таком трезвом ключе она, к сожалению, не могла. Но хотела научиться. Может, ей удастся это за рождественские праздники?



Все вышло иначе. После обеда они расстались. Она, правда, любила его, но он оказался извращенцем. Одним из тех на первый взгляд нормальных, ласковых, чувствительных мужчин, которые потом в один прекрасный день подстерегают тебя в ванной с ножом в руке — плачут и говорят, что должны сделать это для своей матери, и в конце концов наносят тебе множественные ножевые ранения.

Она застукала его с фотографией, которую он, целуясь с ней, держал у нее за спиной. На фотографии были женские губы. По-видимому, его бывшей подружки. (Если, конечно, это не губы его матери!) Это же ненормально! Или нормально?.. Она благодарила Бога… нет, не Бога, а свое собственное физическое самообладание за то, что еще не успела раздеться догола.

Они уже лежали на оранжево-красном замшевом диване, завалившись на него во время поцелуя. Макс целовался из рук вон плохо, как гимназист, в первый раз ощутивший у себя во рту чужой язык. Но это ее ничуть не смущало. Она чувствовала его вожделение, которое он выражал открыто и уверенно. Это захватило ее. Это свалило ее с ног. Он хотел обладать ею. И она уже готова была отдаться ему. Такого желания она не испытывала уже много лет. Испытывала ли она вообще когда-нибудь такое желание? «Обладать», «отдаться» — уже одно только звучание этих слов лишало рассудка! Но до этого не дошло.

Его рука за спиной оказалась прижатой к дивану. Катрин повернула его на бок, чтобы освободить его руку. Он сопротивлялся. Он не хотел высвобождать руку. Это было странно. Это не имело никакого рационального объяснения с точки зрения секса. Ведь руки в такой ситуации были нужны. Или не нужны?

Ей показалось, что он от нее что-то скрывает. Что в руке у него что-то спрятано. И она не ошиблась. Это была фотография. Она взяла ее в руку — губы… Тьфу! Нет, она не смогла его спросить, зачем это фото, для какой цели оно ему понадобилось. Она боялась объяснений, боялась услышать какое-нибудь признание извращенца, а еще больше — какую-нибудь жалкую отговорку, боялась внезапного столкновения с какой-нибудь трусливой пошлостью.

— Это совсем не то, что ты думаешь, — прошептал он.

Но она не думала вообще. Он прятал в руке фото с какими-то губами. Так что думать тут было нечего. Это явно была какая-то патология.

Застегивая блузку, она чувствовала себя униженной. В то же время она чувствовала, что не может просто так отказаться от этого мужчины, который сидел на диване с видом нашкодившего школьника. Она поймала себя на том, что ищет чего-то, что хоть как-то облегчило бы ей неизбежный разрыв — какую-нибудь часть его, некое связующее звено, некий стыковочный модуль. Ей не пришлось долго искать. «Модуль» лежал под креслом и спал. Катрин не стала спрашивать ни того ни другого.

— Пошли, Курт! — приказала она.

Курт помедлил с выполнением приказа только потому, что еще не успел проснуться. Но сразу же после пробуждения он безоговорочно последовал за ней.

— Я думаю, так будет лучше, — сказала она Максу на прощание.

Из ее слов не явствовало, что именно «будет лучше». Она и сама этого не знала. Но она видела много фильмов, которые заканчивались подобными горестными сценами. Она всегда восхищалась мужеством людей, которые в таких отстойно-обломных финальных сценах были в состоянии произнести: «Я думаю, так будет лучше». Она гордилась собой, гордилась тем, что покинула квартиру с чувством собственного достоинства (и с собакой). Гордость улетучилась уже у двери подъезда. А на улице перешла в ледяную слякоть.



