Неуютно.

Урсула с Билли прошли дальше и открыли каждый по двери. За правой дверью оказалась гардеробная, за левой — ванная комната первого этажа. Быстрая проверка показала, что оба помещения производят впечатление такой же безупречной чистоты и хорошей организованности, как и все остальное в жизни директора Грота. Оставшаяся часть первого этажа незамедлительно подтвердила это впечатление. Правая арка вела в небольшую, со вкусом обставленную гостиную. Напротив дивана и мягких кресел с прилагающимся к ним журнальным столиком стоял стеллаж, половину полок которого занимали книги, а половину — виниловые пластинки. Джаз и классика. В центре стеллажа располагался начисто лишенный пыли проигрыватель. Телевизор у Рагнара Грота отсутствовал, во всяком случае в гостиной.

Левая арка вывела их в сверкающую чистотой кухню. На стене на магнитной ленте аккуратно висели ножи. Возле мойки стояла кофеварка, на столе имелись солонка и перечница. Остальные поверхности были пустыми. Чистыми.

Поднявшись по лестнице, Урсула и Билли очутились в маленьком квадратном холле с тремя дверьми. Ванная, спальня и кабинет. В кабинете позади темного тяжелого дубового стола в санкционированном сейфе висело оружие Рагнара Грота.

— Верх или низ? — спросил Билли Урсулу.

— Все равно. Ты что хочешь взять?

— Я могу взять низ и оставить оружие тебе.

— Ладно, кто управится первым, займется навесом и машиной.

— Идет. — Билли кивнул и стал спускаться по лестнице. Урсула скрылась в кабинете.

* * *

Только заключив отца в объятия, Ванья почувствовала разницу. До и после. Конечно, он похудел, но дело было не только в этом. Объятия последних месяцев содержали трепетный страх перед хрупкостью жизни, отчаянную нежность, ведь каждое прикосновение могло оказаться последним. После положительного известия от врачей объятия вдруг стали означать нечто иное. Медицинская наука продлила им путешествие, спасла их от пропасти, на краю которой в последнее время пребывали их отношения. Теперь объятия обещали продолжение. Вальдемар улыбнулся дочери. Его зеленовато-голубые глаза выглядели бодрее, чем все последнее время, и поблескивали от навернувшихся слез радости.

— Я так по тебе соскучился.

— Я тоже, папа.

Вальдемар погладил ее по щеке.

— Такое странное впечатление, будто я все открываю для себя заново, как в первый раз.

Ванья подняла на него тихий взгляд:

— Я тебя прекрасно понимаю, прекрасно.

Она отошла на несколько шагов, ей не хотелось плакать посреди вестибюля гостиницы. Она повела рукой в сторону окна и сгущавшихся за ним сумерек:

— Давай прогуляемся. Ты ведь можешь показать мне Вестерос.

— Я? Я не был здесь целую вечность.

— Ты знаешь город лучше меня. Ты же тут какое-то время жил?

Вальдемар засмеялся, взял дочь под руку и повел ее к вращающимся дверям:

— Это было тысячу лет назад, мне был двадцать один год, и я только-только устроился на первую работу.

— Ты все равно знаешь больше меня. Я знаю только гостиницу, отделение полиции и несколько мест преступления.

Они пошли, разговаривая о давних временах, когда Вальдемар был молодым и активным инженером — выпускником гимназии. Оба наслаждались моментом, беззаботной беседой, которая впервые за долгое время являлась именно беззаботной беседой, а не способом уклониться от того, что круглосуточно занимало их мысли.

Город уже стал погружаться в темноту, погода переменилась, потихоньку начинал моросить дождь. Они его почти не замечали, просто брели рядышком вдоль воды. Только через полчаса, когда дождь основательно усилился, Вальдемар почувствовал, что хорошо бы спрятаться под крышу. Ванья предложила вернуться в гостиницу и поесть.

— А у тебя есть на это время?

— Я его себе организую.

— Я не хочу, чтобы у тебя были из-за меня неприятности.

— Уверяю тебя, еще час расследование вполне может обойтись без меня.

Вальдемар удовлетворился. Снова взял дочь под руку, и они, ускорив шаг, двинулись обратно в гостиницу.



Пока Вальдемар изучал меню бара, Ванья заказала бокал белого вина и колу лайт. Она не отрывала глаз от отца. Как же она его любит! Мать она тоже любит, но с ней всегда сложнее, больше баталий, борьбы за пространство. С отцом спокойнее. Он более гибкий. Конечно, он ее тоже провоцирует, но в областях, где Ванья чувствует себя увереннее.

Не заводит речь об отношениях.

Не ставит под сомнение ее способности.

Он в нее верит. Это придавало ей уверенности. Вообще-то Ванье тоже хотелось бы выпить бокал вина, но она чувствовала, что лучше не стоит. Скорее всего, ей придется еще поработать вечером или по крайней мере ознакомиться с новостями. Поэтому лучше сохранять голову свежей.

