Анна и Сергей Литвиновы
Ныряльщица за жемчугом
© Литвинов С.В., Литвинова А.В., 2014
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014
* * *
Он смотрел ей прямо в глаза и улыбался.
Неужели живой?
– Юра, это ты? – неуверенно пробормотала Изабель.
Лицо у мужчины белое как полотно, почти мраморное. Губы вроде улыбаются, но взгляд холоден, мертв.
– Юрочка, скажи что-нибудь, – жалобно попросила она.
Нет. Он – недвижим и страшен. А ее руки-ноги совсем не слушаются не то что с постели вскочить – даже отодвинуться не получалось. Оставалось только оправдываться:
– Юра, пожалуйста… Я не хотела тебе ничего плохого. Это вышло случайно, клянусь!
И все-таки как же он прекрасен. Даже сейчас, когда мертв.
– Юра, ты пришел за мной?
Ни слова в ответ. Только его руки, совершенной красоты, с пальцами музыканта, приходят в движение. Тянутся к ее горлу. Медленно, неумолимо. А сам он выглядит абсолютно равнодушным.
– Юра, не надо!
Но ладони – холодные, словно айсберги, – смыкаются на ее шее.
– Помогите! – отчаянно закричала Изабель.
И проснулась. Одна. На широкой постели. Простыни сбиты, кружевная ночнушка взмокла от пота. Три часа ночи. Время, когда виновные платят по счетам.
Можно даже не пытаться снова уснуть. Придется ждать – пока небо не окрасится жизнерадостной полоской рассвета, не зачирикают первые воробьи.
Изабель включила настольную лампу. Все равно темно, страшно! Схватила пульт «умного дома» и врубила свет во всей квартире. Сходить в гостиную, к бару? Налить себе двадцать капель, чтобы снять стресс? Она правда дала зарок, что никогда больше не будет пить, но сейчас это совсем неважно. Изабель собралась уже подняться с кровати, но вдруг вспомнила: именно там, в парадной комнате, лежал Юра. Именно там – на ее любимом кожаном диване – остывало его тело.
Нет уж. Лучше она подождет рассвета здесь.
Девушка открыла тумбочку, достала планшетник и включила его. Ей нравилось наблюдать, как грузится гаджет, как оживают «обои» – аквариум с жизнерадостными рыбками.
Но сегодня с компьютером что-то не так. Заурчал, вроде бы включился, а экран как был темным, так и остался.
– Давай, просыпайся, японская морда! – поторопила технику Изабель.
И монитор послушно вспыхнул. Только вместо умиротворяющих рыбок – девушка увидела совсем другую живую картинку. Кладбище. Зловеще торчащие кресты, могильные мраморные плиты. В сером небе каркают, вьются вороны. Пляшут синие огни. Медленно движется похоронная процессия, глухо бухает траурный марш.
– Нет… – прошептала Изабель и отчаянно вдавила кнопку выключения.
Монитор мгновенно погас. Но теперь ей показалось, что мрачная музыка играет где-то в недрах квартиры, и она завопила во весь голос:
– Нет, нет!
В огромном зеркале, наискосок от кровати, мелькнула тень. Юра здесь?!
Девушка упала на постель, накрылась с головой одеялом, зажала уши. Она больше не может! Лучше смерть, чем здесь жить!!!
Пусть говорят, что убежать от мертвеца невозможно.
Однако она все равно попробует.
Глава первая
Надя с Димой по московским меркам считались богачами – у каждого в собственности имелось по квартире. Но жили они на территории Митрофановой. Вот Надя и придумала сдавать жилплощадь журналиста. Чего квартирке пустой стоять? Да и спокойнее, когда Димка лишен своей холостяцкой берлоги. А деньги – можно, например, на отпуск откладывать.
Однако Полуянов – как только Надя нашла жильцов – немедленно помчался в автосалон и уже вечером (вот спонтанный человек!) катал ее на новенькой «Мазде». Целовал свою подругу, хвалил, восхищался:
– Какая ты умница, Надюшка! Мечту мою исполнила! И семье – материального урона никакого.
Покупка иномарки и правда никакого ущерба их бюджету не нанесла. От жильцов деньги получили – кредит погасили. Но только Димка теперь на классном автомобиле пижонит, в кожаном салоне расслабляется – под музыку из шестнадцати колонок, а Наде достались все хлопоты с арендой. Выбирает жильцов (за год трое сменилось), оформляет им регистрацию, следит, чтоб квартиру не «убили». Да еще Димка упросил налоговую декларацию вместо него заполнять: «А то я в этих бумажках обязательно что-нибудь напутаю!»
И Митрофанова – как истинная жена декабриста! – безропотно взяла на себя новую заботу – управлять Димкиной недвижимостью.
По мелочам Надежда жильцов старалась не дергать – особенно в конце месяца, когда подходило время платить по Димкиному кредиту. А то было как-то раз: квартиранты распсиховались и съехали в один день, не заплатив ни копейки. Вот была ситуация: из банка угрожающие эсэмэски шлют, на работе, как назло, зарплату задерживают, и Димуля в командировке.
Энджи Ким
Сегодня очередная напасть: позвонила бабуля из квартиры снизу. Потолок у нее якобы рушится, и она уже готова вызывать полицию, спасателей и комиссию из ЖЭКа.
Смерть в Миракл Крик
Впрочем, после Надиных наводящих вопросов выяснилось, что пока на потолке всего лишь трещинка толщиной с волос.
Angie Kim
– Но имеется отчетливая тенденция к увеличению, – важно изрекла бабуленция. – Явно, Надежда, твои жильцы напортачили. Так что приезжай, разбирайся с ними, пока они весь дом не порушили.
THE FLAMES OF MIRACLES
Вот и пришлось, вместо того чтобы Димочке ужин разогреть, да и самой после работы поблаженствовать – в мягком кресле, с бокалом вина, – тащиться в самый час пик на другой конец Москвы. Хотя, скорее всего, у соседки просто побелка на потолке облупилась.
Публикуется с разрешения Writers House LLC и Synopsis Literary Agency.
Арендатором у них сейчас – средних лет жизнерадостная дама. Вроде бы – как те же бабульки докладывают – не пьет, не курит, оргий не устраивает. Одна проблема: очень неугомонная тетенька, все себя ищет, порхает:
© Angie Kim, 2018
– У меня, Надечка, столько бизнесо́в, столько планов!
© Федорова, А., перевод, 2020
И йога-клуб планирует открывать, и кулинарные курсы, и интернет-магазин, и прямые поставки в столицу фермерских продуктов.
Надя еще пошутила, когда договор аренды подписывали:
© ООО «Издательство АСТ», 2021
– Главное, производство мебели не открывайте. В нашей квартире.
* * *
– Что вы, милая! – расхохоталась дама. – Я – человек исключительно умственного труда!
…Однако сейчас жиличка явно затеяла что-то рукотворное. Как только Надя заскочила в подъезд, консьержка тут же доложила:
Бестселлер Washington Post
– К вам в квартиру пару дней назад какие-то ящики заносили. И мешки.
Премия Эдгара По в номинации «Лучший дебют»
И трещина на потолке в квартире снизу тоже имелась – не наврала старушка.
«Потрясающий роман о родителях, детях и непоколебимой надежде на лучшую жизнь, даже когда вся надежда кажется потерянной».
Washington Post
А когда Митрофанова попыталась отпереть дверь своим ключом, вдруг обнаружилось, что замок поменяли. Просто неслыханно!
* * *
Что происходит на жилплощади Полуянова?! И что теперь делать? Бежать к участковому? Или прежде посоветоваться с Димкой?
Но продумать тактику она не успела – за спиной тяжело охнул лифт, прозвенело ругательство, и Надежда в изумлении увидела, как жиличка самолично волочет по коридору огромную, литров на десять, емкость, типа большого ведра, а на боку бадьи горят красным цветом угрожающие буквы: «СЕЛИТРА».