Макс не испытывал печали. Он просто подумал: «Жаль». Может, он даже произнес это вслух. Краткое «жаль» в сочетании с растерянным пожиманием плеч. А потом прибавил: «Не повезло». Эти две реплики доказали ему, что при желании можно невозмутимо принимать любые удары судьбы, какими бы сокрушительными они ни казались. Конечно, он сейчас мог бы вонзить себе в брюхо штопор и вытащить наружу пару метров кишок. Это было бы, во всяком случае, не менее адекватной реакцией на случившееся, чем его «жаль» и «не повезло». Потому что если бы его несколько часов назад спросили, что для него в отношениях с Катрин было бы страшнее всего, он ответил бы: «Если бы она застукала меня во время поцелуя с фотографией». Именно это и случилось. Жаль. Не повезло.

Таков был финал истории. Макс сидел на диване и ждал, когда пройдут два дня, оставшихся до его отъезда. До начала путешествия, которое его уже не радовало. Ему уже не нужно было никакого подводного плавания. Ему вообще больше ничего было не нужно. Кроме одного: Катрин. Но ее он только что потерял. Жаль. Другие женщины его не интересовали. Не повезло. Значит, ему придется состариться в одиночестве, без всякой охоты к подводному плаванию и к чему бы то ни было вообще. Жаль. Не повезло. Он был слишком несчастен, чтобы жалеть себя.

У него теперь не было даже собаки. (Он уже никогда не отважится потребовать Курта назад.) Если бы он сейчас сказал себе, что ему не хватает Курта, он не поверил бы себе. Но это была правда.



Курт был циником. Он оставил дома свой «говорящий» сэндвич, а вместо него взял с собой фото с губами. Наверное, на память о своем извращенце хозяине, подумала Катрин. Фото было измято до неузнаваемости и торчало из пасти, осеняемое густыми усами. Курт перекатывал его, как сигарету, из одного угла пасти в другой. Это придавало его морде почти портретное сходство со среднестатистическим американским игроком в бейсбол, жующим жевательную резинку, и оправдывало дебильное выражение его прищуренных глаз. К тому же это была игра, в которую можно было играть в полусне. После своих утренних приступов гиперактивности Курт вернулся в прежнее состояние, то есть активировал свою душу номер один. «У него тоже проблемы с психикой, — подумала Катрин. — Неудивительно — при таком хозяине».

Как себя чувствовала Катрин? Спасибо, плохо. Так плохо, что не смогла усидеть дома. Достаточно плохо, чтобы отправиться за последними рождественскими покупками. Курту пришлось тащиться вместе с ней. Он по-прежнему не расставался с перешедшим в его собственность фото «Женские губы». Катрин решила купить ему бейсболку, чтобы придать завершенность образу. Он примерил пять штук и остановил свой выбор на последней. Во всяком случае, он не сбросил ее. Это была черная бейсболка с ядовито-зеленой надписью «Hells Bells».[25] Может, Курт был любитель тяжелого рока, а может, ему просто надоело примерять кепки.

Матери она купила розовую ночную сорочку. У нее, правда, уже было две розовые ночные сорочки, но одна из них была слишком старомодно-розовой, другая слишком новомодно-розовой. А эта представляла собой как раз розовую середину. Кроме того, ночных сорочек не бывает слишком много, подумала Катрин. Она уже предвкушала удовольствие услышать это из уст отца.

Отцу она решила подарить настенные часы, специальные часы с кукушкой для воинствующих зоофобов. Продавщица крупнейшего в городе специализированного магазина выставила перед ней на прилавок три модели тикающих деревянных ящиков, из которых каждый час под звуки охотничьих рогов выскакивали вооруженные дробовиками егеря и палили из своих ружей (в три часа — три выстрела, в семь часов — семь выстрелов и т. д.). Изучая предложенный товар, Катрин вдруг заметила, что ей не хватает трех вещей: во-первых, охотничьего инстинкта для выбора часов, во-вторых, собачьего поводка в руке, в-третьих, самой собаки на поводке.