Вальдемар оторвался от меню:

— Мама передавала привет. Ей очень хотелось поехать со мной.

— Почему же она не приехала?

— Работа.

Ванья кивнула. Ясное дело. Не в первый раз.

— Поцелуй ее от меня.

Официантка принесла напитки. Они сделали заказ. Ванья выбрала чизбургер-чили, а Вальдемар — рыбный суп с айоли и хлеб с чесноком. Официантка взяла меню и ушла. Они подняли бокалы и молча выпили. Ванья сидела вместе с заново родившимся отцом, полностью отключившись от расследования и разных вызовов будней, но вдруг услышала голос. Голос, который ни при каких обстоятельствах не вписывался в эту интимную атмосферу.

— Ванья?

Она обернулась на голос, надеясь, что обозналась. Но нет. К ним направлялся Себастиан Бергман в мокром от дождя пальто.

— Привет, ты не слышала ничего нового о Гроте?

Ванья посмотрела на него взглядом, который, как она надеялась, явно давал Себастиану понять, что он им мешает.

— Нет. Что ты здесь делаешь? Ведь у тебя, кажется, есть дом?

— Я просто зашел перекусить и собираюсь обратно в отделение. Хотел узнать, нашли ли что-нибудь Билли с Урсулой. Ты не в курсе?

Себастиан бросил взгляд на молчавшего Вальдемара. Ванья сообразила, что надо действовать, пока отцу не взбрело в голову представиться, а в худшем случае еще и пригласить Себастиана составить им компанию.

— Я только поем. Иди вперед, я скоро буду. Увидимся в отделении.

Ни от одного нормального человека не укрылось бы прозвучавшее в ее голосе отмежевание, но, увидев, как Себастиан с осторожной улыбкой протягивает Вальдемару руку, Ванья поняла, что забыла: Себастиан нормальным человеком не является.

— Здравствуйте, меня зовут Себастиан Бергман, я работаю вместе с Ваньей.

Вальдемар вежливо поздоровался с Себастианом, привстав из кресла и пожав тому руку:

— Здравствуйте, я Вальдемар, отец Ваньи.

Ванья еще больше помрачнела: она знала, с каким удовольствием отец проявляет интерес к ее работе, и поняла, что коротким приветствием дело может не ограничиться. И действительно. Вальдемар уселся на место и посмотрел на Себастиана с любопытством:

— Ванья рассказывала о большинстве своих коллег, но, думаю, о вас мне слышать не доводилось.

— Я в их группе временно. В качестве консультанта. Я психолог, не полицейский.

Себастиан заметил, как изменилось выражение лица Вальдемара, когда он сказал, чем занимается. Тот будто копался в памяти.

— Бергман… Уж не тот ли вы Себастиан Бергман, который написал книгу о серийном убийце Хинде…

Себастиан молниеносно кивнул.

— Книги. Ну да, это я.

— Ведь это та книга, которую ты мне подарила сто лет назад, помнишь? — спросил Вальдемар у Ваньи почти с восторгом.

— Да.

— Не хотите ли присесть? — вновь обратился он к Себастиану, указывая рукой на свободное кресло напротив Ваньи.

— Папа, я уверена, что у Себастиана есть другие дела. У нас довольно сложное расследование.

Себастиан встретился с Ваньей взглядом. Уж не мольбу ли он увидел? Во всяком случае, не оставалось сомнений в том, что она отнюдь не мечтает о его присутствии.

— Нет-нет, время у меня найдется.

Себастиан снял мокрое пальто и, прежде чем сесть, бросил его на спинку кресла. Он непрерывно наблюдал за Ваньей — с улыбкой, взглядом, который невозможно было истолковать иначе как вызывающий. Он наслаждался, видя, что это злит ее еще больше, чем то, что он не ушел.

— Я не знал, что ты читала мою книгу, — сказал ей Себастиан, опускаясь в кресло. — Ты мне не говорила.

— Наверное, не успела.

— Книга ей страшно понравилась, — вставил Вальдемар, не замечая, как взгляд дочери мрачнеет с каждым его словом. — Она чуть ли не заставила меня ее прочесть. Думаю, книга стала одной из причин того, что Ванья пошла работать в полицию.

— Ой, неужели? Как приятно слышать. — Себастиан с довольным видом откинулся на спинку кресла. — Подумать только, что мне удалось так на нее повлиять.

Игра окончена. Себастиан улыбнулся Ванье самой широкой улыбкой, на какую был способен. Больше последнее слово никогда, никогда не останется за ней. Об этом только что позаботился ее любимый папа.