Надя в ужасе отступила. Однако дамочка нисколько не смутилась. Наоборот, хмуро взглянула на девушку и возмущенно проговорила:
Джиму, навсегда И еще Ум-ма и Ап-ба За ваше самопожертвование и любовь
– Вы почему без предупреждения приезжаете?!
– Что тут у вас… – начала было Надя.
Но жиличка уже спиной к ней повернулась, отперла квартиру, затолкала туда ведро с селитрой, да еще и дверь попыталась захлопнуть перед Надиным носом:
– Мы с вами на сегодня не договаривались! А незваный гость, сами знаете, хуже татарина!
«Иногда нужно просто дать в глаз!» – вспомнила Надя совет Полуянова и, решительно рванув на себя дверь, оттолкнула арендаторшу.
Гипербарическая оксигенация – метод применения кислорода под давлением выше атмосферного. Процедура проводится в специальной барокамере, которая обеспечивает подачу 100 % кислорода под давлением в три раза больше нормального. Сферы применения гипербарической оксигенации ограничиваются рисками возникновения пожара и взрывоопасностью кислорода. Также существует отдельная терапия гипербарической оксигенацией.
Словарь медицинских терминов Мосби, издание 9 (2013)
Опасливо обошла емкость с селитрой, кинулась в комнату и застыла на пороге как вкопанная. Прямо посередине – где раньше стоял обеденный стол – ряды заполненных землей мешков. Много, не меньше пятидесяти. Угрожающе возвышались с десяток больничных капельниц, и из каждой в почву стекала какая-то подозрительная жидкость. А в маслянистом, сочном черноземе отчетливо виднелись слабенькие темно-зеленые ростки.
– Ч-что это? – в ужасе выдохнула Митрофанова.
Происшествие
– Клубника, – буркнула арендаторша, как-то сразу поутратив свой пыл.
Миракл Крик, Вирджиния
– Что?! – Надя никак не могла прийти в себя.
Вторник, 26 августа 2008
– Фрукт, блин! То есть ягода! Доход от сорока тысяч в месяц пообещали! – Тетка устало опустилась на пол, облокотилась на один из мешков и, с тоской глядя на Надю, вздохнула: – Но набрехали, похоже. Эту клубнику, так ее растак, пока вырастишь, с ума сбрендишь. Свет, оказывается, надо какой-то специальный, опылять ее, удобрять. Один расход. Так что, прошу пардон, за аренду в этом месяце я только половину заплачу. Все на развитие производства ушло, – не удержавшись, ухмыльнулась она.
– Вы с ума сошли! – наконец заговорила Надя. – Немедленно, слышите, немедленно! – вывозите отсюда всю эту дрянь! И сами съезжайте! Чтоб с завтрашнего дня вашего духу тут не было!
Однажды муж попросил меня солгать – так, по ерунде. Для него, возможно, это даже не было ложью, да и мне сначала так показалось. Пустяковая просьба, в сущности. Полиция только что отпустила демонстрантов, и он пошел проследить, чтобы те не вернулись, а я должна была посидеть на его месте. Прикрыть, как делают все коллеги, как и мы раньше прикрывали друг друга, пока работали в бакалее и я бегала перекусить, а он на перекур. И вот я уселась на его место, оперлась о стол, и диплом на стене сразу же покосился, словно напоминая, что это не обычное дело, что не случайно он раньше ничего мне не доверял.
– Да? – окрысилась дама. – А кто мне затраты компенсирует?! Мешки, почва, дренажная система, удобрения?!
– Да вы бы лучше… для мозгов себе удобрения купили, – тоже взвилась Митрофанова. – Как только в голову могло прийти?! В московской квартире, прямо на полу – огород разводить?!
Пак потянулся у меня над головой поправить рамку и в очередной раз прочитал: «Пак Ю, ООО “Субмарина Чудес”, лицензия на осуществление ГБО». Не отрывая глаз от диплома, словно обращаясь к нему, а не ко мне, он сказал:
– Но жить ведь как-то надо, – примирительно произнесла жиличка. – Это вам, москвичам, хорошо: сдаете себе недвижимость в аренду да жируете. – И посмотрела осуждающе, будто самолично Надя во всех ее бедах виновата.
– Все уже готово. Пациенты в камерах, кислород пущен. Просто посиди здесь.
Жаль непутевую. Да и клубнику, едва выползшую из земли, тоже. Но другого выхода не было: предприимчивую даму надо немедленно гнать, а плантацию – уничтожать. Ох, непросто будет…
Потом он наконец перевел взгляд на меня и добавил, что делать ничего не надо.
И такая вдруг злость накатила! Почему она должна разбираться с недвижимостью Полуянова, в то время как ее законный хозяин расслабляется после трудового дня, причем в ее квартире? И ест отбивные гриль, которые Надя вчера приготовила!
Я бросила взгляд на пульт управления, на непонятные кнопки и рычажки, управлявшие барокамерой, которую мы всего месяц назад покрасили в нежно-голубой цвет и установили в этом ангаре.
Очень хотелось немедленно позвонить сердечному другу и закатить ему скандал. Впрочем, ладно. Поругаться они и дома успеют.
– А если пациенты позовут? Я, конечно, скажу, что ты скоро вернешься, но…
– Ни в коем случае, они не должны узнать, что я отходил. Если кто спросит, я на месте. Я все время здесь.
Дмитрию Полуянову предстоял одинокий вечер на диване. Когда-то – лет в восемнадцать! – праздное времяпрепровождение перед телевизором он презирал. Но сейчас – старость, что ли, подкралась? – предвкушал его почти с удовольствием. Как разогреет сготовленные Надюшкой отбивные с овощами гриль, прихватит из холодильника ледяное пивко – и развалится перед зомбоящиком. Митрофанова что-то еще там пищала про салат, который надо заправить, и жюльенчик, но Дима, пока нарезал вокруг дома круги (с парковкой, как обычно, беда), решил: он ограничится основным блюдом. А излишествами пусть его Надюха кормит. Когда вернется.
– А если что-то пойдет не так…
Представил сердитое личико Митрофановой, ее возмущенный, немного учительский голосок: «Ну, Дима-а! Совсем, что ли, ребенок, все тебе подать-принести надо?» Хмыкнул. На самом деле Полуянов (зря, что ли, столько лет холостяковал?) готовил недурственно. И полы умел мыть (в армии натаскали!). Но смысл: крушить гендерную модель? Как-то изначально у них с Надюхой повелось: он – глава и кормилец. А она – хлопает над ним крылышками, обеспечивает уют. Вот и пусть колдует над своими сковородочками-подушками-занавесочками.
– Ну что может пойти не так? – с уверенностью произнес Пак. – Я вернусь быстро, они не позовут. Ничего не случится.
Тем более что Митрофанова хранить очаг обожает. И даже слишком, на его взгляд, усердствует. Пока Дима Надежду лишь навещал – ночевал в неделю несколько раз, а остальное время проводил в своем холостяцком логове – ему, в целом нравились безупречная чистота, кружевные салфетки и даже пять подушек, по линеечке расставленных на диване.
И он пошел, тем самым ставя точку в нашем споре. С порога он оглянулся на меня и уже мягче, будто умоляя, повторил:
Но теперь, когда они уже больше года живут вместе, Полуянову стало хотеться взорвать царивший в квартире Митрофановой махровый социализм. Одна старомодная «стенка» (еще от Надиной мамы осталась) чего стоит! А хрусталь, гордо выставленный напоказ за стеклянною дверцей «горки»? Спасибо, хотя бы уговорил подругу ковер со стены снять.
А более серьезные инновации Надежда производить отказывалась. Да и не помогут здесь полумеры. Надо всю мебель – на свалку, а потом полный ремонт. Но вкладываться в малогабаритную «двушку»? Да еще в ветхом панельном доме?! Кухня – крошечная, подъезд – загаженный, трубы ржавые. Машину поставить некуда. Вон, опять пришлось почти пятнадцать минут колесить, прежде чем втиснулся.
– Ничего не случится.