Поисковая операция, в которой принимал участие и весь персонал отдела настенных часов, была прекращена через полчаса. Курт чихнул и выдал свое местонахождение. Через приоткрытую дверь он проник на склад часовых изделий, в темное, обширное помещение, и сидел там как ни в чем не бывало в молитвенно-созерцательном оцепенении перед каким-то мрачным комодом. Его широко распахнутые глаза, прикованные к некоему стоявшему на комоде предмету, светились неподдельным восторгом. Катрин включила свет и увидела, что объектом его пристального внимания были настенные часы, которые показались ей знакомыми. Даже очень знакомыми. Это были греческие часы с кукушкой, в которых кукушку заменяла целая толпа античных героев. Точно такие же часы висели на стене у Макса. Курт их явно узнал. Таких выдающихся интеллектуальных навыков общения с предметами домашней обстановки Катрин от него не ожидала.

Когда участники поисковой экспедиции собрались вернуться в торговый зал, произошло нечто необычное: Курт отказался последовать за ними. Он упорно отстаивал свое право сидеть перед комодом и смотреть на часы. Эта ситуация отличалась от стандартной — когда он спал и потому не реагировал на уговоры или приказы начать движение. В стандартной ситуации его хотя бы можно было потащить за собой на поводке, как на аркане. На этот раз положение было безвыходное. Курт сидел как примороженный к полу. Он словно сложил воедино все свои телесные и ментальные силы и многократно умножил их — его было не сдвинуть с места ни на миллиметр.

Заведующая отделом уже в пятый раз постучала пальцем по настенным часам, активно намекая, что пора закрывать магазин. В подтверждение ее правоты из всех часов повыскакивали все кукушки и охотники. Первые семь раз прокуковали, вторые устроили свой дурацкий салют из семи выстрелов. Античные герои на складе тоже не заставили себя ждать. Курт неподвижно сидел перед комодом, слегка наклонив голову влево и зафиксировав ее в этом положении. Его крупные, весело искрящиеся стекляшки кофейного цвета казались еще больше, зрачки увеличились вдвое. Курт превратился в колонну оригинальной, собачьей формы, в классический памятник собаке-попрошайке.

Античные герои запиликали какую-то греческую мелодию и забили в барабаны. Курт, казалось, ждал именно этой церемонии. Он приветствовал героев едва слышным литургическим повизгиванием и едва заметным вращением головы. Потом благоговейно задрал морду к своим собачьим небесам. Если бы не анархистская кепка на его голове, его можно было бы принять за набожную собаку.

Фигурки античных героев закончили музыкальную программу и вернулись в свои домики. Курт оказал им последнюю почесть, поклонившись, как английский мажордом. Потом оторвал взгляд от часов, отряхнулся, расслабил мышцы и потянулся. Он только теперь заметил, что Катрин стоит рядом и наблюдает за ним, и ему стало неловко. Чтобы скрыть смущение, он зевнул и сделал вид, как будто ничего не произошло. После этого он безропотно позволил выволочь себя из магазина и, вспомнив о фотоснимке губ Лизбет Виллингер, опять принялся за свою жвачку. Его рокерская бейсболка подпрыгивала в такт движениям челюстей.

Катрин усиленно пыталась расшифровать странное поведение Курта. Про часы для отца она совершенно забыла.



В парке Эстерхази ее встретила тоска по Максу. Она развернулась и пошла обратно. Но тоска не отставала. Зато Курт остановился как вкопанный. У него был иммунитет от тоски. (Но не от унылых рождественских марш-бросков по пересеченной местности.) Катрин сделала пять кругов быстрым шагом, чтобы обогнать свои мысли и стряхнуть с себя чувства посредством центробежных сил. Это не дало нужного эффекта. Парк Эстерхази был просто пропитан тоской по Максу. Она выползала изо всех закоулков, подстерегала под каждым кустом, сыпалась с голых деревьев. Если Катрин останавливалась, она терпеливо ждала, если Катрин бросалась бежать от нее, она быстро настигала ее. В конце концов они подобрали Курта и втроем пошли к Катрин домой — Катрин, собака и тоска по Максу.



