Я очнулся от холодной воды, которую плеснули мне в лицо. А может, мне просто дали пощечину и я принял за воду чью-то холодную ладонь? Приведенный в чувство столь грубым образом, я не сразу вспомнил, кто я и где нахожусь…

Еще больше меня удивила петля на шее. Как это понимать?

И почему мои руки заломлены за спину и связаны?

Я стоял на правом краю помоста. Слева от меня стояли еще четверо. Каждый – с петлей на шее. Пока я смотрел, того, кто находился на левом краю, повесили. Он задергался всем телом и засучил ногами, уже не достававшими до досок помоста.

Шумные вздохи свидетельствовали о том, что у нас есть зрители. Мы находились не на бывшем поле сражения, а на другом, поменьше того. Зрители были в мундирах английской армии. Шапки из медвежьего меха указывали на их принадлежность к Колдстримскому гвардейскому полку. Лица гвардейцев были пепельно-серыми. Я понял: их согнали сюда насильно, заставив смотреть на казнь. Бедняга, которого успели вздернуть, был еще жив, но стремительно терял силы. Он широко раскрыл рот, высунув искусанный, окровавленный язык. Его челюсти двигались. Он пытался втянуть в себя хотя бы немного воздуха.

Повешенный из последних сил дергался и дрыгал ногами, сотрясая балку эшафота. Нас лишили такой привилегии, как индивидуальные виселицы, привязав петли к общей балке, что тянулась у нас над головой. Подняв глаза, я увидел свою петлю. Посмотрев вниз, я увидел щербатую табуретку и ноги без сапог, в замызганных белых чулках.

Зрители затихли. Умирающий тихо стонал, поскрипывая веревкой. Балка тоже скрипела, жалуясь на свою участь.

– Вот что ждет каждого вора! – пронзительным голосом выкрикнул палач, указав на первого повешенного.

Зрители молчали. Палач встал напротив второго и снова обратился к затихшей толпе:

– На конце этой петли тебя ждет встреча с Создателем. По приказу подполковника Брэддока.

– Я знаком с Брэддоком! – неожиданно для себя крикнул я. – Где он? Позовите его сюда!

– Пасть закрой! – рявкнул палач и подозвал к себе помощника.

Тот, подойдя ко мне справа, отвесил вторую пощечину – теперь уже чтобы я замолчал.

Я наградил его рычанием и дернул руками, пытаясь разорвать сковывающую их веревку. Это было больше демонстрацией протеста. Я понимал, что стою на шаткой табуретке. Одно неверное движение, и я с нее свалюсь.

– Мое имя – Хэйтем Кенуэй! – выкрикнул я.

Веревка еще сильнее врезалась мне в шею.

– Тебе сказано: пасть закрой! – вторично потребовал палач.

Его помощник снова меня ударил, причем настолько сильно, что я едва не загремел с табуретки. Только сейчас я обратил внимание на своего соседа по виселице. Им был не кто иной, как Остроухий. Повязка на его бедре потемнела от крови. Он хмуро поглядел на меня из-под набрякших век и кисло улыбнулся.

Палач тем временем остановился перед вторым кандидатом на повешение.

– А вот этот – дезертир, – все тем же отвратительным голосом возвестил палач. – Дрожа за свою шкуру, он бежал с поля боя. Пусть умирают другие. Такие, как вы. Слышите? Он бросил вас на погибель. Скажите, какого наказания заслуживает эта трусливая тварь?

– Повесить его, – без особого энтузиазма отозвались несколько голосов.

– Как скажете, – ехидно усмехнулся палач.

Зайдя со спины, палач ногой толкнул приговоренного в поясницу, явно наслаждаясь отвращением, выступившим на лицах зрителей.

Усилием воли я подавил боль от удара помощника палача и продолжал сражаться за свою жизнь. Палач остановился перед третьим приговоренным, задав зрителям тот же вопрос и получив тот же «правильный» ответ. Чувствовалось, солдаты были не настолько кровожадны, чтобы радоваться смерти своих проштрафившихся товарищей. Балка снова заскрипела, теперь уже громче, выдерживая тяжесть троих повешенных. Я задрал голову. Там, где балка примыкала к опорному столбу, мелькнул просвет и тотчас же закрылся. Балка оказалась крепче, чем я думал.

Палач остановился перед Остроухим:

– А вот этот молодец решил попутешествовать. Так сказать, проветриться. И знаете, куда его понесло? Аж в немецкие земли. В Шварцвальд. Погулял он там и решил, что вернется незамеченным, да не тут-то было. Как нам его вознаградить за самовольную отлучку?

– Повесить, – вяло отозвались из толпы.

– Вы считаете, что он заслуживает смерти? – спросил палач, норовя разжечь толпу.

– Да.

Но толпа не была единой в своем мнении. Кто-то качал головой, явно не считая, что самовольная отлучка должна караться смертью. Иные прикладывались к кожаным фляжкам и выглядели немного счастливее остальных, как будто их подкупили этой выпивкой. Не был ли подкуп и причиной какого-то странного ступора Остроухого? Он продолжал улыбаться. И даже когда палач поставил ногу на край табуретки, приготовившись его столкнуть, улыбка не сползла с лица Остроухого.

– Пора вздернуть дезертира! – прокричал палач, толкая табурет.

– Нет! – одновременно с ним завопил я, отчаянно пытаясь порвать веревки на руках. – Нет! Его надо оставить в живых! Где Брэддок? Где подполковник Брэддок?

Перед моими глазами снова замаячил помощник палача. Он улыбался в колючую бороду, показывая почти беззубый рот.

– Ты слышал, что тебе начальство сказало? Пасть закрыть тебе велено.

Помощник отвел кулак, готовясь снова меня ударить. Но не ударил. Я сам отшвырнул ногами табуретку, обвил ногами шею помощника, скрестил лодыжки и надавил.

Он истошно закричал. Я надавил сильнее. Вопли помощника стали захлебываться. Лицо стремительно багровело. Его руки потянулись к моим лодыжкам, пытаясь их развести. Я вихлял из стороны в сторону, будто собака, намертво впившаяся в свою добычу. Я почти опрокинул его, напрягая мышцы ног и бедер. Одновременно я старался ослабить веревку у себя на шее. Рядом в петле, с высунутым языком, бился Остроухий. Его мутные глаза выпучились, словно что-то давило на его череп изнутри, угрожая расколоть.

Палач находился на другом краю помоста. Он дергал повешенных за ноги, проверяя, действительно ли они мертвы. Шум и вопли подручного заставили палача обернуться. После секундной задержки он бросился на помощь своему помощнику, сыпля проклятиями и на ходу хватаясь за меч.