Желудок совсем подвело. Полуянов решил, что ужин даже разогревать не будет, съест холодное мясо с холодными же овощами гриль – очень по-буржуазному.
Он торопливо отомкнул дверь – и отшатнулся. Полы почему-то влажные, воздух тяжелый, словно в парилке. Но самое поразительное: Надькин дряхлый пес Родион (избалованная, очень толстая такса) встретил его отчаянным скулежом – и откуда! Пес сидел на довольно высокой – метр, не меньше! – тумбочке для обуви, хотя обычно и по ступенькам лапы еле-еле передвигает. Как он туда забрался?
Как только дверь ангара захлопнулась, мне захотелось крикнуть ему вслед, что только сумасшедший может быть так уверен, что все будет хорошо, ведь сегодня все идет наперекосяк: демонстранты, их план, перебои с электричеством, полиция. Или он считал, раз столько всего произошло, то хуже уже некуда? Но в жизни все устроено иначе. Одна трагедия не дает иммунитета к последующим трагедиям, несчастья не выдаются в строгой дозировке. Все плохое вываливают на вас комьями и потоками, с которыми невозможно справиться. Как он мог этого не понимать после всего, что мы пережили?
– Что здесь произошло, Родион? – строго спросил Дима.
– Ву-у-у-у! – жалобно отозвалась псина, мотнула головой в сторону кухни и посмотрела на него с неприкрытым сочувствием.
Первые двенадцать минут я сидела молча и ничего не делала, как он и велел. У меня по лицу градом катился пот, я думала о том, каково же тем шестерым пациентам, запертым внутри камеры без кондиционера (генератора хватало на системы давления, подачи кислорода и внутренней связи. Я благодарила Бога за то, что у нас есть переносной DVD-плеер и дети сидят спокойно, поскольку могут смотреть мультик. Я все время напоминала сама себе, что мужу надо доверять, и ждала, поглядывая то на часы, то на дверь, то опять на часы, молясь, чтобы он вернулся прежде, чем закончится мультик «Барни и друзья» и пациенты попросят поставить им следующий. В тот момент, когда из-за двери донеслись буквально первые звуки финальной песни, у меня неожиданно встрепенулся телефон. Звонил Пак.
Полуянов, не разуваясь, двинулся туда. По пути заглянул в ванную комнату. А там – елочки зеленые! – совсем уж удушающая жара и по щиколотку воды, от которой поднимался пар и в которой, будто айсберги, плавали яблочный огрызок, его любимый Пушкин 1911 года издания и трубка городского телефона. Первым делом Полуянов бросился к книжному раритету – но Александра Сергеевича с прихотливыми «ятями» было уже не спасти. Дернул же лукавый вчера вечером взять с собой в ванную антикварную книгу! И Надька тоже хороша, не могла с утра убрать!!!
– Они здесь, – прошептал он. – Я останусь тут, присмотрю, чтобы они ничего не натворили. Тебе нужно будет выключить кислород, когда закончится процедура. Видишь ручку?
Дима метнулся в кухню – та тоже оказалась затоплена. Проверил обе комнаты – здесь полы были только чуть мокрые, но паркет все равно успел вздуться, а обои – отклеиться. И жара, жара – несомненно, прорвало трубу именно с горячей водой. А где? Ага, вот. В туалете. В месте стыка практически разошлась. Дырища огромная. Ничего себе, отсюда хлестало! Пока, видно, во всем доме воду не перекрыли.
– Да, но…
Полуянова охватило раскаяние. Надька давно уже намекала, что хорошо бы сменить отжившие свой век трубы, но у Димы так и не нашлось времени на скучную хозяйственную повинность. Тогда Митрофанова сама купила на рынке комплектующие и наняла каких-то сомнительных узбеков. Дима посмотрел на их работу и сразу отметил: халтурно, на «живую нитку». Но понадеялся, авось пронесет.
– Повернешь ее против часовой стрелки, до упора. Поставь себе будильник, чтобы не забыть. В восемь двадцать по большим часам, – строго уточнил он и незамедлительно окончил разговор.
Не пронесло.
Я потрогала ручку, подписанную «кислород», оттенка выцветшей меди, как скрипучий кран в нашей старой квартире в Сеуле. Сверила свои часы с большими, выставила будильник на восемь двадцать. В тот момент, когда я нажимала кнопочку «включить», плеер выключился, и я изумленно опустила руки.
– У-у-у!.. – продолжал жалобно скулить из прихожей Родион, видимо, боясь слезть с тумбочки.
Я часто вспоминаю этот миг. Смерти, паралич, судебное разбирательство – можно ли было всего этого избежать, нажми я ту кнопочку? Знаю, странно, что чаще всего я вспоминаю именно этот момент, хотя совершила тем вечером немало ошибок. Наверное, дело в том, что это пустяк, и кажущаяся незначимость наполняет его силой и вариантами. А если бы плеер меня не отвлек? А если бы я нажимала кнопку на микросекунду быстрее, если бы успела включить будильник до того, как плеер выключился посреди песни? «Я тебя люблю, ты любишь меня, мы счастливая семь…»
Едва Полуянов подхватил псину, как в дверь забарабанили. Целая делегация! Лысый дядечка с нижнего этажа, две старушенции – тоже из их подъезда, участковый и пьяненький слесарь в грязных резиновых сапогах – этот, не спрашивая позволения, сразу пошлепал в сторону туалета.
Остальные остались в коридоре.
Пустота момента, отсутствие каких-либо звуков, такое давящее и гнетущее, навалились на меня, сжали в тиски. Услышав наконец шум, стук костяшек пальцев изнутри по замочной скважине, я почти испытала облегчение. Стук усилился, колотили уже кулаками, по три удара, словно выстукивая «Вы-пус-ти», потом уже без остановок, и я поняла, что теперь об дверь бьется голова ТиДжея. ТиДжей, мальчик-аутист, обожает фиолетового динозаврика Барни, а при первой нашей встрече он подбежал и крепко-крепко меня обнял. Его маму это умилило. Она сказала, что раньше он никогда никого не обнимал, он вообще терпеть не может прикосновения. Наверное, дело было в моей футболке, она ровно того же цвета, что и Барни. С тех пор я каждый день носила эту футболку, стирала вручную каждый вечер и надевала специально на его сеансы. И каждый день он меня обнимал. Все думают, я очень добрая, но на самом деле мне самой это нужно. Мне нужно, чтобы он обвивал меня своими ручками и стискивал, как раньше делала дочь, пока не стала отстраняться от объятий. Мне нравится целовать его в макушку, нравится, как его рыжие кудряшки щекочут мне губы. А теперь мальчик, чьи объятия мне так дороги, бьется головой о стальную стену.
– Вы только гляньте! У них самих – и нормально все! – гневно выкрикнула одна из старух.
– Стоит, улыбается – будто ничего не случилось! У, глаза бесстыжие! – тут же подхватила вторая.
Он не сумасшедший. Его мама объяснила, что ТиДжей страдает от хронических болей из-за болезни Крона, но он не говорит, и когда боль становится слишком сильной, он снимает ее единственным доступным ему способом: бьется головой о что-нибудь, чтобы новая резкая боль заглушила старую. Знаете, иногда бывает порез, который уже не можешь терпеть, и ты расчесываешь его до крови, и это такая приятная боль, только в его случае боль в сотни раз сильнее. Однажды она рассказала мне, как ТиДжей разбил окно лицом. Меня ужаснуло, что восьмилетнего мальчика терзают столь сильные боли, что ему приходится биться головой о металл.
– Не то что у нас. Карфаген, руины! – трагически проговорил лысый дядечка.
Итак, реалии того момента – звук этой боли, непрекращающийся стук. Упорство, нарастающая настойчивость. Каждый удар создавал вибрации, которые отражались внутри меня и превращались во что-то оформленное, увесистое. Оно шевелилось во мне. Я чувствовала, как оно рвется сквозь кожу, выворачивает меня наизнанку, заставляет сердце биться в такт, все быстрее и сильнее.