Когда Курт уснул достаточно крепко, Катрин вытащила из его пасти фотокомок, вымыла под душем, высушила, разгладила и принялась изучать его, чтобы заглушить вызванную им боль извлеченной из него информацией. Через час она убедилась: запечатленные на фото губы не содержали никакой информации. Макс был просто болен, но она любила его. Последней порцией пищи для ее тщеславия в этот день стала попытка разорвать фото на такие крохотные клочки, чтобы от болезненной извращенности его владельца не осталось и следа. Четвертовав фото, она вдруг заметила на обратной стороне бледную надпись. Первое слово начиналась с «Л». Это, скорее всего, было имя, но реконструировать его уже не представлялось возможным. Второе слово сохранилось полностью: «Виллингер».

Листая телефонную книгу, Катрин поймала себя на том, что намерена докопаться до корней этого губного извращенчества, и порадовалась своей неустрашимости. У двух носительниц фамилии Виллингер, обнаруженных в городе, имена начинались с «Л»: Леопольдина и Лизбет. По первому номеру ответил некий господин Хуго. В ходе краткой беседы выяснилось, что Леопольдина упала и повредила ногу, а в ее возрасте (74 года) это не сулит ничего хорошего; что на Рождество приедут дети и внуки и что во всей семье никого с именем Макс нет. А кто она, собственно, такая и по какому поводу звонит?

Вторая Виллингер, Лизбет, сама взяла трубку. У нее был молодой и живой голос. Она оказалась замужней женщиной, ее муж как раз отправился с детьми в двухнедельный отпуск. Нет, ее мужа звали не Макс, а Губерт.

— Вы тоже из лотерейного бизнеса? — спросила фрау Виллингер.

— Нет… э-э-э… Я провожу опрос, — ответила Катрин.

— А на какую тему? — полюбопытствовала фрау Виллингер.

— Как наши женщины проводят Рождество, — сообщила Катрин.

Сама бы она, услышав такой ответ, в ту же секунду повесила трубку, даже не попрощавшись.

— У меня есть несколько подруг, которые тоже отправили своих мужей с детьми на каникулы и рады хоть немного перевести дух, так что мы все подумали… может, нам всем…

— Ясно. Значит, с подругами, — сократила Катрин ее разъяснения. — Спасибо.

Нет, она не могла быть той женщиной, чьи губы понадобились психически больному Максу для здорового совокупления с другой. Когда Катрин уже готова была положить трубку, фрау Виллингер спросила:

— И вам не нужна моя фотография?

— А зачем она могла мне понадобиться? — удивилась Катрин и вдруг почувствовала два легких удара током в виски.

Фрау Виллингер рассказала, как несколько дней назад при весьма странных обстоятельствах отправила свое фото в одну из лотерейных компаний. Теперь она ждала рекламного подарка.

— А вы, случайно, ничего об этом не знаете? — спросила она. (Может быть, ей следовало разъяснить разницу между лотерейным бизнесом и исследованием общественного мнения?)

— Нет, но мы можем это выяснить, — ответила Катрин и попросила назвать ей фамилию, адрес и телефон контактного лица.

Несмотря на поздний час, мистическая представительница лотерейного бизнеса по имени Паула Штайн все еще была на службе. Во всяком случае, она ответила на звонок.

— Это компания по продаже лотерейных билетов? — спросила Катрин.

— Нет, это Паула Штайн, — ответила дама, но тут же, спохватившись, прибавила: — Вернее, да, в некотором смысле. Вы ведь фрау Виллингер?

— Нет, я не фрау Виллингер, — сказала Катрин. — Но раз уж мы о ней заговорили — нет ли у вас, случайно, ее фотографии?

— Простите, не поняла?.. — произнесла дама странным голосом.

— Может быть, хотя бы фотографии ее губ?..

Дама на другом конце провода молчала. Нельзя не признать, вопрос был не из тех, на которые можно с уверенностью ожидать ответа. Катрин была взволнована. Возможно, она стояла на пороге сенсационного открытия, громкого разоблачения международного преступного сообщества в виде синдиката, картеля или, на худой конец, секты, а может, кровавой мафии, нелегально торгующей фотографиями женских губ, отмывающей деньги или занимающейся контрабандой в особо крупных размерах. Крестная мать — Паула Штайн. Крестный отец — Макс. Крестная собака — Курт… (Который в этот момент спал.)