Кряхтя от натуги, я сумел повернуться, потянув за собой и помощника палача. Уж не знаю, помогали ли мне Небеса, но я сумел на удивление точно выбрать момент. Палач с разбегу влетел в своего помощника. Удар был сильным и достиг своей цели: палач, словно набитый мешок, повалился с помоста на землю.

Оцепеневшие зрители стояли, открыв рот. Никто даже не пытался вмешаться.

Я еще сильнее сдавил помощнику шею. Мои усилия были вознаграждены. Я услышал хруст шейных позвонков. Из его носа хлынула кровь. Пальцы, державшие мои лодыжки, ослабели и стали разжиматься. И вновь, превозмогая боль перенапряженных мышц, я заставил свое туловище повернуться. Я перевернул помощника на другую сторону и ударил его телом по эшафоту.

По качающемуся, скрипящему, готовому обломиться эшафоту.

Эшафот заскрипел еще сильнее. Из последних сил (их у меня и в самом деле больше не было) я осуществил свой финальный маневр. Если бы он не удался, некому сейчас было бы писать эти строки. Еще раз тело помощника послужило мне тараном. Я ударил по опорному столбу, и тот треснул. У меня перед глазами сгущалась тьма. Такая же тьма окутала мой разум. Потом я вдруг почувствовал, как давление на шею ослабло. Опорный столб с треском обломился. Балка вместе с повешенными опрокинулась, а через мгновение рухнул и сам помост, доски которого не выдержали внезапного груза тел и обломков виселицы. Он рухнул с оглушительным треском, рассыпая вокруг дождь щепок.

«Пусть только он останется жив», – прежде чем потерять сознание, успел подумать я. Это было моей последней мыслью и стало первыми словами, которые я произнес, придя в себя:

– Он жив?

3

– О ком вы спрашиваете? – осведомился врач.

У него были густые усы. Судя по манере говорить, он был более знатного происхождения, чем большинство тех, кто его окружал.

– Тот, остроухий.

Я попытался встать, но тут же почувствовал у себя на груди ладонь врача. Он деликатно вернул меня в лежачее положение.

– Боюсь, молодой человек, я не имею даже отдаленного представления, о ком вы говорите, – весьма добродушно ответил врач. – Я слышал, что вы знакомы с подполковником. Возможно, он сможет ответить на все ваши вопросы, когда прибудет утром.

И вот, сидя в палате, я записываю события минувших дней и жду встречи с Брэддоком…

17 июля 1747 г

Он выглядел больше и умнее своих людей, сообразно занимаемому им чину. Он был в довольно высоких – до колена – черных, безупречно начищенных сапогах. Поверх темного, застегнутого на все пуговицы мундира на нем был надет сюртук с белой окантовкой. На шее красовался белый шарф. На широком поясе из коричневой кожи висел меч.

Волосы подполковника были зачесаны назад и стянуты черной лентой. Сняв треуголку, он бросил ее на столик возле моей койки, упер руки в бока и посмотрел на меня пристальным бесцветным взглядом, так хорошо знакомым мне.

– Кенуэй… – только и сказал он. – Реджинальд не извещал меня о вашем прибытии.

– Это было спонтанным решением, Эдвард.

Я вдруг снова почувствовал себя испуганным мальчишкой в присутствии этого рослого командира.

– Понятно, – пробормотал он. – Стало быть, ты решил вот так вдруг заскочить ко мне?

– Давно я здесь? – спросил я, не обращая внимания на его сарказм. – Сколько дней прошло?

– Три, – ответил Брэддок. – Доктор Теннант опасался, что у тебя может начаться лихорадка. По его мнению, человек с более слабым здоровьем непременно оказался бы ее жертвой. Ты счастливчик, Кенуэй, раз остался в живых. Не каждому удается ускользнуть сначала от виселицы, а потом от лихорадки. Тебе повезло, что мне доложили о некоем приговоренном к повешению, который утверждал, будто знает меня, и настаивал на встрече со мной. Иначе этого разговора попросту не было бы. Как ты смог убедиться, мы не церемонимся с нарушителями дисциплины.

Я потрогал повязку. Веревка успела до крови натереть мне шею.

– Да, Эдвард, я собственными глазами видел, как вы обращаетесь с вашими людьми.

Брэддок вздохнул и подал знак доктору Теннанту, показывая, что тот здесь лишний. Врач молча удалился, закрыв за собой полог палатки. Подполковник плюхнулся на походный стул, уперев одну ногу в койку, словно собирался согнать меня с жесткого ложа.

– Это не мои люди, Кенуэй. Это преступники. Тебя нам передали нидерландцы вместе с дезертиром. Тот со своим дружком покинул расположение полка. Естественно, тебя и приняли за его дружка.

– Что с ним, Эдвард? Как обошлись с тем человеком?

– Это о нем ты без конца расспрашивал? Доктор Теннант говорит, что тот человек почему-то тебя очень интересует. Ты назвал его… «остроухим»? – с нескрываемой издевкой спросил Брэддок.

– Тот человек, Эдвард… я видел его в ночь вторжения в наш дом. Он – один из тех, кого мы безуспешно разыскиваем вот уже двенадцать лет. – Первоначальная робость прошла. Я пристально и довольно жестко посмотрел на Брэддока. – Я никак не ожидал, что он служит в вашей армии.

– Да, в моей армии. И что такого?

– Вы считаете это случайным совпадением?

Вероятно, лицо Брэддока не знало других состояний, кроме хмурого. Но сейчас оно было просто сумрачным.

– Кенуэй, ты давно уже не десятилетний мальчишка. Так оставь при себе свои догадки и домыслы и расскажи о том, что на самом деле у тебя на уме. Кстати, а где сейчас Реджинальд?

– Мы расстались с ним в Шварцвальде. Не сомневаюсь, что он уже на полпути домой.

– Торопится домой, чтобы снова углубиться в мифы и сказки? – В глазах подполковника сверкнуло презрение.

От этого мне вдруг захотелось принять сторону Реджинальда и защищать его изыскания, хотя они и меня не восторгали.

– Реджинальд считает, что, если мы сумеем открыть тайны хранилища, орден станет могущественнее, чем он был в эпоху священных войн, а может, и того больше. Тогда власть ордена утвердится окончательно.

Теперь в глазах Брэддока читалась брезгливость. Чувствовалось, он не впервые слышал подобные слова и они его утомляли.

– Если ты всерьез в это веришь, тогда ты такой же глупый идеалист, как Реджинальд. Чтобы убедить людей в правоте нашего дела, нам не нужны ни магия, ни прочие ухищрения. Нам нужна стальная воля и сила оружия.