* * *

Микаэль позвонил Урсуле с вокзала и поинтересовался, собирается ли она с ним встретиться или ему отправляться прямо в гостиницу? Урсула выругалась про себя. Она не забыла о том, что он приезжает, правда, за весь день ни разу об этом не подумала. Урсула бросила взгляд на часы. День получился чертовски длинным и еще не закончился. Она стояла в спальне Грота и как раз намеревалась заняться двустворчатым шкафом с аккуратно сложенными рубашками, пуловерами, нижним бельем, носками и всем прочим, что Рагнар не считал нужным вешать на плечики, расположенные на расстоянии ровно три сантиметра друг от друга. Сперва Урсула хотела попросить мужа часок подождать. У нее было плохое настроение. Ее раздражало отсутствие конкретных находок. Она начала с оружия, но сразу поняла, что толку не будет. Признаки того, что из оружия недавно стреляли, конечно, имелись, но ведь Грот занимается спортивной стрельбой. При отсутствии пули, с которой можно сравнить, такая информация бессмысленна. Оставшаяся часть кабинета ничего не прибавила. В письменном столе, в секретере возле окна, на стеллаже с книгами — нигде ничего нет. Возможно, что-нибудь имеется в компьютере, но им потом займется Билли. Ванная комната тоже принесла разочарование — даже ни единого волоска в канализационных трубах.

А теперь в трубке звучал голос мужа. Микаэль настаивал на своем, ведь она сама просила его приехать. Время близится к ужину, и ей же все равно надо поесть? Урсула сдалась, спустилась по лестнице и заглянула на кухню, где Билли осматривал шкафы и ящики.

— Я ненадолго отлучусь. Вернусь через час или два.

Билли посмотрел на нее с изумлением:

— О’кей.

— Я возьму машину?

— А куда ты?

— Мне надо поехать… поужинать.

Билли ничего не понимал. Он не мог припомнить, когда Урсуле в последний раз требовалось отлучиться, чтобы поесть. В его глазах она была женщиной, живущей исключительно на бутербродах в пластиковой пленке, покупаемых на бензоколонках и поедаемых на разных местах преступлений.

— Что-нибудь случилось?

— Приехал Микаэль.

Билли кивнул, изо всех сил пытаясь изобразить понимание, хотя ему это казалось все более и более странным. Микаэль — муж, которого Билли видел один раз в течение десяти минут, когда тот забирал Урсулу с ежегодной рождественской вечеринки, — приехал в Вестерос, чтобы с ней поужинать.

Что-то явно произошло.

Урсула вышла из дома и раздраженным шагом направилась к припаркованной машине. Открывая дверцу, она вдруг сообразила, что на мгновение забыла о цели приезда Микаэля в Вестерос.

Злиться-то надо не на Микаэля.

Отнюдь.

Он ни в чем не виноват. Уже достаточно плохо, что она использует его в своих целях. Ведь он воображает, будто она позвонила, потому что соскучилась и хочет его видеть, а не потому, что его присутствие должно послужить уроком Торкелю.

Надо быть с ним поласковее, все время помнить об этом, наказывать ведь следует другого человека.

Урсула села в машину и достала мобильный телефон. По пути в центр она сделала два быстрых звонка. Один в полицию, чтобы убедиться в том, что Торкель никуда не ушел, другой Микаэлю, чтобы договориться о месте встречи. Потом сбавила скорость, чтобы наверняка приехать позже него. Включила радио, немного послушала и дала голове отдохнуть.

Шар запущен.

Наказание определено.

* * *

— Привет, Торкель.

Торкель обернулся и сразу узнал высокого темноволосого мужчину, сидевшего на одном из диванов перед комнатой дежурного. Торкель кивнул ему, изо всех сил стараясь улыбнуться:

— Микаэль, рад тебя видеть. Урсула говорила, что ты приедешь.

— Она здесь?

— Насколько я знаю, нет, но я уточню.

— Не беспокойся, она знает о том, что я здесь.

Торкель снова кивнул. Выглядел Микаэль хорошо. В темных волосах у висков угадывались отдельные седые волоски, но это ему только шло. Они с Микаэлем были примерно ровесниками, но Торкель не мог избавиться от ощущения, что выглядит старше и измученнее. Он стареет не столь красиво, а на внешности Микаэля не отразилось даже то, что ему довелось пройти через периоды борьбы с алкогольной зависимостью. Он, напротив, выглядит более спортивно и бодро, чем когда-либо.

«Наверняка, дело в генетике», — подумал Торкель, но все же стал размышлять над тем, не приобрести ли ему абонемент в спортзал. Они немного постояли молча. Торкелю совершенно не хотелось показаться неприветливым, но он никак не мог сообразить, что бы сказать. За неимением лучшего он решил пойти по проторенной дорожке — разыграть надежную карту.

— Кофе? Хочешь кофе?

Микаэль кивнул, и Торкель направился ко входу, провел своей карточкой по кодовому замку и придержал стеклянную дверь, пропуская Микаэля. Они пошли через офисное помещение к столовой.

— Я читал об этом убийстве. Похоже, расследование не из легких.

— Да, так и есть.