— Вы знаете Макса? — спросила Катрин гробовую тишину телефонной линии.

— Если мы имеем в виду одного и того же Макса, то я его знаю, — призналась дама и в свою очередь спросила: — Вы Катрин?

— Да… — ответила Катрин, обеими руками крепко держась за трубку.

— Я думаю, нам с вами нужно поговорить, — сказала дама.

Двадцать третье декабря

Этого воскресенья Макс не ждал. Они повстречались в постели. Воскресенье не оповестило его о своем приходе ни светом, ни звуками, ни запахами. Оно тихо, не неся в себе никакой информации, прокралось в спальню и каким-то подозрительным образом умудрилось настолько незаметно обставить свое присутствие, что Максу не оставалось ничего другого, как проснуться. Воскресенье отреагировало на его пробуждение подчеркнуто равнодушно, то есть никак. И они какое-то время провели в постели, делая вид, что не замечают друг друга.

Макс принял спонтанное решение опять уснуть. Единственное, что для этого требовалось, это не думать ни о чем, что могло бы удержать его в состоянии бодрствования. Ни о Курте, который не лежал и не спал под своим креслом. Ни о Рождестве, которому совсем необязательно было подступать так близко, чтобы вызвать у Макса чувство, что это воскресенье прекрасно обойдется и без него. Ни об отпуске, который вряд ли стоил таких хлопот (укладывание чемоданов, поездка в аэропорт, взлет, посадка, обливание потом, распаковывание чемоданов, растирание кремом от загара, обливание потом, охлаждение, обливание потом, укладывание чемоданов, взлет, посадка, холод). Ни о… нет, ради бога, только не о губах Сиси! До какого идиотизма он позволил себе дойти под влиянием этой сумасшедшей целительницы Паулы!

Ни о Катрин! О ней ему сейчас ни в коем случае нельзя было думать. Он лежал на спине. Она лежала рядом, исчезала, опять оказывалась рядом. Она, как катапульта, метала в него укоризненные взгляды и постукивала правым уголком правого мизинца по фото. Нет, не думать об этом! Она легла на него, она возбудила его. Нет! Он чувствовал каждую точку соприкосновения с ней. Она слилась с ним. Нет! Она подняла голову. Кончики ее волос касались его лба, осыпая его электрическими искрами. Ее миндалевидные глаза были широко раскрыты. (У нее ведь, кажется, миндалевидные глаза?) Из них на него вдруг обрушился звездопад. Бывают взгляды, из которых сразу же явствует, что за ними последует. Нет! Она поцеловала его. Он не сопротивлялся. Он открыл глаза, наслаждаясь этим поцелуем. Она целовала его… — нет, только не это! — губами Сиси.

Остатки сна как ветром сдуло. Это было воскресенье, последний день перед его отъездом. Он стремительно поднялся. Ему нужно было срочно все объяснить Катрин.



Курт положил язык на подбородок Катрин и провел им по всему лицу снизу вверх до самых волос. Она хотя и ответила на это истерическим воплем: «Ффффу! Курт! Пошел вон, свинья!..», но зато наконец приняла к сведению его присутствие и признала необходимость как-то с ним взаимодействовать. Он уже некоторое время стоял у ее кровати, щекотал ей щеки своими дратхааровскими проволочными усами и массировал лапами плечи. Свои действия он сопровождал какими-то евнухоидными распевами сибирских койотов. Но это ему не помогло. Очевидно, во сне люди вообще ничему не удивляются. Только с помощью мокрого языка ему удалось изменить ситуацию в свою пользу. Катрин, в состоянии крайней бодрости и свежести, вскочила и помчалась под душ.