– Но почему бы не использовать весь арсенал? – возразил я.

– Потому что направление, по которому упрямо идет Реджинальд, – это напрасная трата времени, – наклоняясь ко мне, ответил Брэддок.

Я выдержал его взгляд.

– Возможно, вы и правы, Эдвард. Но я сомневаюсь, что казнями можно завоевать сердца и умы людей.

– Еще раз повторяю: мы казним мразь. Подонков.

– Так его все-таки повесили?

– Твоего приятеля с… прости, как там? С «заостренными ушами»?

– Ваши насмешки, Эдвард, для меня ничего не значат. Равно как и ваше уважение. Можете думать, что вы терпите меня только из-за Реджинальда. Смею вас уверить: это чувство взаимное. А теперь скажите: тот остроухий человек – он мертв?

– Он умер на эшафоте, Кенуэй. Смертью, которую заслужил.

Я закрыл глаза и на мгновение не чувствовал ничего, кроме… чего? Собственной злости, сдобренной горем и досадой и приправленной сомнениями и недоверием? Мне мешала нога Брэддока, покушавшаяся на мою койку. Я жалел, что не могу схватить меч и навсегда избавить себя от этого человека.

Однако подобные мысли и желания были как раз в духе Брэддока. Я не мог двигаться его путем. Это означало бы стать таким, как он.

– Значит, в ту ночь он был в вашем доме? – спросил Брэддок.

Мне показалось или в его тоне сквозила насмешка?

– Он был одним из убийц твоего отца. И все это время он находился в рядах нашей армии, а мы и не знали. Горькая ирония. Не правда ли, Хэйтем?

– В самом деле. Ирония или… совпадение.

– Советую выбирать выражения, молодой человек. Рядом нет Реджинальда, который вовремя приструнит и не даст наделать глупостей.

– Как его звали?

– Как и сотен солдат в моей армии, его звали Томом Смитом. Точнее, Томом Смитом из деревни. Это все, что мы знаем о нем и подобных ему. Думаешь, они полны рвения сражаться во славу Англии? Как бы не так! Они сбегают в армию. От суда магистратов. Из-за дуэли, на которой убили сына своего помещика. Из-за того, что лишили невинности помещичью дочку или даже покувыркались с его женой и были застуканы. Разве кто-то скажет нам правду? Да мы и не задаем им вопросов. Если ты спросишь, удивляет ли меня, что человек, которого мы так долго разыскивали, все это время находился под самым моим носом, я отвечу: нет, не удивляет.

– А вдруг у него в армии были сообщники? Или друзья? Словом, кто-то, с кем бы я мог поговорить.

Брэддок медленно убрал ногу с койки.

– Будучи моим собратом по ордену, ты можешь рассчитывать на мое гостеприимство. Разумеется, ты волен заниматься собственным расследованием. Я надеюсь, что в ответ и я могу рассчитывать на твою помощь в некоторых наших делах.

– И что это за дела? – спросил я.

– Французы осадили крепость в Берген-оп-Зоме. Внутри крепости – наши союзники: голландцы, австрийцы, немцы из Ганновера и Гессена и, конечно же, англичане. Французы окружили крепость кольцом траншей, а сейчас прокладывают второе кольцо. Вскоре они начнут обстрел. Они попытаются взять крепость еще до начала дождей. Французы считают, что это откроет им дорогу в Нидерланды. По мнению союзников, крепость нужно удержать любой ценой. Нам нужен каждый, кто умеет сражаться. Теперь ты понимаешь, почему мы нетерпимы к дезертирам. Есть ли в тебе, Кенуэй, решимость примкнуть к битве, или ты настолько поглощен местью, что уже не в состоянии нам помочь?

Часть III

1753 г

Шесть лет спустя

7 июня 1753 г

1

– У меня есть для тебя дело, – сказал Реджинальд.

Я ожидал услышать от него нечто подобное. Мы не виделись долгих шесть лет. Я чувствовал: он предложил встретиться отнюдь не ради болтовни о пустяках. Уж не знаю, случайно или нет местом встречи он выбрал «Шоколадный дом Уайта». Только в этот раз я пил не горячий шоколад, а эль, как взрослый мужчина. Его нам подавала внимательная официантка (естественно, ее большая грудь, частично выпирающая из выреза платья, не осталась незамеченной). Едва наши кружки пустели, она тут же приносила новые порции.

Слева от нас расположилась шумная компания завсегдатаев заведения. Они просиживали здесь целыми днями, играя в кости. Этим они занимались и сейчас. Остальных посетителей можно было пересчитать по пальцам.

Я видел Реджинальда впервые после нашего спешного расставания в Шварцвальде. За это время произошло немало событий. Я поступил в Колдстримский полк и служил под командованием Брэддока. Понюхал пороха, отгоняя французов от Берген-оп-Зома. Через год война закончилась подписанием Ахенского мирного договора. Я остался в полку и участвовал еще в нескольких кампаниях, направленных на поддержание мира. Ратные дела не позволяли мне встретиться с Реджинальдом. Но мы переписывались. Письма от него приходили либо из Лондона, либо из французского замка в лесу Ландов. Сознавая, что мои письма перед отправкой проходят цензуру, я избегал писать напрямую, ограничиваясь намеками и иносказаниями. Я с нетерпением ждал момента, когда смогу увидеться с Реджинальдом и наконец-то обсудить с ним все свои страхи.

Вернувшись в Лондон, я снова обосновался в нашем старом доме на площади Королевы Анны. Но встретиться с Реджинальдом оказалось не так-то просто. Мне отвечали, что он очень занят. Основными спутниками Берча были книги и некто Джон Харрисон – тамплиер, не менее, чем Реджинальд, одержимый развалинами древних храмов, хранилищами и призрачными существами из прошлого.

– А ты помнишь, как мы собирались здесь почти двадцать лет назад и праздновали мой восьмой день рождения? – спросил я. Меня вовсе не тянуло на воспоминания. Просто хотелось отсрочить момент, когда я узнаю о том, кого мне предстояло убить. – А что было потом, на улице, ты помнишь? Один горячий ухажер хотел было свершить правосудие над уличным бродягой.

Реджинальд кивнул:

– Людям свойственно меняться, Хэйтем.

– Согласен. Ты изменился. Теперь тебя поглощают изыскания по части Первой цивилизации.

– Хэйтем, я совсем близок, – оживился Реджинальд.

Вид у него был довольно утомленный.

– Так тебе все-таки удалось расшифровать дневник Ведомира?