Слесарь же, высунувшись из туалета, возвестил радостным тоном:
Я должна была это остановить. Вот мое оправдание. Поэтому я выбежала из ангара, оставив шесть человек в ловушке в запертой комнате. Я хотела стравить давление и открыть камеру, вызволить ТиДжея, но не знала, как. К тому же, мама ТиДжея по внутренней связи попросила меня (точнее, Пака) не прекращать сеанс. Она успокоит сына, но только вставьте новые батарейки и снова запустите диск с Барни! У нас дома (а жили мы совсем рядом) где-то были батарейки. Бежать туда всего двадцать секунд, кислород выключать еще через пять минут. И я ушла. А сначала прикрыла рот, чтобы приглушить звук, и сказала низким голосом с сильным акцентом, как Пак:
– Труба у них нештатная, так что ДЭЗ ответственности не несет! – И с деловым видом повернулся к Полуянову: – Гостей столицы нанимал менять? Ну, дурак!
– Да, парень, – вздохнул участковый, – похоже, ты на большие деньги попал. Три квартиры затоплены. У жильцов под вами с потолка аж хлестало – до тех пор, пока во всем доме воду не перекрыли. А у них – свежий евроремонт.
– Мы заменим батарейки. Подождите пару минут.
Ох, как же хотелось Полуянову заорать, что он не имеет никакого отношения к этим трубам. И к этой квартире. И еще – он страшно голоден. И устал. И жаль ему не чужого евроремонта, и даже не Надькиного паркета, а раритетного Пушкина… И вообще, пошли все отсюда прочь! Он не приспособлен к хозяйственным делам, Надька придет – с ней и ругайтесь.
Дверь дома стояла нараспашку, и я на секунду понадеялась, что Мэри дома, прибирается, как я ей и велела, и хоть что-то сегодня идет как должно. Но вот я зашла, а ее нет. Я одна, понятия не имею, где батарейки, и помочь мне некому. Я все время чего-то такого ожидала, секундная надежда заставила ожидания взлететь до небес, и теперь они рухнули. Я сказала себя успокоиться и принялась копаться в сером стальном шкафу, который служил нам кладовкой. Куртки. Инструкции. Провода. Ни следа батареек. Я захлопнула дверь, шкаф пошатнулся, тонкий металл задребезжал и застучал, словно эхо от ударов ТиДжея. Я представила себе, как его голова раскалывается, будто спелый арбуз, от очередного удара о сталь.
Но только, увы, он был главой семьи, мужчиной, и разбираться с внезапно нагрянувшей проблемой предстояло именно ему.
Я встряхнула головой, отгоняя мысль. «Ме-хе-я» – позвала я Мэри ненавистным ей корейским именем. Тишина. Я знала, что ответа не будет, но меня это все равно разозлило. Я еще раз крикнула: «Ме-хе-я!» – на этот раз громче и больше растягивая гласные. Звуки раздирали горло, болью прогоняя фантомное эхо ударов ТиДжея, все еще стучавших у меня в ушах.
Я обыскала остальной дом, коробку за коробкой. С каждой секундой поисков впустую мое раздражение росло, я вспоминала, как мы ссорились тем утром, как я сказала, что она должна больше помогать, ведь ей уже семнадцать, а она ушла без единого слова. Я вспомнила, как Пак встал на ее защиту, впрочем, как обычно. («Не для того мы бросили все и уехали в Америку, чтобы она тут готовила и убирала», – говорил он обычно.) Я вспомнила, как Мэри закатила глаза, заткнула уши наушниками и сделала вид, что ничего не слышит. Мне необходимо было подогревать злость, занять чем-то ум и прогнать назойливый стук. Злость на дочь была такой знакомой и уютной, как старое одеяло. Она успокоила меня, сбавив панику до тупого беспокойства.
Добравшись до коробки в спальном углу Мэри, я резко сдернула крышку с крестом и вывалила все на пол. Обычный подростковый мусор: порванные билеты на фильмы, которых я не видела, фотографии друзей, о которых я не знала, стопка записок – на верхней было спешно накарябано: «Я ждал. Может, завтра?»
Мне хотелось кричать. Где же батарейки? (И в глубине сознания: Кто это написал? Парень? Зачем он ее ждал?) Тут у меня зазвонил телефон – снова Пак. Посмотрев на часы, я увидела время: 8:22. И вспомнила про будильник и кислород.
Подняв трубку, я хотела было объяснить, что не выключила кислород, но скоро выключу. И ведь это не страшно, он тоже иногда оставляет дольше, чем на час. Но вместо этого у меня вырвались другие слова. Как рвота, неконтролируемый поток.
– Мэри нигде нет, – сказала я. – Мы все это делаем ради нее, а ее нет, она мне нужна, она должна помочь мне найти новые батарейки для плеера, пока ТиДжей не размозжил себе голову.
– Вечно ты думаешь о ней что-то плохое. Она здесь, помогает мне, – ответил он. – Батарейки под раковиной на кухне. Я пошлю за ними Мэри, а ты не уходи от пациентов. Мэри, иди, возьми четыре батарейки для плеера и отнеси в ангар. Я приду через…
Я повесила трубку. Иногда лучше промолчать.
Подбежала к раковине. Батарейки лежали там, ровно как он сказал, в пакете, который я приняла за мусорный, под грязными, покрытыми копотью перчатками. Еще вчера они были чистыми. Что же Пак в них делал?
Я встряхнула головой. Батарейки. Теперь к ТиДжею. Выбежала на улицу. В воздухе разливался, ударяя мне в нос, незнакомый запах – мокрого обугленного дерева. Уже темнело, видно было плохо, но я различила вдалеке Пака, несущегося к ангару.
Мэри бежала впереди.
– Мэри, не торопись! Я нашла батарейки! – крикнула я, но она не остановилась. Она бежала не к дому, а к ангару. – Мэри, постой! – повторила я, но она не послушалась. Она пробежала мимо двери ангара к задней его части. Не знаю, почему, но меня это напугало. Я снова позвала ее, на этот раз корейским именем Мехея и тише, и побежала следом. Она обернулась. Что-то в выражении ее лица заставило меня остановиться. Оно будто сияло. Оранжевый свет покрывал ее кожу, подрагивал, будто она стояла прямо напротив садящегося солнца. Мне захотелось дотронуться до ее лица и сказать ей, что она прекрасна.
Я услышала какой-то шум у нее за спиной. Походил на треск, но приглушенный. Как будто стая гусей взмывает ввысь, синхронно расправляя сотни крыльев, чтобы подняться в небо. Мне показалось, я их даже увидела, серую завесу, дрожащую на ветру, уносящуюся все выше в сумрачное фиолетовое небо, но я моргнула и небо опустело. Я побежала на звук и тогда увидела то, что она уже видела, к чему она и бежала.
Пламя.
Дым.
Задняя стена ангара полыхала.
Не знаю, почему я не побежала и не закричала, не знаю, почему этого не сделала Мэри. Я в состоянии была только медленно идти, осторожно, шаг за шагом приближаясь, не отводя глаз от красно-оранжевых языков пламени, дрожащих, пляшущих, скачущих с места на место.
Когда раздался грохот, у меня подкосились колени, и я упала. Но я не отрывала взгляд от дочери. Каждую ночь с тех пор, когда я выключаю свет перед сном и закрываю глаза, я вижу ее, мою Ме-хе, какой она была в тот момент. Ее тело взлетает, как тряпичная кукла, и дугой пролетает по воздуху. Изящно. Элегантно. За мгновение перед тем, как она с глухим ударом приземляется на землю, я вижу, как развевается в воздухе ее хвостик. Так же, как когда она маленькой девочкой прыгала через скакалку.