Торкель шел впереди молча. За все годы они с Микаэлем встречались считаные разы. В основном в начале, когда Урсула только перешла к нему в отдел. Тогда Торкель приглашал их вдвоем домой к себе и Монике. Раза два или три. В то время они с Урсулой были исключительно коллегами и общались только вместе со своими половинками. Пока у них не возникли гостиничные отношения. Сколько же времени они уже продолжаются? Четыре года? Пять, если считать тот поздний вечер в Копенгагене. Вечер, который по крайней мере Торкель, покрываясь холодным потом от угрызений совести, называл единичным эпизодом, который больше никогда не повторится. Так было тогда.

Теперь же все переменилось. Угрызения совести и обещание ограничиться одним эпизодом уступили место нескольким неписаным правилам.

Исключительно в командировках.

Дома — никогда.

Никаких планов на будущее.

Последний пункт поначалу давался Торкелю с особым трудом. Когда они лежали рядом, голые и удовлетворенные, было трудно, чтобы не сказать невозможно, не мечтать о большем. О продолжении за пределами безликого гостиничного номера. Однако в те немногие разы, когда он переходил грань и нарушал соглашение, ее глаза ожесточались, и его на несколько недель лишали свиданий. Поэтому Торкель усвоил.

Никаких планов на будущее.

Они обходятся слишком дорого.

И вот теперь он стоял в невзрачной столовой, глядя, как чашка наполняется коричневым кофе. Микаэль сидел за ближайшим столиком и потягивал капучино.

Торкель уже рассказал про расследование то, что считал возможным, значит, пришло время пустых разговоров.

Погода и ветер. (Весна уже чувствуется всерьез.)

Как дела у Микаэля на работе? (Примерно как всегда, сплошное мучение.)

Как поживает Белла? (Спасибо, хорошо, она в этом году заканчивает юридическую гимназию.)

По-прежнему ли Микаэль играет в футбол? (Нет колено не выдерживает. Мениск.)

Торкель никак не мог отделаться от мысли что накануне утром спал с женой Микаэля. Чувствовал себя лицемером.

Законченным лицемером.

Какого черта Урсула назначила мужу встречу здесь? Торкель догадывался о причине и, как ему показалось, получил подтверждение секундой позже, когда за их спинами возникла сама Урсула.

— Привет, дорогой. Извини, что опоздала.

Урсула проскользнула мимо Торкеля, не обращая на него ни малейшего внимания, и нежно поцеловала Микаэля. Потом она обернулась к Торкелю.

— У тебя есть время распивать кофе? — сухо спросила она.

Торкель уже собрался ответить, но Микаэль бросился ему на выручку:

— Я сидел и ждал у дежурного, и Торкель просто хотел проявить любезность.

— Вообще-то у нас много дел, настолько много, что приходится привлекать дополнительный персонал. Не так ли, Торкель?

Подтвердилось. Присутствие Микаэля вызвано желанием наказать Торкеля. Наказание, возможно, и не самое утонченное, но эффективно поставившее его на место. Торкель не ответил. Принимать этот вызов не было смысла. Во всяком случае, в присутствии Микаэля. Да и вообще. Когда Урсула в таком настроении, она непобедима.

Торкель извинился, но перед уходом старательно пожал Микаэлю руку. Немного гордости он все-таки способен продемонстрировать. Он терпеть не мог убегать поджав хвост.

Урсула взяла Микаэля под руку, и они вышли из столовой.

— Я плохо разбираюсь в здешних ресторанах, но Билли говорит, что тут поблизости есть отличный грек.

— Звучит прекрасно.

Они сделали несколько шагов молча, потом Микаэль остановился:

— Почему я здесь?

— Что ты имеешь в виду? — удивленно спросила Урсула.

— Только то, что сказал. Почему я здесь? Что тебе надо?

— Ничего. Я просто подумала, что раз я всего в часе езды от Стокгольма, то мы могли бы воспользоваться случаем…

Микаэль посмотрел на нее испытующе, явно не удовлетворившись объяснением:

— Ты работала и ближе к Стокгольму, чем сейчас, но никогда не звонила.

Урсула вздохнула про себя, но не допустила, чтобы это проявилось внешне:

— Именно поэтому. Мы слишком редко видимся. Мне захотелось это изменить. Пошли.

Она взяла его под руку и мягко повела дальше. Прижимаясь к мужу, она проклинала идею, показавшуюся ей накануне правильной и естественной. Чего она, собственно, хочет? Заставить Торкеля ревновать?

Унизить его?

Продемонстрировать свою независимость?

Что бы это ни было, присутствие Микаэля уже, похоже, выполнило свою функцию. Торкель явно чувствовал себя неловко, и она давно не видела его со столь низко опущенными плечами, как тогда, когда он, не произнеся ни слова, поплелся прочь.

Теперь перед Урсулой встал следующий вопрос.

Что ей делать с мужем?