– Увы, нет, – сразу помрачнел Реджинальд. – И отнюдь не из-за недостатка усердия. Правильнее сказать, пока не удалось. Знаешь, кто помогает мне в расшифровке? Ты не поверишь. Некая итальянка. Пособница ассасинов, между прочим. Мы привезли ее в наш французский замок, в лесную глушь. Но эта дама утверждает, что ей в работе нужна помощь сына, а сын у нее пропал несколько лет назад. Лично я сомневаюсь в ее словах. Если бы синьора пожелала, она бы и одна справилась с расшифровкой дневника. Думаю, она просто хочет с нашей помощью разыскать своего отпрыска. Она согласилась взяться за работу при условии, что мы найдем его. И мы наконец его нашли.

– И где же?

– Там, куда ты вскоре за ним отправишься. На Корсике.

Итак, я ошибся в своих предположениях. На сей раз – никаких убийств. Меня ожидала роль няньки. Должно быть, эти мысли отразились на моем лице.

– Что? – спросил Реджинальд. – Считаешь такое поручение ниже своего достоинства? Как раз наоборот, Хэйтем. Это задание – самое важное из всех, какие я тебе когда-либо давал.

– Нет, Реджинальд, – вздохнул я. – Это ты считаешь его самым важным, поскольку таков ход твоих мыслей.

– Я не понимаю, о чем ты.

– Твоя заинтересованность в расшифровке дневника, а теперь и в сопутствующих обстоятельствах, означает, что все прочие дела выпали из круга твоего внимания. Возможно, ты даже не заметил, как перестал ими управлять…

– О каких делах ты говоришь? – недоумевал Реджинальд.

– Об Эдварде Брэддоке.

– Вот оно что, – удивленно произнес Реджинальд. – Ты хочешь что-то сообщить мне о нем? То, что ты не решался доверить письмам?

Я махнул грудастой официантке, чтобы принесла нам еще эля. Просьба была немедленно выполнена. Официантка с улыбкой поставила перед нами пенящиеся кружки и удалилась, покачивая бедрами.

– Что тебе известно от самого Брэддока о его действиях за последние годы? – спросил я Реджинальда.

– Вести от него были весьма скудными. За эти шесть лет мы виделись всего один раз. Наша переписка становилась все более нерегулярной. Брэддок не одобряет моего интереса к Тем, Кто Пришел Раньше и, в отличие от тебя, этого не скрывает. Похоже, мы с ним существенно расходимся во мнениях о том, как наилучшим образом распространять учение тамплиеров. Неудивительно, что я почти ничего о нем не знаю. Но если бы захотел узнать об Эдварде побольше, я бы расспросил того, кто сражался с ним бок о бок. И кто был бы этим человеком, как ты думаешь?

Последнюю фразу Реджинальд произнес с заметным сарказмом.

– Ха, от меня тут толку мало, – вырвалось у меня. – Ты прекрасно знаешь: когда дело касается Брэддока, я не могу быть беспристрастным наблюдателем. Мне он и раньше не нравился, а теперь он мне просто противен. Я не могу поделиться с тобой объективными наблюдениями. Могу лишь высказать свое мнение: он превратился в тирана.

– В чем это проявляется?

– Преимущественно в жестоком обращении со своими солдатами. И не только с ними. С теми, кто вообще ни в чем не виноват, а попался ему под горячую руку. Впервые я увидел это в Нидерландах.

– Как Эдвард обращается с солдатами – это его дело, – пожал плечами Реджинальд. – Хэйтем, ты не хуже меня знаешь: солдатам нужна дисциплина. Не будет дисциплины – армия превратится в сброд.

Я покачал головой:

– Могу рассказать тебе один случай. Это было в последний день осады.

– Что ж, расскажи, – согласился Реджинальд, откинувшись на спинку стула.

– Мы отступали. Голландские солдаты потрясали кулаками и проклинали короля Георга за то, что не отправил побольше англичан на защиту крепости. Почему этого не случилось, я не знаю. Изменило бы это ход войны – мне тоже неизвестно. Мы сидели внутри пятиугольника крепости, и сомневаюсь, чтобы хоть кто-то из нас представлял, как противостоять натиску французов. Они напирали с неутомимой жестокостью, но мы постепенно притерпелись.

Брэддок был прав. Французы окружили крепость двойным кольцом траншей и начали обстрел города, подвигаясь все ближе к крепостным стенам. К сентябрю они заложили в траншеи мины и подорвали. Это и помогло им прорваться.

Мы несколько раз предпринимали вылазки, стремясь прорвать их осаду, но все наши попытки успеха не имели. Наконец восемнадцатого сентября французы прорвались в крепость. Время было раннее – четыре часа утра, если мне не изменяет память. Они захватили союзников, пока те спали. Французы принялись истреблять гарнизон. Мы знали: через какое-то время французские солдаты распояшутся и начнут бесчинствовать в городе, грабя и убивая каждого, кто окажет им хотя бы малейшее сопротивление. У Эдварда в порту стоял наготове корабль. Он давно решил: если вдруг французы прорвутся в крепость и придется спешно отступать, ему будет на чем вывезти своих солдат. И вот такой день наступил.

Так я с отрядом оказался в порту. Мы следили за погрузкой на корабль солдат, имущества и продовольствия, которое удалось вывезти из крепости. Часть наших поднялась на портовые стены – отгонять французских мародеров, если те вздумают сунуться в порт. Мы с Эдвардом стояли на сходнях, наблюдая за погрузкой. К началу осады крепости Берген-оп-Зом там находилось тысяча четыреста английских солдат. За месяцы сражений их число уменьшилось наполовину. То есть свободные места на корабле имелись. Не скажу, что много. Их бы не хватило, чтобы эвакуировать из крепости всех. Однако места были. – Я посмотрел на Реджинальда. – Мы могли бы их взять.

– Кого «их»?

Прежде чем ответить, я надолго припал к кружке.

– В порту к нам подошла одна семья, в том числе полупарализованный старик и маленькие дети. Молодой парень спросил, найдется ли у нас для них место. Я кивнул, поскольку не видел причин отказывать этим людям. Однако Эдвард велел им не путаться под ногами и крикнул нашим солдатам, чтобы поторапливались. Парень был удивлен не меньше моего. Я хотел узнать у Брэддока, чем продиктован его отказ, однако молодой человек меня опередил. Он что-то сказал Брэддоку. Что – я тогда не расслышал.

Позже Брэддок сказал мне, что парень назвал его трусом. Едва ли это было таким уж тяжким оскорблением. И конечно же, не заслуживало чудовищных ответных действий Брэддока. Выхватив меч, Эдвард убил парня на месте.