Год спустя. Суд: день первый
Понедельник, 17 августа 2009
Янг Ю
Входя в зал суда, она чувствовала себя невестой. Собственно, на ее свадьбе, в последний и единственный раз при ее появлении, такая же толпа людей замолкла и повернулась посмотреть на нее. Если бы не разнообразие в цвете волос и не обрывки шепотков на английском, доносившиеся, пока она шла по проходу: «Смотрите, владельцы», «Дочь месяцы лежала в коме, бедняжка», «Он парализован, это ужасно», – она бы подумала, что до сих пор в Корее.
Маленький зал суда даже чем-то напоминал старую церковь со скрипучими деревянными скамьями по обеим сторонам прохода. Она не поднимала головы, ровно как на венчании двадцать лет назад. Она не привыкла быть в центре внимания, это казалось неправильным. Скромность, умение смешаться с толпой, невидимость – вот достоинства хорошей жены, а вовсе не скандалы и безвкусица. Разве не затем невесты надевают фату, чтобы защитить себя от лишних взглядов, приглушить разрумянившиеся щеки? Она огляделась. Справа, за представителями обвинения, она приметила знакомые лица родственников их пациентов.
Пациенты только один раз собирались все вместе – в прошлом июле, на церемонии открытия около ангара. Ее муж открыл двери, чтобы показать свежевыкрашенную голубым камеру, и с гордостью сказал:
– Это Субмарина Чудес. Чистый кислород. Высокое давление. Исцеление. Вместе.
Все захлопали. Матери зарыдали. И вот, они же, мрачные, надежда на чудо на лицах сменилась любопытством людей, хватающих журналы в очередях супермаркетов. И еще примешалась жалость, неясно только, к ней или к самим себе. Она ожидала злобы, но они улыбались ей, пока она шла мимо, и приходилось напоминать себе, что она здесь жертва. Она не в роли подзащитной, не ее обвиняли во взрыве, убившем двух пациентов. Она повторяла себе то, что Пак говорил ей каждый день: пожар вызван не тем, что они оба отлучились из ангара тем вечером. Если бы он был на месте, он не смог бы его предотвратить. Она попыталась улыбнуться в ответ. Хорошо, что они на ее стороне. Она это знала. Но оставалось ощущение, что она этого не заслужила, что это неправильно, будто полученный обманом приз. И вместо того, чтобы подбодрить ее, их поддержка лишь давила ей на плечи, внушая беспокойство, что Бог увидит и исправит несправедливость, заставит ее заплатить за ложь иным способом.
Когда Янг подошла к деревянному ограждению, она поборола внезапное желание перепрыгнуть заборчик и сесть за столом защиты. Она села с семьей позади прокурора, рядом с Мэттом и Терезой. Это были двое из тех, кто оказался в ловушке в Субмарине тем вечером. Она давно их не видела, с самой больницы. Никто не поздоровался. Они смотрели в пол. Они были жертвами.
Здание суда находилось в Пайнбурге, соседнем городке. Странное дело, эти названия: совершенно не соответствовали ожиданиям. Миракл Крик, в народе называемая просто Бухтой Чудес, вовсе вовсе не походила на место, где случались чудеса, если только не считать чудом то, что люди жили там годами и не сходили с ума от скуки. В этом месте была дешевая земля, хотя там больше не жили азиаты и, вероятно, вообще иммигрантов не было. Городок находился всего в часе езды от Вашингтона, недалеко от очагов современности, таких как аэропорт Вашингтон Даллес, но складывалось ощущение, что ты в глухой деревне в часах от цивилизации, совершенно в ином мире. Грязные колеи вместо бетонных переулков. Коров больше, чем машин. Полуразрушенные деревянные лачуги вместо высоток из стекла и стали. Виды словно кадры из рябящего черно-белого фильма. Возникала ассоциация с вещью, которую использовали и выкинули. Когда Янг впервые увидела это место, ей захотелось достать мельчайшие частицы мусора из карманов и выбросить как можно дальше.
Несмотря на простое название и близость к Бухте Чудес, Пайнбург был очарователен. Узкие мощеные улицы с рядами магазинчиков во французском стиле, выкрашенных в различные яркие цвета. Торговый ряд на Мэйн Стрит напоминал Янг о ее любимом рынке в Сеуле с его легендарными овощными рядами: шпинатный зеленый, перечно-красный, свекольно-фиолетовый, оранжевый как хурма. Только услышав описание, она бы сочла картинку безвкусицей, но в жизни было наоборот: смешение резких тонов словно приглушало их, так что все вместе выглядело изящно и мило.
Здание суда было расположено у подножья холма, по бокам тянулись ряды виноградников. Геометрическая точность обеспечивала зданию умеренную прохладу, и казалось очень уместным, что именно суд разместился среди ровных рядов виноградных лоз.
В то утро, осматривая здание с высокими белыми колоннами, Янг подумала, что она впервые так приблизилась к Америке. В Корее, когда Пак решил, что им с Мэри следует переехать в Балтимор, она ходила в книжные и изучила фотографии Америки – Капитолий, небоскребы Манхеттена, Внутренняя гавань. За пять лет в Америке она ни одну из этих достопримечательностей так и не увидела. Первые четыре года она проработала в магазине в двух милях от Внутренней Гавани, но в районе, который называли «гетто», где люди теснились как селедки в бочке и повсюду валялись битые бутылки. Крошечный сейф из пуленепробиваемого стекла – вот ее Америка.
Забавно, насколько отчаянно она мечтала вырваться из мира решеток, и как она теперь по нему тосковала. Бухта Чудес существовала изолированно, как остров. Люди жили там веками, население не менялось. Поначалу она думала, что просто нужно время, и жители оттают, поэтому прикладывала усилия, чтобы подружиться с особенно приятной на вид семьей по-соседству. Но потом она поняла – они не станут приятными, они вежливо недружелюбные. Янг был знаком этот тип людей. Ее мама сама была такой, она скрывала нежелание общаться под слоем хороших манер, как иные пользуются духами, чтобы скрыть запах тела. Чем хуже состояние тела, тем больше нужно маскировки. Их застывшая сверхвежливость – вечная улыбка со сжатыми губами на лице жены, «мэм» из уст мужа в начале или конце каждого предложения – держали Янг на расстоянии и подчеркивали ее статус чужака. Хотя многие ее клиенты в Балтиморе были вздорными, сварливыми, вечно жаловались на все подряд – на слишком высокие цены, слишком теплую содовую, слишком тонкую нарезку колбасы, в их грубости чувствовалась искренность, в их криках слышались доверительные отношения. Как вечно дерущиеся близнецы. Они ничего не скрывали.
В прошлом году Пак присоединился к ним в Америке. Они стали присматривать жилье в Аннандейле, в корейском квартале штата Колумбия, расположенном неподалеку от Бухты Чудес. Огонь положил этому конец, они до сих пор обитали в своем «временном» жилище. Разваливающаяся лачуга в ветхом городишке нисколько не напоминала фотографии из книг. До сегодняшнего дня самым красивым местом в Америке, увиденном Янг, была больница, где Пак и Мэри лежали много месяцев после взрыва.
В зале суда было шумно. Гудели вовсе не люди – пострадавшие, юристы, журналисты и прочие, а два старомодных оконных кондиционера по обе стороны за спиной судьи. Включаясь и выключаясь, они очень сильно шумели, как газонокосилки. А поскольку работали они не синхронно, все это напоминало брачный клич каких-то странных механических зверей. Когда кондиционеры работали, они трещали и гудели на разных высотах, от чего у Янг зудели барабанные перепонки. Ей хотелось залезть розовыми ногтями с идеальным маникюром поглубже в уши и почесать внутри головы.
Плакат в фойе гласил, что это историческое здание с 250-летней историей, и просил пожертвований в пользу Общества сохранения здания суда Пайнбурга. Янг покачала головой при мысли о подобном обществе, целой группе, чья единственная цель – помешать этой постройке стать современной. Американцы так гордятся всем, что старше пары сотен лет, словно старение вещей – сама по себе великая ценность. (На людей эта философия, естественно, не распространялась.) Кажется, они не осознавали, что в мире Америку ценят как раз за то, что она не старая, а новая и современная. В Корее все наоборот. В Сеуле быстро организовали бы «Общество обновления», нацеленное на замену «античного» деревянного пола здания суда и сосновых столов на мрамор и гладкую сталь.