~ ~ ~

Просидев чуть более часа в греческом ресторане, Урсула почувствовала, что должна возвращаться в дом Рагнара Грота. Ужин прошел приятно. Приятнее, чем она предполагала. Правда, Микаэль еще пару раз спросил о причине, по которой она его вызвала. Ему, похоже, было трудно поверить в то, что ей просто захотелось с ним повидаться. В общем-то неудивительно.

На протяжении многих лет их с Микаэлем отношения были мучительными, и, по правде говоря, чудо, что им удалось их сохранить, впрочем, борьба даже крепче привязала их друг к другу. Когда узнаешь внутренние слабости партнера, это либо укрепляет отношения, либо ставит на них крест. Каждый из них имел свои недостатки. Особенно в качестве родителей. В отношениях с Беллой будто бы существовал некий малюсенький фильтр, тонкая пленка, мешавшая Урсуле по-настоящему сблизиться с дочерью, в результате чего она, к сожалению, часто ставила работу выше семьи. Урсулу много раз терзала мысль о том, что она подсознательно вроде бы предпочитает криминалистические исследования и мертвые тела общению с собственной живой дочерью. Она винила свое детство, родителей, мозг, предпочитающий логику чувствам. Однако факт оставался фактом — пленка имелась, а вместе с ней и горечь по поводу собственной неспособности к воссоединению. Урсула всегда чувствовала, что ей следовало бы больше бывать дома, чаще, проявлять больше интереса. Особенно в те периоды, когда у Микаэля случались рецидивы запоев. Тогда на выручку на протяжении всех лет приходили ее или его родители.

Несмотря на очевидные слабости Микаэля, Урсула не могла им не восхищаться. Он никогда не позволял запоям подрывать финансовое благополучие семьи или делать жизнь дома невыносимой. В самых тяжелых случаях он предпочитал исчезать, как раненое животное. Наибольший вред он каждый раз причинял самому себе. Его жизнь представляла собой сплошную долгую борьбу с собственными пороками.

В этом, по твердому убеждению Урсулы, крылся ключ ее любви к нему. В том, что он не сдавался. Несмотря на все промахи, ошибочные шаги и лопнувшие надежды, он продолжал бороться дальше. Жестче, чем она. Он падал, совершал промахи, но поднимался и продолжал борьбу.

За нее.

За Беллу.

За семью.

А Урсула была предана тем, кто за нее боролся. Неколебимо предана. Это не имело ничего общего с романтикой, с девичьими мечтами об идеальных отношениях, но Урсулу подобные идеалы никогда особенно не вдохновляли. Она всегда ценила преданность выше любви. Человеку нужны люди, готовые прийти на выручку, а если таковые имеются, надо за них крепко держаться. Они того заслуживают. Если тебе в таких отношениях чего-то недостает, следует поискать в других местах.

Торкель не был ее первым любовником, хотя наверняка так думал. Да, имелись и прочие. Живя с Микаэлем, она рано начала дополнять его другими. Вначале она старалась вызвать у себя отвращение к себе самой, но у нее не получалось. Как она ни старалась. Ей не удавалось представить это как измену Микаэлю. Без внебрачных приключений она не смогла бы оставаться с ним. Ей требовались и эмоциональные сложности с Микаэлем, и непритязательное физическое общение с кем-нибудь вроде Торкеля. Она походила на батарейку, непременным условием функционирования которой являлось наличие плюсового и минусового полюсов. Иначе она ощущала пустоту.

Правда, от обоих она требовала одного.

Преданности.

А Торкель ее предал. По этой простой причине она и решила свести свои полюса вместе и устроить короткое замыкание — решение детское, непродуманное и принятое в состоянии аффекта. Однако оно все же сработало.

И ужин прошел приятно.

Урсула рассталась с Микаэлем у ресторана, пообещав вернуться в гостиницу как можно скорее, правда, какое-то время ей потребуется. Микаэль сказал, что взял с собой книгу, так что ему будет чем заняться. Она может не волноваться.



После встречи с Микаэлем вечер у Торкеля продолжил идти по нисходящей. Ему позвонил Билли, возвращавшийся из дома Грота, и сообщил, что они ничего не нашли. Ни крови на одежде, ни запачканной глиной обуви, ни каких-либо следов пребывания в доме Рогера или кого-нибудь другого. Ни шин «Пирелли» у машины, ни крови внутри нее или под навесом, служившим гаражом. Ни канистры с легковоспламеняющейся жидкостью, ни пахнущей дымом одежды. Ничего, что могло хоть как-то привязать Грота к убийству Рогера Эрикссона или Петера Вестина.

Ничего.

Абсолютно ничего.

Билли собирался еще разок просмотреть компьютер директора, но особых надежд возлагать на это не стоило.