Брэддока почти всегда окружало несколько человек, наиболее близких к нему. Среди них были некто Слейтер – палач – и подручный палача. Новый. Прежнего я убил, когда спасался от виселицы. Пожалуй, этих двоих можно было бы назвать телохранителями. Они были намного ближе к Брэддоку, чем я. Не знаю, прислушивался ли он к ним, но они служили ему с собачьей преданностью, готовые защищать его везде и всюду… Так вот, едва парень, убитый Брэддоком, упал, цепные псы Эдварда бросились к оторопевшей семье. Реджинальд, самое ужасное, что Брэддок не только их не осадил, но и сам присоединился к ним. Они убили старика, мужчину, старуху, молодую женщину, не пощадив даже детей! Одному было года три, второго мать держала на руках… – Я стиснул зубы, вновь переживая те события. – Реджинальд, это была самая жуткая бойня за всю историю моей службы у Брэддока. А уж поверь мне, я вдоволь навидался жестокостей войны.

– Понимаю, – кивнул он. – И это ожесточило твое сердце против Брэддока.

– А как могло быть иначе? – спросил я, поражаясь невозмутимости Реджинальда. – Мы все в какой-то мере солдаты, но мы не варвары.

– Понимаю… Понимаю…

– Понимаешь? Ты согласен, что Брэддок стал неуправляемым?

– Спокойнее, Хэйтем. Что значит «неуправляемым»? Внезапная вспышка ярости, приведшая к трагедии, – это одно. А «неуправляемый» – нечто другое. У Брэддока могли сдать нервы.

– Он обращается со своими людьми как с рабами!

– Ну и что? – искренне удивился Реджинальд. – Это английские солдаты, с ними не следует обращаться как-то иначе.

– Мне думается, Брэддок отходит от наших принципов. Люди, которые служат под его началом, – не тамплиеры. Они добровольно вступили в армию.

Реджинальд кивнул:

– А те двое, на которых мы наткнулись в Шварцвальде. Они тоже входили в число приближенных Брэддока?

Я посмотрел на него и, стараясь ничем себя не выдать, солгал:

– Не знаю.

Возникла долгая пауза. Стараясь не встречаться с ним глазами, я неторопливо пил эль и делал вид, будто любуюсь прелестями официантки. Я был даже рад, когда Реджинальд сменил тему разговора. Подавшись вперед, он вполголоса заговорил о подробностях моего скорого отъезда на Корсику.

2

Выйдя из «Шоколадного дома Уайта», мы с Реджинальдом простились. Каждый сел в свою карету. Когда моя отъехала на достаточное расстояние, я постучал в потолок. Мой кучер спрыгнул на землю. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто за ним не следит, он быстро открыл дверцу, юркнул внутрь и сел напротив меня, положив рядом свою шляпу. Его светлые глаза смотрели с любопытством, ожидая моего рассказа.

– Какие новости, мастер Хэйтем? – спросил он.

Мельком взглянув на кучера, я повернулся к окошку.

– Сегодня вечером я отплываю в путешествие. Сейчас мы заедем домой. Я соберу вещи, а потом отправимся в гавань. Надеюсь, ты не против.

Кучер снял воображаемую шляпу:

– К вашим услугам, мистер Кенуэй, сэр. Я как-то уже и привык к этим кучерским развлечениям. Конечно, приходится подолгу стоять и ждать. Это малость утомляет, зато никакие французы на тебя не кричат, да и свои офицеры тоже. Никакой прыщ меня не понукает. Вот за это я и люблю кучерское ремесло.

Временами я уставал от его болтовни.

– Я это уже слышал, Холден, – сказал я и нахмурил брови, рассчитывая, что он замолчит.

В другое время он бы продолжил свой монолог, однако сейчас его снедало любопытство.

– Сэр, вам удалось что-нибудь разузнать?

– Увы, ничего определенного.

Я смотрел в окошко кареты. Меня обуревали сомнения, одолевало чувство вины и даже сознание собственного вероломства. Я не знал, кому теперь могу по-настоящему доверять и кому оставаться верным.

По странной иронии судьбы человеком, которому я больше всего доверял, был этот болтун Холден.

Мы встретились с ним в Нидерландах, в полку Брэддока. Эдвард сдержал свое слово и позволил мне заводить разговоры с его солдатами и спрашивать, знал ли кто-то из них «Тома Смита», окончившего жизнь на виселице. Мои усилия оказались бесплодными, чему я ничуть не удивился. Все, к кому я обращался, вообще не знали этого Смита, если Остроухий действительно носил такую фамилию. Но как-то поздним вечером полог моей палатки зашуршал, и у меня на пороге появился незваный гость.

Мы с ним были близки по возрасту. На вид я бы дал этому человеку лет двадцать семь или двадцать восемь. У него были короткие рыжеватые волосы и улыбка мальчишки-сорванца. Джим Холден – уроженец Лондона и славный малый, искавший справедливости. Его брата повесили вместе с Остроухим за кражу жаркого. За это ему в худшем случае должна была бы грозить порка. Однако его повесили. Как я потом понял, главная ошибка брата Холдена заключалась не в самой краже еды, а в том, что он стащил ее у одного из приближенных Брэддока.

По словам Холдена, полуторатысячный Колдстримский гвардейский полк состоял по большей части из солдат английской армии, таких как он. Однако были и другие люди, лично отобранные Брэддоком. В их число входили Слейтер с помощником и, скорее всего, двое тех, кто «самовольно» отправился в Шварцвальд. Это меня не на шутку встревожило.

Никто из окружения Брэддока не носил колец ордена. Это были просто громилы и душители. Мне не давал покоя вопрос: почему Брэддок окружил себя подонками, а не рыцарями-тамплиерами? Чем больше времени я проводил с Брэддоком, тем сильнее убеждался в правильности своей догадки. Брэддок постепенно отдалялся от ордена.

Я взглянул на притихшего Холдена. Тогда я ему не поверил и стал возражать. Но ведь он сумел увидеть гниль в самой сердцевине полка Брэддока. Он хотел отомстить за брата. Все мои возражения ничуть не поколебали уверенности Холдена в правоте своих слов. Он намеревался мне помочь, совсем не заботясь, как я к этому отнесусь.

Я согласился, но при одном условии: его помощь должна оставаться тайной. Я рассчитывал провести тех, кто всегда почему-то оказывался на шаг впереди меня. Со стороны все должно было выглядеть так, словно я отказался от дальнейших поисков убийц моего отца. Тогда они успокоятся и чем-то себя выдадут.

Когда мы покинули Нидерланды, Джим Холден взял на себя роль моего лакея и кучера. Эта роль не вызывала никаких подозрений со стороны внешнего мира. Вид у него был вполне кучерский. Никто не знал, что Холден по моему поручению занимается сбором информации. Этого не знал даже Реджинальд.