Это было ее третье утро под одной крышей с совершенно неузнаваемым Куртом. После каждой ночи, проведенной у Катрин, он вел себя так, как будто его подменили. Он, закоренелый, отпетый соня, становился… — интересно, как образуется (и образуется ли вообще?) сравнительная или превосходная степень от «бодрствующий»? Он не давал Катрин ни секунды времени на обдумывание вопроса, почему он такой, каким вдруг становился. Он немедленно составлял программу дальнейших мероприятий на ближайшие несколько часов, и Катрин была задействована в этой программе на все сто процентов.

На этот раз они начали с игры. Пересадка комнатных растений. Ревизия содержимого кухонных столов и ящиков (Курт) и возвращение его на прежнее место (Катрин). Прыжки через диваны и кресла, коварно цепляющиеся за когти своими покрывалами и накидками (Курт). Попытки силой воспрепятствовать этим прыжкам (Катрин). Размещение кепки с надписью «Hells Bells» под ящиком с последующим забыванием ее местонахождения, поисками, обнаружением, рычанием и ожиданием, что кепка сама добровольно покинет убежище. В виду отказа кепки добровольно сдаться в руки владельца — повышение уровня громкости рычания. Ожидание, когда у Катрин сдадут нервы и она сама достанет кепку из-под ящика. Это была хорошая игра, в нее они играли подолгу. Потом переходили к следующему аттракциону: «Уважаемые соседи, не подскажете, как мне следует лаять, чтобы добиться от вас угрозы вызвать полицию?» Эту игру Катрин быстро прекращала, и они в конце концов перемещались в парк Эстерхази. Там Курт сначала сметал со своего пути несколько тормозных собак, опрокидывал несколько зазевавшихся детей, орошал и удобрял несколько скамеек и только тогда мог наконец позволить себе полноценный моцион.



После обеда фрау Штайн была у Катрин с визитом. Ближе к вечеру Катрин с ней подружилась. Вечером та откланялась. Это была самая продолжительная, самая чудесная и интенсивная встреча Катрин с Максом. Она решила продлить ее. Она позвонила ему и сказала, что они с Куртом сейчас к нему придут. Макс, судя по всему, не понял, кто такой Курт. Он был даже не в состоянии сказать «да». Ему и не надо было ничего говорить. Катрин была с ним счастлива. Теперь ничего (или почти ничего) плохого уже не могло произойти.



Они пришли незадолго до полуночи. Курта было не узнать. Он все еще находился в состоянии повышенной активности. Правда, теперь это однозначно была собака Катрин, потому что Курт терся о ее ноги, нетерпеливо перебирал задними лапами в ожидании ее реакций, пожеланий или даже приказов. Правда, он несколько раз вежливо покосился в сторону Макса; он, похоже, был рад вновь с близкого расстояния увидеть старину Макса, к тому же в более-менее сносном расположении духа, несмотря на поздний час.

Макс приготовил чай и кофе, охладил шампанское и пиво, открыл две бутылки красного вина, приготовил коньяк и ликер. Квартира была буквально затоплена минеральной водой, яблочным и апельсиновым соком. Повсюду стояли бокалы и стаканы. На всех широких и узких горизонтальных поверхностях подстерегало печенье. Все лампы в квартире были включены, все свечи зажжены. Он приспустил жалюзи и задернул каждую вторую занавеску. Он включил фортепьянный концерт Моцарта, известный, но не слишком знаменитый, — сама ненавязчивость. Музыка звучала с такой громкостью, при которой могла бы звучать неделю и никто бы этого не заметил, а стоило ее выключить, как ее отсутствие сразу бросилось бы в глаза.

Квартиру отличала та идеальная мера гостеприимства, когда сделаны все приготовления к прибытию кого-либо или наступлению чего-либо, которые можно сделать, не зная, кто именно прибудет и насколько или что именно наступит и сколько продлится — (на) минуту, (на) ночь, (на) всю жизнь.

Визит Катрин длился уже больше минуты. Она поцеловала Макса в шею, сунула голову ему под подбородок, повернув ее набок, и зафиксировала ее в таком положении. Он сказал:

— Катрин, я хочу тебе кое-что объяснить.