Торкель закончил разговор вздохом. Он сидел за столом, уставившись невидящим взглядом на стену с материалами дела. Конечно, они имеют право удерживать Грота в течение двадцати четырех часов, но в данный момент Торкель, честно говоря, не видел возможности хоть как-то подкрепить подозрения в отношении него. Ни один прокурор на свете не даст санкцию на его арест на основании того, что у них имеется. Значит, то, выпустят они его сегодня вечером или завтра днем, никакой роли не играет. Торкель уже собрался встать, когда, к его изумлению, в комнату ворвалась Ванья. Он никак не ожидал ее сегодня снова увидеть. Она намеревалась заняться какими-то личными делами.

— Какого черта ты подключил Себастиана к расследованию?

В ее глазах сверкала злость. Торкель устало посмотрел на нее:

— Думаю, я это уже достаточно много раз объяснял.

— Это было идиотское решение.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего не случилось. Но его необходимо удалить. Он все портит.

У Торкеля зазвонил телефон. Он взглянул на дисплей — комиссар полиции лена. Торкель с извиняющимся видом взглянул на Ванью и ответил. Они примерно с минуту обменивались информацией.

Торкель узнал, что газета «Экспрессен» связала Петера Вестина с Пальмлёвской гимназией и тем самым с Рогером Эрикссоном. Это выложено в Сети.

Комиссар узнал, что Торкель собирается выпустить Рагнара Грота и почему. Торкель выслушал недовольство комиссара: дело необходимо раскрыть, и как можно скорее.

Комиссар услышал, что они прилагают максимум усилий.

Торкель узнал о том, что комиссар ожидает от него выступления перед собравшимися на улице журналистами.

Комиссар положил трубку. Торкель последовал его примеру, но, встретившись взглядом с Ваньей, понял, что на этом неприятности не закончились.

— Мы отпускаем Грота?

— Да.

— Почему?

— Ты ведь слышала, что я говорил по телефону?

— Да.

— Вот и хорошо.

Ванья пару секунд постояла молча, будто переваривая услышанную информацию. К выводу она пришла быстро:

— Я ненавижу это расследование. Я ненавижу весь этот чертов город.

Она развернулась и пошла к двери, открыла ее, но остановилась на полпути и бросила Торкелю:

— И я ненавижу Себастиана Бергмана.

Ванья вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Торкель увидел, как она поспешно идет через пустое офисное помещение. Он устало взял пиджак со спинки стула. Мгновенное решение относительно Себастиана обошлось ему действительно очень дорого.

Полчаса спустя Торкель уже уладил все детали, связанные с выпуском на свободу. Рагнар Грот был корректен и немногословен. Он вновь выразил надежду на то, что они действовали деликатно, и потребовал, чтобы его отвезли домой на обычной машине или такси и выпустили через заднюю дверь. Он не намеревался рисковать оказаться добычей журналистов. Поскольку машину в столь поздний час организовать не удалось, Торкель вызвал такси. Они попрощались. Грот выразил надежду, что они больше не увидятся. Торкель невольно подумал, что желание является обоюдным. Он постоял, пока красные огоньки задних фар такси не удалились из внутреннего двора. Еще немного помедлил, пытаясь сообразить, нет ли чего-нибудь, что не терпит отлагательств. Чего-нибудь такого, чему бы он с чистой совестью мог отдать предпочтение. Тщетно. Придется идти встречаться с прессой.

Если Торкель что-нибудь и ненавидел в своей работе, так это то, что отношения с прессой приобретали все большую важность. Он, разумеется, понимал, что общественность нуждается в информации, но начинал всерьез сомневаться в том, это ли на самом деле движет журналистами. Им требуется привлекать читателей, а ничто, похоже, не обеспечивает продажи так хорошо, как секс, страх и сенсации. В результате людей охотнее пугают, чем информируют, охотнее и быстрее обвиняют, чем оправдывают, и считают, что ради блага общественности надо раньше раскрывать личность возможного преступника. Давать имя и фотографию. До суда.

Торкелю всегда во всех репортажах виделась пугающая подоплека.

Это может обрушиться на тебя.

Ты ни от чего не застрахован.

Это могло случиться с твоим ребенком.

Для Торкеля это было тяжелее всего. Пресса упрощала трудные ситуации, купалась в трагедиях, вызывая у людей только страх и подозрительность.

Запирайся.

Не выходи ночью на улицу.

Никому не доверяй.

Страх.

Вот чем они на самом деле торгуют.

* * *

Часа через два Урсула вернулась в гостиницу в отвратительном настроении.

И ему предстояло еще ухудшиться.

Когда она приехала обратно к дому Грота, Билли в принципе уже все закончил. Они сели на кухне, чтобы он смог проинформировать ее о том, что дал обыск. Много времени не потребовалось.

Ничего.

Абсолютно ничего.

Урсула вздохнула. Вначале любовь Рагнара Грота к порядку пришлась ей по душе, однако, когда обнаружилось полное отсутствие каких бы то ни было интересных находок, у нее возникло ощущение, что его педантичность на самом деле обернулась для расследования минусом. Грот никогда не допустил бы ничего необдуманного, незапланированного. Никогда не забыл бы чего-либо по небрежности, не позволил бы случайно обнаружить веские доказательства его вины. Если бы он что-нибудь утаивал, то обязательно позаботился бы о том, чтобы оно так и осталось утаенным.