Правильнее сказать, в особенности Реджинальд.

Холден увидел, как чувство вины разлилось по моему лицу.

– Сэр, не терзайтесь. Вы вовсе не соврали мистеру Берчу. Вы рассказали ему не все – так же, как и он вам в свое время. Вам хочется убедиться, что мистер Берч ни в чем таком не замешан. Уверен, так оно и окажется. Ведь он, сэр, вроде как ваш старинный друг.

– Жаль, Холден, что в данном случае я не могу проникнуться твоим оптимизмом. А теперь едем. Мне нужно выполнить поручение.

– И позвольте спросить, сэр, в какие края вы отправитесь его выполнять?

– На Корсику, – ответил я. – Я поплыву на Корсику.

– В самое пекло революции. Я слышал, там нынче жарко, и не только от солнца…

– Совершенно верно, Холден. Место военных действий – лучшее укрытие.

– И что вы там будете делать, сэр?

– Этого, как ни печально, я тебе рассказать не могу. Достаточно того, что поручение никак не связано с поисками убийц моего отца, а потому совсем не интересует меня. Это не более чем работа, которую надо сделать. И пока меня не будет, я надеюсь, ты не станешь сидеть сложа руки и продолжишь сбор информации.

– Непременно, сэр.

– Прекрасно. И следи за тем, чтобы никто про твои изыскания не прознал.

– Об этом, сэр, можете не беспокоиться. Для остальных это будет выглядеть так, словно мастер Кенуэй давным-давно оставил попытки восстановить справедливость. И кем бы ни были негодяи, которых вы разыскиваете, постепенно они обязательно потеряют бдительность.

25 июня 1753 г

1

Днем на Корсике было жарко, но к ночи температура спадала. Не скажу, чтобы сильно, не до заморозков, но вполне ощутимо, чтобы продрогнуть, когда лежишь на каменистом холме и у тебя нет даже одеяла.

Однако зябкий вечерний воздух, досаждавший мне, был пустяком по сравнению с разворачивающимися вокруг событиями. По склону холма, где я устроил себе наблюдательный пункт, поднимался отряд генуэзских солдат. Им казалось, что они движутся бесшумно и незаметно.

Увы, при всем желании я бы так не сказал.

Холм оканчивался довольно просторной плоской вершиной, на которой стояла ферма. Вот уже два дня подряд я следил за ней, рассматривая в подзорную трубу двери и окна большого жилого дома и примыкающих к нему хлевов, амбаров и прочих построек. Я наблюдал за всеми перемещениями. Люди приходили и уходили, что-то принося с собой и что-то унося. В первый день из главного дома вышел небольшой отряд из восьми человек. Когда они вернулись, я понял: они участвовали в стычке. Корсиканские мятежники восстали против своих генуэзских хозяев. Из восьмерых ушедших вернулись лишь шестеро: изможденные, с пятнами крови на одежде, но радостные. Я ловил волны их ликования. Они одержали победу.

Вскоре на холм поднялись женщины, принесшие угощение. Празднование затянулось до глубокой ночи. Сегодня к мятежникам подошло подкрепление. В их матерчатых узлах лежали мушкеты. Чувствовалось, мятежники были достаточно хорошо вооружены, имели запасы продовольствия и пользовались поддержкой местного населения. Неудивительно, что генуэзцам хотелось стереть с лица земли эту ферму, превращенную в крепость.

Чтобы меня не заметили с вершины, в течение этих двух дней я постоянно перемещался по склону. Как я уже писал, местность здесь была каменистой. Я старался не особо приближаться к дому и постройкам, держась на безопасном расстоянии. Меж тем утром второго дня я обнаружил, что занимаюсь слежкой не один. Свой наблюдательный пункт второй разведчик устроил в небольшой скальной нише, замаскированной кустами и чахлыми деревцами, неизвестно как уцелевшими среди сплошных камней. Не в пример мне, он оставался на одном месте.

2

Человека, которого мне поручили вывезти с Корсики, звали Лусио. Мятежники прятали его у себя. Я не знал, являются ли они пособниками ассасинов. К моему поручению это не имело ни малейшего отношения. Меня интересовал парень двадцати одного года – ключевая фигура для разгадки головоломки, что вот уже шесть лет не давала покоя бедняге Реджинальду. Я хорошо рассмотрел этого Лусио в подзорную трубу. Симпатии он у меня не вызвал. Заурядное лицо, волосы до плеч. В усадьбе Лусио занимался хозяйственными делами: носил воду, кормил скот. Вчера я видел, как он сворачивал шею курице.

Итак, я выяснил точное местонахождение сына итальянки. Уже хорошо. Однако были и сложности. Начну с того, что у Лусио был телохранитель. Неподалеку от парня постоянно находился человек в плаще с капюшоном. Явно ассасин. Пока Лусио таскал ведра с водой или разбрасывал корм для кур, его телохранитель внимательно оглядывал склоны холма. На поясе у ассасина висел меч, а пальцы правой руки постоянно оставались полусогнутыми. Наверняка к руке было прикреплено знаменитое оружие ассасинов – скрытый клинок. Значит, телохранитель станет для меня противником номер один, и его я должен опасаться в первую очередь. В случае чего мятежники тоже не останутся пассивными наблюдателями. А их сейчас, похоже, было на ферме более чем достаточно.

Существовала и вторая сложность: мятежники вскоре собирались покинуть свою «временную базу». Не исключено, что они предполагали ответные удары генуэзцев. Я видел, как мятежники перемещали съестные припасы, явно рассчитывая вывезти их отсюда. По моим предположениям, свой уход они наметили на завтра.

Вечерняя экспедиция генуэзцев только подтвердила мои предположения. Схватить и увезти Лусио я намеревался этим вечером. Утром я установил, где он ночует. Местом ночлега оказалась средних размеров постройка. Кроме Лусио и его телохранителя, там обитало еще человек шесть мятежников. Входя в домик, они произносили нечто вроде пароля. Подзорная труба и умение читать по губам позволили мне узнать слова: «Мы трудимся во тьме, дабы служить свету».

Обдумав план своих действий, я уже собирался приступить к его осуществлению, как вдруг заметил второго наблюдателя.

Подобравшись ближе, я распознал в нем генуэзского солдата. Если мои догадки были верны, его послали в разведку, чтобы все разузнать и сообщить о наблюдениях остальным, которые появятся здесь позже. Весь вопрос: когда?