– Всем встать. Заседание Суда Скайлайна по уголовным делам объявляется открытым. Председательствует почтенный Фредерик Карлтон III, – провозгласил судебный пристав. После первых слов все действительно встали. Кроме Пака. Он сжал руки на подлокотниках инвалидного кресла так, что на кистях и запястьях вздулись вены, как будто он пытался удержать вес своего тела на руках. Янг хотела было помочь ему, но остановила себя, понимая, что для него тяжелее принять помощь в такой мелочи, чем не встать вовсе. Пака очень волновало то, как он выглядит со стороны. Соответствие правилам и ожиданиям – основополагающие корейские черты, которые, как ни удивительно, вовсе не были присущи ей самой (Пак говорил, что богатство ее семьи обеспечило ей иммунитет). И все же она понимала его раздражение, когда он единственным остался сидеть посреди возвышающейся над ним толпы. Это делало его уязвимым, как маленькое дитя, и ей пришлось бороться с собой, чтобы не накрыть его руками, прикрывая неловкость ситуации.
– Суд призывает к порядку. Дело номер 49621. Содружество Виргинии против Элизабет Уорд, – объявил судья и постучал молоточком. Как по сигналу, оба кондиционера отключились. Звуки ударов по дереву многократно отразились от сумрачного потолка, прежде чем стихнуть.
Все официально: Элизабет на скамье подсудимых. Янг почувствовала укол в груди, словно спавшая ранее клеточка облегчения и надежды взорвалась и теперь распространяла электрические импульсы по всему телу, прогоняя страх, отравлявший ей жизнь. Прошел почти год с тех пор, как Пака оправдали, а Элизабет взяли под стражу, но Янг до сих пор до конца не верилось, казалось, это чья-то шутка, а сегодня, в день начала суда, объявят, что настоящие обвиняемые – они с Паком. Но теперь ожидание закончилось, и после нескольких дней представления доказательств – чрезвычайно веских доказательств, как выразился прокурор, – Элизабет признают виновной, а они получат деньги по страховке, их жизнь пойдет своим чередом. Жизнь продолжится.
Начали заходить присяжные. Янг смотрела на них. Эти двенадцать человек, семь мужчин и пять женщин, верили в высшую меру наказания и поклялись, что готовы голосовать за смертную казнь путем инъекции. Янг узнала об этом на прошлой неделе. У прокурора было тогда особенно хорошее настроение, а когда она спросила причину, он объяснил, что потенциальных присяжных, которые наиболее вероятно встали бы на сторону Элизабет, отстранили из-за того, что они выступили против смертной казни.
– Смертная казнь? Виселица, что ли? – переспросила она.
Должно быть, тревога и отвращение отразились у нее на лице, потому что Эйб перестал улыбаться.
– Нет, инъекция, наркотик вводят в вену. Совершенно безболезненно.
Он объяснил, что Элизабет не обязательно приговорят к смерти, что это лишь один из возможных исходов. И все равно ей было страшно видеть ее сегодня здесь. Этот ужас наверняка отразится на ее лице, выражая протест против имеющих власть прервать ее жизнь.
Теперь Янг заставила себя посмотреть на Элизабет, сидящую за столом защиты. Она и сама напоминала юриста, со светлыми волосами, стянутыми в пучок, в зеленом костюме, жемчуге, черных туфлях. Янг сначала ее даже не заметила, настолько она отличалась от своего обычного вида: неряшливый хвостик, мятый спортивный костюм, разномастные носки.
В этом была своеобразная ирония: из всех родителей их маленьких пациентов, Элизабет была самой неопрятной, и при этом у нее был самый адекватный ребенок. Генри, ее единственный сын, был воспитанным мальчиком, который, в отличие от многих других пациентов, мог ходить, говорить, не нуждался в подгузнике, и у которого не случалось припадков. Во время знакомства мама близнецов с аутизмом и эпилепсией спросила Элизабет, зачем Генри это лечение, ведь он выглядит здоровым. Она тогда нахмурилась, словно оскорбилась. Она перечислила список – ОКР, СДВГ, нарушения сенсорной обработки, РАС – и рассказала, как ей тяжело все время искать новые экспериментальные методы лечения. Казалось, она не догадывается, как выглядят ее жалобы среди детей в инвалидных колясках и с зондами для кормления.
Судья Карлтон попросил Элизабет встать. Можно было ожидать, что Элизабет расплачется, пока он зачитывает обвинения, хотя бы опустит глаза и покраснеет. Но она твердо смотрела прямо на судью немигающим взором, на щеках ни пятнышка. Янг изучала ничего не выражающее лицо Элизабет и гадала, не потеряла ли она от шока способность чувствовать. Но девушка выглядела не пустой, просто серьезной. Даже почти счастливой. Возможно, такое впечатление складывалось потому, что Элизабет привычно было видеть беспокойно хмурящейся, а без этого она казалась довольной.
А может, в газетах писали правду? Может, она мечтала избавиться от сына, и теперь, когда его больше нет, она наконец обрела покой? Может, она просто была монстром?
Мэтт Томпсон
Он многое готов был отдать, чтобы сегодня быть в другом месте. Может, не правую руку целиком, но оставшиеся три пальца уж точно. Он и так уже калека, пальцем больше, пальцем меньше, неважно. Он не хотел видеть репортеров, вспышки камер, устремлявшихся на него, как только он совершал ошибку и закрывал лицо руками. Он смущался, представляя себе, как вспышка отражается от блестящего шрама на пухлой культе, оставшейся от его правой руки. Он не хотел слышать шепотков: «Смотрите, вот тот доктор-импотент». Не хотел смотреть в глаза Эйбу, прокурору, который лишь один раз взглянул на него, склонив голову набок, будто решая головоломку, и спросил:
– Вы с Жанин рассматривали возможность усыновления? Я слышал, что в Корее множество детей-метисов.
Он не хотел болтать с родителями жены, семьей Чжоу, слушать, как Жанин отчитывает их за стыд, вызванный каждым приобретенным недостатком, который она называла очередным «типично корейским» предрассудком и проявлением нетерпимости. Меньше всего ему хотелось видеть кого-либо с «Субмарины Чудес»: пациентов, Элизабет, а тем более Мэри Ю.
Эйб встал и подошел к Янг, протянул руку через загородку и положил поверх ее руки. Он нежно похлопал ее, она улыбнулась. Пак сжал зубы, а когда Эйб улыбнулся ему, растянул губы в неудачном подобии улыбки. Мэтт понимал, что Пак, как и его корейский свекр, недолюбливал афроамериканцев и считал, что президент-афроамериканец – это один из самых больших промахов Америки.
Впервые встретив Эйба, он был удивлен. Бухта Чудес и Пайнбург казались такими белыми провинциальными городами. Все присяжные были белые. Судья – белый. Полиция, пожарные – все белые. Здесь он точно не ожидал увидеть черного прокурора. С другой стороны, здесь никто не ожидал увидеть корейского иммигранта, управляющего миниверсией подводной лодки и называющей ее медицинским оборудованием, но ведь так и было.
– Дамы и господа присяжные, меня зовут Абрахам Паттерли, я прокурор. Я представляю иск Содружества Виргинии против подзащитной, Элизабет Уорд, – Эйб ткнул указательным пальцем правой руки в сторону Элизабет. Та даже вздрогнула, словно не знала, что ее в чем-то обвиняют. Мэтт уставился на палец Эйба, гадая, что тот станет делать, если лишится его, как он сам. Перед самой ампутацией хирург сказал:
– Благодарите Бога, что это не помешает вашей работе. Представьте, каково было бы пианисту или хирургу.
Мэтт много об этом размышлял. Представители каких профессий не сильно пострадали бы от потери указательного пальца правой руки? Раньше он бы отнес к таковым юристов, но теперь уже сомневался в этом, наблюдая, как Элизабет сжалась под таким простым жестом, под властью, которую давал Эйбу его палец.
