«Это настоящая сенсация! „Бункер“ можно поставить в один ряд с „Голодными играми“ и „Перерождением“».
The Independent on Sunday
«„Бункер“ Хауи потрясает воображение. Вы полностью погрузитесь в этот мир».
Джастин Кронин, автор бестселлера «Перерождение»
«Реалистичные, яркие герои. Динамичный, продуманный сюжет. Как бывает с по-настоящему большими книгами, „Бункер“ раздвигает границы жанра. Он заинтересует и мужскую, и женскую аудиторию, привлечет как любителей фантастики, так и поклонников мейнстрима, в частности „Голодных игр“».
The Wall Street Journal
«Все тайны раскрываются в правильном темпе… Если вы ищете хорошую книгу для отпуска, лучше „Бункера“ вам не найти».
USA Today
«…Один из тех редких случаев, когда книга не только оправдывает свою славу, но даже превосходит ее».
Фрэнсис Пол Вилсон
Рик Риордан, автор книг о Перси Джексоне
Ярость
«„Бункер“ невероятен. Какие персонажи! Это одна из лучших книг, которые я читал за последние годы. Со времен „Гимна Лейбовицу“ не помню, чтобы я был настолько увлечен и очарован».
26 апреля
Дуглас Престон, автор бестселлера «Флорентийский монстр»
Среда
«Если вы любите хитроумные сюжеты, круче, чем в сериале „Lost“, — эта книга для вас».
— Что за идиотизм, — проворчал Макинтош. — Какого черта мы здесь торчим?
Sunday Times
Доктор Люк Монне спокойно наблюдал, как его молодой всклокоченный спутник топчется на мокрой траве, стараясь согреть дыханием грязноватые руки. Весь день лил дождь, но к ночи распогодилось.
— Надо было надеть пальто, Том.
«В „Бункере“ Хью Хауи присутствуют все ключевые элементы хорошей научной фантастики: правдоподобный, детально проработанный мир будущего, реалистичные, яркие герои и динамичный, продуманный сюжет. А сильный, упругий слог Хауи — это глазурь на торте».
— Я не знал, что мы будем болтаться в чистом поле до трех ночи.
Джонатан Хэйес, автор книги «Страшная смерть»
Над ними возвышался темный купол неба. Рядом светящейся лентой протянулось пустынное шоссе 290, за ним вдалеке сияли огни деловых кварталов Чикаго. Казалось, над городом вставала заря. Над плоской равниной вздымались громады отелей и офисных зданий, похожие на скалы среди пустыни.
«Увлекает, держит в напряжении, невозможно оторваться».
— Ты же сам хотел узнать, откуда взялась эта молекула, — сказал Люк.
С. Дж. Уотсон, автор бестселлера «Перед тем, как я отправлюсь спать»
Потребовал объяснений — вот более точное выражение, но оно прозвучало бы резковато, а Люк не хотел обострять ситуацию.
«„Бункер“ непременно станет классикой».
Wired, UK
— Я и теперь хочу. Но вокруг цирка-то зачем околачиваться?
«Начните читать „Бункер“ и вы не сможете оторваться».
— Это не цирк, — возразил Люк, махнув рукой в сторону большого продолговатого шатра, тонувшего в темноте. — Над входом написано «Дом чудес».
The Huffington Post
— Всего лишь пристойное название для балагана с уродами, — фыркнул Макинтош. — И все равно непонятно, что мы тут делаем.
«Вы проведете не один незабываемый вечер».
— Молекула именно отсюда.
Glamour, UK
— Допустим. А тогда чего мы толчемся снаружи и мерзнем, как цуцики? Это я о себе, конечно.
«Хауи действительно умеет писать. Созданный им удивительный мир по-настоящему волнует, пугает и интригует».
Люк усмехнулся в темноте. Макинтош, очевидно, решит, что это реакция на его вялую попытку пошутить. Но Люк не видел ничего смешного в Макинтоше. И ничего хорошего тоже. Особенно во внешности. Вот уж поистине неподходящая пара. Темноволосый Люк с короткой аккуратной стрижкой, в стильных очках и сшитых на заказ брюках в паре с модным свитером — и рядом длинный нескладный Макинтош в помятой рубахе и потертых джинсах, с лохматой головой и редкой козлиной бородкой.
Элисон Флуд, The Guardian, UK
По правде говоря, Люку было приятно видеть, как Макинтош дрожит на ветру. Хорошо бы, он сдох от холода прямо здесь и сейчас. Такой поворот избавил бы Люка от необходимости убивать эту скотину, которой давно уже пора на тот свет.
Убить... Люк содрогнулся от одной этой мысли. Сегодня ночью он собирался лишить жизни человеческое существо.
«Настоящий хит, выросший из самиздата до масштабов бестселлера. Только не читайте на ночь».
То, что еще две недели назад казалось немыслимым, сейчас настоятельно требовало исполнения. К Макинтошу он не питал никаких чувств, кроме мучительного желания поскорее с ним покончить.
The Sunday Telegraph, UK
— А зачем понадобилась вся эта канитель? — опять заскулил Макинтош. — Зачем было лететь сюда разными рейсами, жить в разных отелях, встречаться на улице среди ночи и тащиться невесть куда? Прямо как в плохом кино.
Люк еле сдержатся, чтобы не нагрубить. Когда этот чертов дурак, наконец, заткнется?
«„Бункер“ — однозначно стоящая вещь, которая отличается редкостной новизной. Это захватывающее путешествие в мастерски выстроенный антиутопический мир».
— Ну сам подумай, Том, — ответил он спокойно, ничем не выдавая того отвращения, которое вызывал у него этот подонок. Еще не время. — Попробуй догадаться.