Похоже, что в ближайшие часы. Генуэзцы захотят поскорее отомстить за недавнюю вылазку мятежников. И не только отомстить. Показать, что они действуют быстро. Значит, наступления генуэзцев нужно ждать вечером или ночью.

Я не стал мешать дозорному генуэзцев. Пусть себе наблюдает. Сам я тоже не ушел с холма, а стал выстраивать новый план, составной частью которого были генуэзские солдаты.

Надо отдать должное этому дозорному: действовал он очень грамотно. Наблюдал, ничем себя не обнаруживая перед мятежниками. Когда стемнело, он тихо исчез, вернувшись к своим. Интересно, далеко ли отсюда находились генуэзские солдаты?

Оказалось, что не слишком. Прошел час или чуть больше, и у подножия холма замелькали темные силуэты. Один раз до моих ушей донеслось произнесенное вполголоса итальянское ругательство. К этому времени я поднялся выше, сознавая, что генуэзцы вот-вот начнут подниматься. Я подошел к ферме со стороны хлевов. В полусотне метров от себя я увидел одного из часовых. Вчера их было пятеро на весь периметр фермы. Сегодня мятежники наверняка удвоили караул.

Я достал подзорную трубу и навел на часового. Луна светила ему в спину, и я видел лишь силуэт. Часовой бдительно всматривался в склон, освещенный луной. Я не опасался, что он меня заметит. Для него я был бесформенным пятном на местности, состоящей из бесформенных пятен. Неудивительно, что после засады, устроенной генуэзцам, мятежники торопились отсюда убраться. Ферма, несмотря на крепость ее строений, была весьма уязвима. Мятежников здесь давно бы перестреляли, как домашних уток на пруду, не будь генуэзские солдаты столь нерасторопными. Они и понятия не имели о бесшумном передвижении и незаметном подкрадывании к противнику. Их присутствие у подножия холма становилось все слышнее. Вскоре и мятежники узнают о гостях. Вряд ли генуэзцы станут особо торопиться. У мятежников будет более чем достаточно времени, чтобы покинуть свою «базу». А уйдя отсюда, они заберут с собой и Лусио.

Я решил предложить свою «помощь». Каждый часовой отвечал за свой участок. Тот, которого я видел в трубу, расхаживал взад-вперед, покрывая отрезок в двадцать с лишним метров. Надо отдать ему должное: дозор он нес не спустя рукава. Глядя перед собой, он не забывал держать в поле зрения и остальную часть вверенной ему территории. И все же глаз на затылке у него не было. Пока часовой находился ко мне спиной, я успел подобраться поближе.

Ближе. Еще ближе… пока не приблизился настолько, что уже без всякой трубы мог разглядеть часового. У него была густая седая борода. Шляпа с полями не позволяла увидеть его глаза. На плече висел мушкет. Вскоре он, как и я, узнает о приближении генуэзских солдат.

Я мог лишь предполагать, что эти шумные молодцы поднимаются со всех сторон, намереваясь взять ферму в кольцо. Если так, мне нужно действовать быстро. Я вытащил свой короткий меч и приготовился. Мне было жаль убивать часового. Я мысленно извинился перед ним. Он не сделал мне ничего плохого. Он бдительно нес караул и явно не заслуживал смерти.

Я мешкал, теряя драгоценные секунды. На этом каменистом холме я впервые в жизни усомнился, сумею ли хладнокровно убить человека. Мне вспомнилась семья в порту Берген-оп-Зома, истребленная Брэддоком и его подручными. Семь бессмысленных, ничем не оправданных смертей. И вдруг я почувствовал, что больше не готов пополнять список убитых. Это было не просто ощущение, а уверенность. Убеждение. Не мог я убить часового, не являвшегося моим врагом. У меня не поднималась рука.

Я мешкал, и это едва все не испортило. Неуклюжие генуэзские солдаты шумно обнаружили свое присутствие. Где-то запрыгал вниз камень, какой-то вояка споткнулся и громко выругался. Все это достигло моих ушей и слуха часового.

Он резко повернул голову и тут же схватился за мушкет. Часовой вытягивал шею и напрягал зрение, оглядывая склон, пока не заметил меня. Наши глаза встретились. Недавние сомнения исчезли. Я рванулся вперед, одним прыжком покрыв расстояние между нами.

Правую руку я держал вытянутой. Левая сжимала меч. Приземлившись, я правой рукой сжал часовому затылок, полоснув мечом по горлу. Он попытался было криком предупредить товарищей, но не успел. Удерживая его голову, я обнял часового, затем осторожно и бесшумно опустил на траву.

Я припал к земле. В пятидесяти метрах от меня находился второй часовой. Темнота не позволяла рассмотреть его лицо. Пока что часовой двигался ко мне спиной, но еще немного, и он остановится, повернется и тогда почти наверняка меня увидит. Я стремглав бросился к нему. Я бежал так быстро, что на мгновение все звуки исчезли. Второго часового я настиг, едва тот повернулся. Правой рукой я схватил его за шею, а левой всадил в него меч. Как и первый, этот часовой умер раньше, чем его тело упало на землю.

Генуэзские солдаты продолжали свое шумное продвижение вверх по склону. Им и в голову не приходило, что я невольно оказался их союзником. В этой части усадьбы больше некому было услышать их наступление. Но в других местах у генуэзцев не было ангела-хранителя по фамилии Кенуэй. Очень скоро послышался крик часового с той стороны. В доме зажглись огни, и оттуда посыпались мятежники. В руках у них пылали факелы. Они торопливо одевались, натягивали сапоги и передавали друг другу мечи и мушкеты. Затаившись, я наблюдал за ними. Кто-то распахнул двери в амбар. Двое мятежников, впрягшись в оглобли, вывезли оттуда доверху нагруженную телегу. Третий подвел к ним лошадь.

Время уловок закончилось. Солдаты это поняли и с криками устремились вверх по склону.

У меня имелось два несомненных преимущества: я уже находился на территории фермы и на мне не было мундира генуэзского солдата. В возникшей суматохе я мог спокойно перемещаться среди отступающих мятежников, не вызывая подозрений.

Я бросился к домику, где обитал Лусио, и на входе едва не столкнулся с ним. Он выбежал с всклокоченными волосами, но одетый. Лусио кричал кому-то, прося помочь ему добраться до амбара. Тут же откуда-то выскочил ассасин-телохранитель, успевая одной рукой застегивать плащ, а другой – доставать меч. Из-за боковой стены выскочили двое генуэзцев. Телохранитель тут же вступил с ними в сражение, успев обернуться и крикнуть:

– Лусио, беги к амбару!

Превосходно. Это мне и требовалось. Генуэзцы отвлекли внимание ассасина от своего подопечного.