Она, не глядя, ощупью нашла рукой его губы и приложила к ним два или три пальца. Так они стояли до тех пор, пока Курту не стало скучно и он не начал принимать меры, направленные на борьбу с этой скукой. Им пришлось разъяснять ему, что день кончился. Они задули все свечи, погасили все лампы, выключили Моцарта и отправились спать. До полуночи больше не было сказано ни слова. И все произошло без единого поцелуя в губы.

Двадцать четвертое декабря

Это была одна из тех ночей, когда человек не испытывает никакой потребности знать, который час. Но, судя по всему, около четырех утра Макс уснул. Голова Катрин у него на груди мерно поднималась и опускалась. Легкие, едва ощутимые раскаты далекого грома под головой приятно щекотали слух. Поверх этих звуков реял чистый бриз, похожий на размеренный шум прибоя. Хорошо, что Макс не храпел. Но даже если бы он храпел, это тоже не могло бы стать поводом для разрыва. Поводов для разрыва больше вообще не существовало.

Катрин, кстати, только что исполнилось тридцать лет, если это кого-то интересовало. Это был, кажется, первый ее день рождения, когда она радовалась тому, что он наступил, а не ждала вечера, чтобы порадоваться тому, что он наконец закончился. «Радовалась» — было, собственно говоря, бессовестной клеветой, жалкой пародией на ЧП вселенского масштаба, произошедшее в ее душе. Она испытывала такой душевный подъем, что могла бы двигать горы. Да что там горы! Она могла бы даже купить елку, принести ее домой и украсить пряниками в форме ангелочков. Почему бы и нет? Счастливые клише не наблюдают.

Ее живая подушка, жесткая и волосатая, пахла Максом. Хорошо бы из этого запаха сделать духи, подумала она. «Макс» — замечательное название для духов. «Макс» — вообще замечательное имя. Она любила его. Макса. Нет, не надо делать из него никаких духов. Этот запах теперь принадлежит ей одной. Она лежала, обхватив его грудь руками и сцепив пальцы у него под спиной. Идеальная поза для заявления своих прав на кого- или что-либо, но далеко не идеальная для сна. Впрочем, Катрин вообще не нужна была поза для сна. Она вообще больше не хотела спать. Эта ночь была слишком дорога для нее, чтобы тратить ее на сон, ей было жаль расставаться с состоянием бодрствования, с сознанием счастья.

Настенные часы в гостиной пробили четыре. Это вызвало в ее мозгу короткую серию отдаленных мыслей: она совершенно забыла про часы для охотников-зоофобов, которые собиралась подарить отцу. Она вообще забыла про родителей, причем сделала это, скорее всего, в здравом уме и твердой памяти. Интересно, они все еще злятся на нее? Они уже усыновили Аурелиуса или еще только собираются? Приглашать их в гости или нет? Если приглашать, то почему бы не сегодня и не сюда? О’кей, сюда не стоит. Ради Макса! И тем более ради Курта! Кстати, где Курт? Почему он до сих пор не напомнил о себе? Он что, переехал? Или спит у соседей?

Катрин понадобилось минут десять, чтобы высвободить руки. У нее вдруг родилось подозрение века (по степени ее проницательности и остроты комбинаторного мышления), и она на цыпочках пошла за его подтверждением или опровержением. Она ощупью, вдоль стены добралась до самого отдаленного угла гостиной, где тиканье часов, усиливавшееся по мере приближения к ним, плавно перешло в греческие куранты. Там она оглянулась, и ее взгляд упал на… Вот это сюрприз!.. Нет, это Макс должен увидеть сам. Катрин была довольна собой. В течение нескольких часов для нее сами по себе решились две экзистенциальные загадки: загадка поцелуя и загадка сна.



— Катрин, я должен тебе объяснить эту историю с фотографией, — прошептал Макс на каком-то отрезке утреннего времени.

Это было одно из тех утр, когда человек не испытывает никакой потребности знать, который час.