– Почему Элизабет оказалась сегодня здесь? Вы уже выслушали обвинения. Поджог, нанесение телесных повреждений, попытка убийства, – Эйб внимательно посмотрел на Элизабет, прежде чем повернуться к присяжным. – Убийство.
– Пострадавшие собрались в зале, все готовы и жаждут поведать, что произошло с ними, – Эйб махнул рукой в сторону передних рядов, – и еще с двумя жертвами подзащитной: Китт Козловски, старинной приятельницей, и Генри Уордом, ее восьмилетним сыном, которые ничего не могут рассказать сами, поскольку мертвы.
– Кислородный баллон на Субмарине Чудес взорвался около 20:25 двадцать шестого августа 2008 года, вызвав неконтролируемый пожар. Шесть человек при этом находились внутри помещения, еще трое в зоне взрыва. Двое погибли. Четверо получили тяжелые травмы, много месяцев провели в больнице, были парализованы, перенесли ампутацию конечностей.
– Подсудимая должна была находиться вместе с сыном. Но ее там не было. Она сказала всем, что нехорошо себя чувствует. Заболела голова, поднялось давление, все такое. Она попросила Китт, мать другого пациента, приглядеть за ее Генри, пока она отдохнет. Взяла бутылку вина и пошла к протекающему неподалеку ручью. Она выкурила сигарету той самой марки, от которой начался пожар, подожгла ее спичкой той самой марки, от которой начался пожар, – Эйб оглядел присяжных. – Все это неоспоримо, – заверил он и помолчал, чтобы подчеркнуть важность своих слов. – Не-о-спо-ри-мо, – повторил он по слогам и снова ткнул указательным пальцем в обвиняемую. – Подсудимая признала, что она намеренно задержалась снаружи, что она сымитировала дурноту, и что пока ее сын и подруга сгорали заживо внутри, она потягивала вино, курила сигарету, которая вызвала взрыв, и слушала Бейонсе на Айподе.
Мэтт знал, почему есть стремление заслушать его показания первыми. Эйб объяснил, как важно получить общую информацию.
– Барокамеры, кислород, все это очень сложно. Вы – доктор, вы сможете всем все объяснить. К тому же вы сами там были. Идеальная кандидатура.
Идеален или нет, но Мэтт изо всех сил внутренне противился необходимости говорить первым, задавать настроение процессу. Он знал, что Эйб считал всю эту историю с исцелением на субмарине подозрительной и хотел сказать: «Смотрите, вот нормальный американец, настоящий врач, из настоящего медицинского университета, и он туда пошел. Значит, это не совсем сумасбродство.»
– Положите левую руку на Библию и поднимите правую руку, – произнес судебный пристав. Мэтт положил на Библию правую руку, поднял левую и пристально посмотрел на пристава. Пусть считает его идиотом, который право от лево не отличает. Все лучше, чем показывать искалеченную руку, чтобы все начали отводить взгляд, как птички над помойкой, не знающие, куда приземлиться.
Эйб начал с легких вопросов. Откуда Мэтт родом (Бетесда, Мэрилэнд), в какую школу ходил (Тафтс), где изучал медицину (Джорджтаун), где живет (там же), где работает (там же), какая у него специализация (радиология), подтверждение квалификации от больницы (Фэрфакс).
– Теперь я должен задать первый вопрос, который пришел мне в голову, когда я услышал о взрыве. Что такое Субмарина Чудес, и зачем в Вирджинии субмарина, ведь моря поблизости нет?
Несколько присяжных улыбнулись, словно испытав облегчение от того, что не их одних посещал такой вопрос.
Мэтт растянул губы в улыбке.
– Это не настоящая субмарина. Помещение просто оформлено в стиле подводной лодки, с иллюминаторами, люком и стальными стенами. На самом деле это медицинский прибор, помещение для гипербарической кислородной терапии, или гипербарической оксигенации, сокращенно ГБО.
– Расскажите, как это работает, доктор Томпсон.
– Вас закрывают в камере, потом нагнетают давление до таких значений, которые в полтора – три раза превышают нормальное. Вы вдыхаете стопроцентный кислород. Высокое давление способствует тому, что насыщение крови, жидкостей и тканей кислородом растет. Поврежденным клеткам для восстановления нужен кислород, поэтому глубокое проникновение дополнительного кислорода может привести к ускоренному выздоровлению и регенерации. Многие больницы практикуют терапию ГБО.
– Но Субмарина Чудес не была частью больницы. Это важно?
Мэтт вспомнил стерильные условия больничных камер, находящихся под наблюдением техников в операционных одеждах, потом представил себе ржавую камеру Ю в старом ангаре.
– Не очень. В больницах обычно используют камеры, куда может лечь один человек. Субмарина Чудес больше, так что в ней могут разместиться четыре пациента со своими опекунами, что удешевляет процедуру. К тому же частные центры обеспечивают лечение пациентам с такими заболеваниями, с которыми в больницах отказывают.
– Какого рода заболеваниями?
– Там много всего. Аутизм, ДЦП, бесплодие, болезнь Крона, невропатии.
Мэтту послышались хохотки из-за спины, когда он назвал диагноз, который так старался спрятать в середине списка. Бесплодие. А может это лишь воспоминание, как он сам рассмеялся, когда Жанин впервые предложила опробовать ГБО, получив результаты спермограммы.
– Спасибо, доктор Томпсон. Итак, вы стали первым пациентом Субмарины Чудес. Вы можете рассказать, как так получилось?
Может ли он? Он может часами распространяться о том, как Жанин идеально все подстроила, пригласила его на обед к родителям, не упоминая ни Ю, ни ГБО, ни, что хуже всего, ожидаемый «вклад» Мэтта. Подлая западня.
– Я встретил Пака в доме родителей жены в прошлом году, – сказала Мэтт Эйбу. – Он друг их семьи. Мой свекр и отец Пака родом из одной корейской деревни. У отца жены я узнал, что Пак собирается открыть клинику ГБО, а мой свекр вкладывает в это деньги.
В тот день они все сидели за обеденным столом и поспешили встать при появлении Мэтта, словно он был королевской особой. Пак заметно нервничал, его тонкая улыбка подчеркивала острые черты лица, а когда он пожимал Мэтту руку, можно было почувствовать, что пальцы дрожат. Янг, жена Пака, слегка поклонилась, опустив глаза. Мэри, их шестнадцатилетняя дочь, была копией матери, но со слишком большими глазами для тонких черт лица. Она непринужденно и шкодливо улыбалась, словно знала какой-то секрет и ей не терпелось увидеть его реакцию, когда он все узнает, а это несомненно должно было произойти.
Как только Мэтт сел, Пак спросил:
– Вы слышали о ГБО?
Эти слова послужили сигналом к хорошо отрепетированному представлению. Все сгрудились вокруг Мэтта, заговорщически склонялись к нему и говорили по очереди, не умолкая. Свекр твердил, как это нынче популярно у его азиатских клиентов по акупунктуре, что в Японии и Корее процветают центры оздоровления с саунами и ГБО. Свекровь рассказала, что у Пака многолетний опыт работы с ГБО в Сеуле. Жанин заявила, что недавние исследования показали, что ГБО является многообещающим средством лечения многих хронических заболеваний.
– И как вы на все это отреагировали? – спросил Эйб.
Мэтт заметил, как Жанин сунула большой палец в рот и принялась обкусывать кожу вокруг ногтя. Она делала так, когда очень сильно переживала. Так же она сидела и за тем обедом, без сомнения потому, что точно могла предугадать его мнение. Как и мнение их друзей из больницы. Полнейшее дерьмо. Еще один закидон от ее отца, альтернативный универсальный вид терапии, на который ведутся отчаявшиеся, тупые, сумасшедшие пациенты. Мэтт этого, конечно, не сказал. Мистер Чжо и так не в восторге от Мэтта, просто потому, что он не кореец. Что будет, если он узнает, как Мэтт относится к делу его жизни, что считает восточную «медицину» ерундой? Нет. Ни к чему хорошему это не приведет. Поэтому Жанин проявила чудеса смекалки, объявив обо всем перед своими родителями и их друзьями.