Но возле домика появился третий солдат. Остановившись, он пригнулся, поднял мушкет и прицелился в Лусио. Парень, размахивавший факелом, был более чем удобной целью, однако мушкет так и не выстрелил. Я прыгнул и придавил стрелка раньше, чем он меня увидел. Мой меч вонзился ему в затылок. Генуэзец успел лишь тихо вскрикнуть.

– Лусио! – крикнул я и одновременно надавил на палец убитого солдата, все еще остававшийся на курке.

Мушкет выстрелил, но в воздух. Лусио остановился и оглядел двор. Я с нарочитой театральностью отшвырнул обмякший труп солдата. Мятежник, с которым Лусио вместе направлялся к амбару, побежал дальше. Это мне тоже было на руку. Ассасин по-прежнему сражался с двумя солдатами. Надо отдать ему должное: сражаться он умел. Генуэзцам, противостоящим ему, приходилось жарко.

– Спасибо! – крикнул мне Лусио.

– Постой! Нам нужно убраться отсюда, пока солдаты не перекрыли все пути к отступлению.

Лусио замотал головой:

– Мне надо добраться до телеги. Еще раз спасибо, друг!

Повернувшись, он кинулся к амбару.

Выругавшись, я побежал в том же направлении, стараясь держаться в тени. Справа показался еще один солдат, выбравшийся на вершину холма. Он увидел меня и даже не успел испугаться. Я схватил его за руку, чуть повернул и всадил меч в подмышку, на палец выше нагрудника. Завладев факелом солдата, я толкнул его самого вниз и под испуганные вопли бросился догонять Лусио. Я бежал рядом, следя за тем, чтобы парень не попал в беду. Бегал я лучше и возле амбара оказался первым. Амбарные двери по-прежнему были распахнуты. Двое мятежников лихорадочно пытались запрячь перепуганную лошадь. Еще двое охраняли телегу. У обоих были мушкеты. Один как раз стрелял. Второй перезарядил свой мушкет, встал на колено и тоже выстрелил. Я свернул к боковой стене амбара и наткнулся на генуэзского солдата. Он пытался проникнуть в помещение через боковую дверь. Я с разбегу вонзил меч ему в спину. Несколько секунд солдат корчился от боли, затем я вырвал меч, пихнул тело солдата в амбар и бросил туда факел с расчетом, чтобы он угодил в заднюю часть телеги. Спрятавшись в тени, я устроил мятежникам и солдатам небольшой спектакль.

– Они здесь! – крикнул я, стараясь говорить как генуэзский солдат. – Давите этих поганых бунтарей!

Следом, подражая голосу корсиканского мятежника, я завопил:

– Смотрите! Телега горит!

Я выскочил из тени, толкая перед собой труп генуэзца, словно я только что его убил.

– Телега горит! – повторил я.

В этот момент к амбару подбежал запыхавшийся Лусио.

– Надо убираться отсюда! Лусио, идем со мной.

Мои слова насторожили мятежников с мушкетами. Они переглянулись, не понимая, откуда я взялся и что мне надо от Лусио. Меня выручили мушкетные выстрелы солдат. Посыпались щепки. Один мятежник упал – пуля угодила ему прямо в глаз. Я прыгнул на другого, делая вид, будто прикрываю его от пуль, а сам ударил его мечом в сердце. Вскоре я понял: этот мятежник был приятелем Лусио.

– Увы, я опоздал, – сказал я Лусио, опуская убитого на землю.

– Нет! – завопил парень, готовый разреветься.

Теперь понятно, почему мятежники считали его годным только для повседневных дел. Какой из Лусио боец, если гибель соратника напрочь выбила его из колеи?

К этому времени горела не только телега, но и сам амбар. Лошадь, которую мятежники так и не сумели запрячь, вырвалась и убежала. Сами они, видя, что ничего из поклажи уже не спасти, понеслись зигзагами по двору, к склону, и исчезли в темноте. Они были не единственными, кто торопился спастись бегством. Тем временем генуэзские солдаты подожгли жилой дом.

– Я должен дождаться Мико, – заявил Лусио.

Я догадался, что речь идет о его телохранителе-ассасине.

– Мико сейчас не до нас. Но тем братство и крепко, что всегда есть на кого опереться. Мико попросил меня позаботиться о тебе.

– Ты уверен?

– Настоящий ассасин все подвергает сомнению, – улыбнулся я. – Мико хорошо тебя учил. Но сейчас неподходящее время для уроков по нашему кредо. Мы должны поскорее выбраться отсюда.

Лусио покачал головой.

– Произнеси кодовую фразу, – потребовал он.

– Свобода выбора.

Похоже, это словосочетание убедило Лусио отправиться со мной. Мы начали спускаться с холма. Внутренне торжествуя, я благодарил Бога за то, что помог мне уломать этого сентиментального упрямца. Радость моя, однако, была преждевременной. Лусио вдруг остановился.

– Нет, – пробормотал он. – Я так не могу. Я не могу бросить Мико.

«Прекрасно», – раздраженно подумал я.

– Он велел нам поскорее выбираться отсюда и ждать его у кромки ущелья, где мы оставили лошадей.

У нас за спиной ярко пылал фермерский дом. Видно, генуэзские солдаты хотели сровнять его с землей. Неравный бой подходил к концу. Солдаты расправлялись с последними мятежниками. Где-то поблизости зашуршали камешки. Мы были не единственными беглецами. Двое мятежников, не захотевших погибать в бою, торопились унести ноги. Лусио хотел их окликнуть, но я успел зажать ему рот рукой.

– Нет, Лусио, – шепнул я. – Солдаты услышат крики и пустятся в погоню.

У него округлились глаза.

– Они – мои товарищи. Мои друзья. Я должен быть с ними. Нужно удостовериться, что с Мико все в порядке.

Сверху доносились крики вперемешку с мольбами о пощаде. Глаза Лусио метались, отражая внутреннюю борьбу. Парень не знал, мчаться ли на помощь к тем, кто остался наверху, или примкнуть к беглецам. Оставаться со мной он явно не собирался.

– Незнакомец… – начал он и осекся, а я подумал про себя: «Теперь я незнакомец, а?» – Спасибо тебе за помощь. Надеюсь, мы встретимся при более благоприятных обстоятельствах. Возможно, тогда я смогу по-настоящему тебя отблагодарить. Но сейчас я должен быть рядом со своими.

Он повернулся, намереваясь уйти. Я схватил его за плечо и снова развернул лицом к себе. Он пытался вырваться, но безуспешно.

– А теперь, Лусио, послушай меня. Меня сюда послала твоя мать с просьбой привезти тебя к ней.