Ничего.

Абсолютно ничего.

Они не нашли никакой порнографии, никаких запрещенных субстанций, никаких спрятанных любовных писем, никаких подозрительных ссылок в компьютере, ничего подтверждавшего сексуальную связь с Франком Клевеном или с другими мужчинами, мобильный телефон оказался не тем, с которого посылались эсэмэс Рогеру Эрикссону. Черт, они не обнаружили даже ни единого напоминания о неуплате. Рагнар Грот был не по-человечески идеален.

Билли разделял разочарование Урсулы; он отсоединил компьютер, чтобы взять его с собой в отделение и проверить в третий раз, с лучшим программным обеспечением.

Впрочем, не хватало не только запретного. Среди вещей Грота не было вообще ничего особенно личного. Полное отсутствие доказательств каких-либо отношений, интимных или других. Никаких фотографий его самого или людей, которые могли бы к нему хорошо относиться, — родителей, родственников, друзей; никаких писем, никаких сохраненных рождественских и благодарственных открыток или приглашений. Самым личным из обнаруженного были его характеристики. Естественно, отличные. Билли с Урсулой все больше убеждались в том, что личная жизнь директора, если таковая имеется, явно находится где-то в другом месте.

Они решили, что Билли возьмет машину и поедет в отделение, чтобы отчитаться перед Торкелем, а Урсула останется, чтобы еще раз проверить верхний этаж. Ей непременно хотелось убедиться в том, что она ничего не пропустила из-за приезда Микаэля. Она ничего не нашла.

Абсолютно ничего.

Она взяла такси, поехала в гостиницу и сразу поднялась в номер.

Микаэль сидел перед телевизором и смотрел «Евроспорт». Войдя, Урсула тут же почувствовала, что в по-спартански обставленном номере что-то не так. Микаэль встал чуть слишком поспешно и улыбнулся ей чуть слишком радостно. Не говоря ни слова, Урсула прошла прямо к мини-бару и открыла дверцу. Там остались только две бутылки минеральной воды и банка сока. В мусорной корзине она углядела запретные пластиковые бутылочки. Он даже не попытался их спрятать. Слишком мало для того, чтобы он как следует опьянел. Но даже этого оказалось слишком много.

Слишком много, черт побери!

Урсула посмотрела на него и хотела разозлиться. Но чего она, собственно, ждала? Плюсовой и минусовой полюса ведь не зря находятся на разных концах батарейки.

Они не должны встречаться…

* * *

Харальдссон напился.

Такое с ним случалось нечасто. Обычно он употреблял алкоголь в очень умеренных количествах, но в этот раз он, к изумлению Йенни, открыл к ужину бутылку вина и единолично опустошил ее в течение двух часов. Йенни спросила, не случилось ли чего-нибудь, но Харальдссон туманно пробормотал что-то о большой загруженности на работе. Что же ему было говорить? Йенни ничего не знала о том, что он врал коллегам. Она ничего не знала о его частной слежке за Акселем Юханссоном и ее последствиях. Не знала — и лучше бы так и оставалась в неведении.

Она бы сочла его идиотом.

И вполне справедливо.

Сейчас он был к тому же довольно пьяным идиотом. Он сидел на диване и переключал пультом каналы, убрав звук, чтобы не разбудить Йенни. Они позанимались сексом, разумеется. Его мысли пребывали совсем в другом месте. Но это не имело никакого значения, разумеется. Теперь она спала.

Ему требовался план. Хансер нанесла ему сегодня сильный удар, но он все-таки успеет подняться до отмашки рефери. Он докажет им, что Тумаса Харальдссона нельзя отправить в нокаут. Завтра, придя на работу, он возьмет реванш. Покажет им всем. Покажет Хансер. Нужно только придумать план.

Мысль о том, что ему удастся поймать убийцу Рогера Эрикссона, казалась все более призрачной. В данный момент было больше шансов выиграть миллион по лотерейному билету, не имея билета. К расследованию его теперь и близко не подпустят, об этом Хансер уже позаботилась. Но Аксель Юханссон — тут по-прежнему остается возможность. Насколько Харальдссон понял, Госкомиссия взяла под арест другого подозреваемого, директора школы, где учился парень. Акселя Юханссона, по сведениям Харальдссона, со счетов не списали, только отодвинули на второй план.

Харальдссон злился на то, что не взял домой доступный ему материал о Юханссоне, и проклинал себя за то, что напился, иначе он мог бы сейчас поехать в отделение и забрать материал. Брать такси туда и обратно казалось не только дорогим и слишком обстоятельным предприятием — ему ни в коем случае не хотелось встречаться с коллегами в нетрезвом виде. Придется подождать до завтра. Когда план окончательно созреет.