– Все воодушевились, – сказал Мэтт Эйбу. – Мой свекр более тридцати лет занимается акупунктурой, он все и спланировал, а моя жена, врач-терапевт, подтвердила действенность методики. Мне этого было достаточно.
Жанин перестала обкусывать ноготь, а Мэтт добавил:
– Важно учитывать, что у нее в университете оценки были лучше, чем у меня.
Тут Жанин рассмеялась вместе с присяжными.
– И вы записались на курс лечения. Расскажите об этом.
Мэтт закусил губу и отвернулся. Он ожидал такого вопроса и даже продумал, как на него отвечать: максимально буднично. Тем же тоном, каким Пак тем вечером рассказал, что свекр Мэтта вкладывает деньги в его бизнес, а Жанин «назначается» – словно у них президентская комиссия или что-то в этом роде – медицинским консультантом. Все дружно решили, что мистер Томпсон должен стать первым пациентом. Мэтт тогда подумал, что ослышался. Пак хорошо говорил по-английски, но все же с акцентом и синтаксическими ошибками. Может, он перепутал слова и имел в виду «директором» или «председателем»? Но потом Пак добавил: «В основном пациентами будут дети, но хорошо, если будет и один взрослый».
Мэтт молча отпил вина, гадая, как Паку могло взбрести в голову, будто он, вполне здоровый мужчина, нуждается в ГБО, и тут увидел единственное возможное объяснение. Не могла ли Жанин упомянуть об их – его – затруднении? Он постарался отбросить эту мысль и сконцентрироваться на обеде, но руки у него дрожали, так что никак не получалось подцепить еду, скользкие кусочки маринованных ребрышек не держались тонкими серебряными палочками. Мэри это заметила и пришла на выручку. «Я тоже не могу есть металлическими», – сказала она и предложила ему деревянные палочки, такие, как дают в китайских забегаловках. «Ими легче. Попробуй. Мама говорит, мы поэтому и уехали из Кореи: кто возьмет в жены девушку, которая палочками есть не умеет. Так, мама?» Остальные недовольно промолчали, но Мэтт рассмеялся. Она вторила, и они принялись хохотать вдвоем и корчить рожи, как два непослушных ребенка в полной комнате взрослых.
Именно в тот момент, пока Мэтт и Мэри смеялись, Пак сказал:
– ГБО показывает высокую эффективность в борьбе с бесплодием, особенно в твоем случае, при низкой подвижности сперматозоидов.
Получив подтверждение, что его жена поделилась подробностями – медицинскими, личными – не только с родителями, но и с людьми, которых он впервые видит, Мэтт почувствовал в груди что-то горячее, словно наполненный лавой шар взорвался в легких, вытеснив весь кислород. Мэтт уставился Паку в глаза и старался дышать спокойно. Как ни странно, сложнее было избегать взгляда не Жанин, а Мэри. Он не хотел знать, как эти слова – бесплодие, низкая подвижность сперматозоидов – повлияют на ее мнение о нем. Раньше она смотрела на него с любопытством, возможно даже с интересом. А вдруг теперь в ее глазах отразится отвращение или, что еще хуже, жалость?
Мэтт сказал Эйбу:
– У нас с женой были проблемы с зачатием, а ГБО является экспериментальным методом лечения мужчин с подобными проблемами, так что разумно было воспользоваться предложением.
Он не стал уточнять, что сначала отказался, не хотел даже упоминать об этом до конца обеда. Жанин произнесла явно заготовленную фразу, что, если Мэтт согласится стать пациентом, это поможет раскрутить бизнес, потому что присутствие «настоящего врача» (слова Жанин) убедят потенциальных клиентов в безопасности и эффективности ГБО. Кажется, она не заметила, что он ничего не ответил и не поднимал глаз от тарелки. А вот Мэри заметила. Она раз за разом выручала его, то посмеиваясь над тем, как он пользуется палочками, то вставляя шуточки о смешении вкусов кимчи и чеснока с вином.
В последующие дни Жанин превратилась в занозу в заднице, все время говорила о безопасности ГБО, множестве вариантов применения, бла-бла-бла. Когда он не уступил, она принялась давить на чувство вины, говорила, что его отказ лишь укрепит подозрение ее отца, будто Мэтт не верит в его бизнес.
– А я в него и не верю. Я не считаю его занятия медициной, и ты это знала с самого первого дня, – сказал он, что привело к еще более болезненному высказыванию с ее стороны:
– Да ты просто ненавидишь азиатов. Не воспринимаешь нас всерьез.
Не успел он запротестовать, что она обвиняет его в расизме, отметить, что он вообще-то на ней женился (и вообще, разве это не она все время твердила, что старомодные корейцы типа ее родителей – жуткие расисты), как Жанин вздохнула и с мольбой в голосе сказала:
– Один месяц. Если сработает, сможем избежать ЭКО. Не надо будет сдавать сперму в баночку. Разве ради этого не стоит попытаться?
Он не сказал ничего. Она восприняла его молчание за знак согласия, а он не стал ее разубеждать. В ее словах была правда, по крайней мере, они не были в корне неверны. К тому же, может, тогда свекр хоть частично простит его за то, что он не кореец.
– Когда вы приступили к терапии? – спросил Эйб.
– В первый же день после открытия. Я хотел пройти сорок сеансов к августу – тогда пробок меньше. Так что записался на два ежедневно, первый в 9:00 и последний в 18:45. Всего в день проводилось шесть сеансов, и эти два были отведены для тех, кто приходит дважды.
– Кто еще был в вашей группе? – спросил Эйб.
– Трое: Генри, ТиДжей и Роза. И их матери. Было пару раз, что кто-то заболевал или застревал в пробке, но в основном мы все были там ежедневно, дважды в день.
– Расскажите о них.
– Без проблем. Роза старше всех. Ей около шестнадцати. У нее ДЦП. Передвигается в инвалидном кресле и получает питание через зонд. Ее мама – Тереза Сантьяго, – он показал на нее. – Мы прозвали ее мать Тереза за необычайные доброту и терпение.
Услышав такие слова, Тереза зарделась, как и всегда, когда ее так называли.
– Далее, ТиДжей, ему восемь. Аутизм. Он не говорит. А его мама, Китт…
– Китт Козловски, погибшая прошлым летом?
– Да.
– Вы узнаете эту фотографию? – Эйб положил фото на подставку. Постановочная фотография, лицо Китт в центре, немного напоминавшая знаменитые работы Анны Геддес с младенцами и цветами. Только на фото Китт вместо лепестков вокруг нее была семья. Сверху (стоял прямо за спиной) ее муж, внизу (у нее на руках) ТиДжей, по две девочки справа и слева. У всех пятерых детей такие же рыжие кудри, как у нее. Эталон счастья. Теперь, когда матери нет, подсолнух остался без серединки, на которой держались лепестки.
Мэтт сглотнул и прочистил горло.
– Это Китт, с семьей, с ТиДжеем.
Эйб поставил рядом еще одну фотографию. Генри. Это не показное студийное фото, а слегка расфокусированное изображение, где он смеется летним днем, позади лишь синее небо и зеленые листья. Светлые волосы слегка взлохмачены, голова запрокинута, голубые глаза от смеха сузились до щелок. В середине щель от выпавшего зуба, словно он ею хвастается.
Мэтт снова сглотнул.
– Это Генри. Генри Уорд. Сын Элизабет.
– Подсудимая сопровождала Генри на все сеансы, как другие матери? – спросил Эйб.
– Да, – ответил Мэтт. – До последнего раза она всегда заходила вместе с ним.
– Каждый раз, но тот единственный, когда она осталась снаружи, случайно оказался тем, когда все внутри погибли или оказались искалечены?