— Когда у тебя вылет? — спросила Катрин.

Это для нее было гораздо важнее.

— Сколько у тебя еще есть времени? Когда тебе нужно уходить? — спросил Макс.

Это для него было гораздо важнее.

— У меня сегодня день рождения, — ответила Катрин.

— Серьезно? — удивился Макс.

— Тридцать, — коротко ответила Катрин.

— Ну и дела! Это надо отпраздновать! — заявил Макс. — Чего ты желаешь?

— Тебя.

— Но может, лучше что-нибудь такое, чего у тебя еще нет?

Они лежали друг в друге, как два кружка лука. Он был внешним кружком, она внутренним.

— У меня большие проблемы с поцелуями… — сказал Макс.

— Ничего страшного, — ответила Катрин. — Поцелуи — это такая скука! Всегда одно и то же.

— Я вылетаю только после того, как ты уйдешь.

— А когда я уйду?

— Когда хочешь.

— Значит, никогда.

— Значит, я никуда не вылетаю.

— Ты хочешь сказать…

— Отпуск — это такая скука! Всегда одно и то же.

Внутренний кружок лука выпростался из внешнего, перевернулся и вновь приник к нему. Теперь они лежали изнанка к изнанке и не замечали, как проходят часы.



Когда люди влюбляются, они совершают самые немыслимые глупости. Например, пропускают свой авиарейс на Мальдивы и вместо этого покупают рождественскую елку.

Это было их первое совместное приобретение, и они радовались ему, как желанному первенцу, рожденному по ускоренной программе. Выбирал елку Курт — те, которые он помечал, отпадали сами по себе. Осталась одна, датская ель. Курт, впрочем, вернулся в свое привычное состояние — состояние стабильного полусна. И Катрин даже знала почему.

Это двадцать четвертое декабря опять, как и всегда, было странным днем. Люди, которые целый год почти не раскрывали рта, вдруг начинали смеяться. Те, кто молчал, вдруг желали кому-то «веселого Рождества». Те, у кого, казалось, вообще нет рук, пожимали чьи-то ладони. Те, у кого не было глаз, подмигивали другим. Те, у кого не было ушей, жадно впитывали «Last Christmas»,[26] льющееся из репродукторов первого попавшегося универмага. Те, кто никогда не выходил из дома, боясь уличной толкотни и вони, стояли с просветленными лицами посреди праздничной сутолоки супермаркетов и универмагов, выуживали из огромных витрин со специфическим запахом филе трески и любили своих близких, которые отвечали им тем же.

Дома Макс установил елку и набросал на нее мишуры. Катрин тем временем звонила по телефону. Это были очень важные, срочные, секретные звонки. Похоже, она что-то затевала. Потом они сели на оранжево-красный кожаный диван. Потом сползли с дивана на паркетный пол. Потом переместились в спальню. Никто никого не целовал. Никто даже не заикался про поцелуи. Макса это обстоятельство немного смущало. Такого беспоцелуйно-бессловесного конца у этой истории, к сожалению, быть просто не могло.

На после обеда были приглашены Шульмайстер-Хофмайстеры. Это стало сюрпризом для всех участников рождественской ассамблеи (кроме Курта). Катрин спонтанно решила раз и навсегда осчастливить своих родителей. Максу импонировала идея хотя бы теоретически побывать в роли зятя. Для пущей достоверности и убедительности он испек именинно-рождественский грушевый пирог и украсил его тридцатью свечами. Курт лежал под своим креслом и спал. Они взяли его за четыре ноги и отнесли под елку, где он и продолжил свой сон, усилив декоративный эффект праздничного убранства гостиной.

Родители Катрин прибыли ровно в три. Хуго Босса Младшего с ними на этот раз не было. По-видимому, у него не нашлось подходящего пиджака. В ноздрях Эрнестины Шульмайстер застряла кисло-сладкая улыбка, когда она милостиво приняла протянутую ей руку Макса.

— Это мой новый друг, — перевела Катрин.