Харальдссон знал, что Госкомиссия общалась с бывшей девушкой Юханссона. Ему требовалось узнать, что она сказала. О том, чтобы ехать к девушке и допрашивать ее самому, не могло быть и речи. Если он поедет и это каким-то образом дойдет до Хансер, его положение еще ухудшится. Хансер ясно, чтобы не сказать слишком ясно, дала Харальдссону понять, что, посвяти он еще хоть минуту делу Рогера Эрикссона, она арестует его за создание препятствий расследованию. Шутка, конечно. Или, скорее, предупреждение. Способ продемонстрировать силу и поставить Харальдссона на место, раз уж он в виде исключения совершил маленький промах. Тут она сразу клюнула. Чертова Хансер…

Харальдссон сделал глубокий вдох.

Концентрация.

Нечего растрачивать время и силы на проклятия в адрес Хансер. Ему надо придумать план. План, который поставит ее на место, покажет, кто из них двоих является лучшим полицейским. Связываться с бывшей девушкой Акселя Юханссона нельзя, но Госкомиссия, как известно, с ней разговаривала, и, хотя Харальдссон больше не имеет доступа к тому, что связано с расследованием, его имеют другие.

Харальдссон взял мобильный телефон, поискал в перечне контактов номер и нажал на «вызов». Дело было около полуночи, но ему ответили после всего двух сигналов.

Раджан Мичич.

Это один из плюсов долгой работы на одном месте — у тебя заводятся друзья. Друзья, которым ты иногда оказываешь мелкие услуги, а они за это приходят на выручку, когда тебе самому требуется помощь.

Ничего особенного.

Ничего противозаконного или тому подобного.

Просто помогаешь справляться с рутиной. Пишешь за другого отчет, когда тому надо бежать забирать из садика ребенка. Заезжаешь на машине за спиртным в пятницу вечером. Подменяешь, выручаешь. Маленькие услуги, которые облегчают окружающим жизнь, а при необходимости дают тебе возможность попросить об ответной услуге.

Взяв поиски Акселя Юханссона на себя, Хансер назначила ответственным Раджана. Поэтому у того имелся доступ ко всем материалам, касавшимся исчезнувшего завхоза. Разговор продолжался не более двух минут. Раджан служил в полиции Вестероса столько же, сколько Харальдссон. Он все понял и, естественно, обещал помочь — снять копию с допроса бывшей подруги. Завтра утром копия будет лежать у Харальдссона на рабочем столе.

Положив с довольной усмешкой телефон рядом с собой на диван, Харальдссон обнаружил, что в дверях стоит сонная Йенни.

— С кем ты разговаривал?

— С Раджаном.

— В такое время?

— Да.

Йенни села рядом с ним на диван и поджала под себя ноги.

— Чем ты занимаешься?

— Смотрю телевизор.

— Что ты смотришь?

— Ничего.

Опершись о подлокотник, Пенни положила руку Харальдссону на голову. Начала гладить его по волосам, опустила свою голову ему на плечо:

— Что-то случилось. Расскажи.

Харальдссон закрыл глаза. Мысли путались. Он чувствовал, что ему хочется рассказать. Рассказать о работе, о Хансер. Серьезно, не только жалуясь и высмеивая. Ему хотелось рассказать, насколько он боится. Боится, что жизнь просто ускользает у него из рук, что он совершенно не представляет, какой она будет через десять лет. Чем он будет заниматься, кем работать? Будущее пугало его. Ему хотелось рассказать, что он боится того, что им так и не удастся зачать ребенка. Выдержат ли это их отношения? Не бросит ли его Йенни? Ему хотелось сказать, что он любит ее. Он слишком редко ей об этом говорит. Ему слишком многое хотелось рассказать, но он толком не знал как. Поэтому он только закрыл глаза, покачал головой и подставил ее массирующей руке жены.

— Иди спать. — Йенни наклонилась и поцеловала его в щеку.

Харальдссон почувствовал, насколько он устал. Устал и опьянел.

Они пошли в спальню и легли.

Вплотную друг к другу. Йенни крепко обняла его. Он чувствовал возле шеи ее спокойное дыхание. Близость. Как давно он ее не ощущал. Секс стал буднями, а близость… Он чувствовал, что истосковался по ней, потихоньку погружаясь в сон.

Виновные всегда сбегают.

Последняя отчетливая мысль.

Сбегают только виновные.

Тут содержался некий вывод. Некая система. Она присутствовала, но затуманенный алкоголем мозг за нее не ухватился. Тумас Харальдссон уснул и спал крепко, без снов.

~ ~ ~

Ближе к полуночи Торкелю наконец удалось выбраться из здания полиции. Он не ответил на конкретные вопросы о возможной связи между двумя убийствами, полностью проигнорировал вопрос о том, арестовали ли они по подозрению в убийстве кого-нибудь из сотрудников Пальмлёвской гимназии, но все же надеялся, что сумел показать: расследование постоянно продвигается вперед, и раскрытие преступления является просто вопросом времени.