SFX, UK
Макинтош на минуту затих. Какое счастье. Думает, наверное. Ему бы раньше пораскинуть мозгами, может, и не сунулся бы в это дело с молекулой.
Макинтош... О чем он думал, принимая на работу этого неряху? Блестящий исследователь с провалами в интеллекте. Вот вам наглядный пример: будь у него хоть капля здравого смысла, разве он пришел бы сюда?
«Пугающе, но невероятно правдоподобно».
— Да-а, — наконец протянул Макинтош. — Я понял, в чем дело. Но сколько еще ждать?
Sunday Express, UK
Люк поднял руку и нажал на кнопку часов. Циферблат осветился, показывая 4.11.08. Время восточного часового пояса. Он так и не удосужился перевести часы.
— Еще несколько минут, — сказал он.
«„Бункер“ пугает, очаровывает и завораживает. Одним словом, замечательно».
На самом деле время, которого он ждал, уже наступило: четыре часа, десять минут, пятьдесят четыре секунды. Но он всегда предпочитал подстраховаться. Так, на всякий случай.
Кэти Райкс, автор бестселлеров о Темперанс «Кости» Бреннан
Позади них зашуршал брезент, и низкий голос произнес:
— У нас все готово.
«„Бункер“ Хью Хауи — это новая классика».
Обернувшись, Люк увидел, что полотнище, закрывавшее вход в шатер, откинуто и в проеме стоит человек.
— Наконец-то! — завопил Макинтош, устремляясь к плохо освещенному входу.
Эрнест Клайн, автор бестселлера «Первому игроку приготовиться»
— Добрый вечер, мистер Пратер, — приветствовал Люк высокого нескладного мужчину, придерживавшего полотнище. Это был хозяин заведения.
Хью Хауи
— Здравствуйте, доктор Монне, — отозвался Пратер гулким басом. Он произнес фамилию Люка правильно, но с какими-то странными модуляциями.
Бункер. Иллюзия
Озимандиас Пратер чем-то напоминал утку — шесть с половиной футов роста, узкие плечи, грудь колесом и широкие бедра. Длинная узкая голова довершала это впечатление.
Часть первая
— Это доктор Макинтош. Я тебе о нем говорил.
Холстон
— Да уж, — вздохнул Пратер.
1
Никто из них не сделал попытки рукопожатия.
Внутри было душно и тепло, но света немногим больше, чем под звездным небом.
Холстон поднимался навстречу смерти, а дети играли, радостно вереща, как это делают только счастливые дети. В то время как они неистово топали наверху, Холстон не торопился, шагая устало и методично; он одолевал винтовую лестницу виток за витком, постукивая каблуками по металлическим ступеням.
— Они что, за свет забыли заплатить? — пробормотал Макинтош, идя за Пратером по проходу в дальний конец шатра, где было чуть светлее. — А чем здесь так воняет?
Эта лестница, как и его доставшиеся от отца ботинки, заметно обветшала. Хрупкие чешуйки краски сохранились лишь по углам ступеней и снизу, в остальных же местах лежала пыль, поднимавшаяся облачками при каждом шаге. Вытертые до металлического блеска перила дрожали. Холстона всегда поражало, насколько за столетия ладони и шаркающие ноги способны выгладить твердую сталь. Наверное, молекулу за молекулой. Каждая прожитая здесь жизнь стирала тоненький слой, а бункер постепенно стирал и саму эту жизнь.
Люк стиснул зубы.
Ступени прогнулись, их края округлились, став похожими на надутые губы. В середине почти не осталось ромбиков, когда-то не позволявших подошвам скользить. Лишь по краям сохранились фрагменты рисунка — маленькие выступы на гладкой стали, с четкими гранями и пятнами краски.
— А вот этими самыми молекулами.
Опустив старый ботинок на старую ступеньку, Холстон сделал очередной шаг. Он думал о бесчисленных годах, сталкивающих молекулы и жизни, стирающих их слой за слоем в тончайшую пыль. Далеко не в первый раз и эта лестница, и вся эта жизнь показались ему какими-то неправильными. Стены вокруг длинной спирали, уходящей вглубь бункера наподобие соломинки в стакане, строились совсем для других целей. Как и прочее в этом цилиндрическом доме, лестница создавалась для иного, давно забытого предназначения. Сейчас она являлась главной артерией бункера, и тысячи людей ежедневно двигались по ней вверх и вниз по своим делам, но, по мнению Холстона, лестница больше подходила для того, чтобы ею пользовались только в аварийных ситуациях и, пожалуй, какие-то считаные десятки людей.
В конце прохода стояла едва освещенная клетка. Над железными прутьями была прикреплена выщербленная деревянная дощечка с выцветшей красной надписью: «ЧУДО ПРИРОДЫ — ЧЕЛОВЕК-АКУЛА!» Перед клеткой согнулись двое служителей, стараясь удержать что-то длинное и темное с тремя когтистыми пальцами.
При виде этого зрелища Макинтош застыл как вкопанный.
Очередной ярус остался позади — сектора жилых помещений. Пока Холстон преодолевал несколько верхних этажей, совершая свое последнее восхождение, восторженные детские крики становились громче. Это был смех молодости, смех юных душ, еще не осознавших, где они живут, не ощутивших давление земли со всех сторон и совершенно не понимающих, что они похоронены, — а живых. Бодрые и свежие, крики ребятишек наполняли лестничный колодец весельем, и этот щебет совершенно не сочетался с тем, что делал Холстон, с его решимостью выйти наружу.
— О боже! Что это такое?
Когда он приблизился к самому верхнему этажу, из хора детских голосов выделился один, и Холстон вспомнил свое прошедшее в бункере детство — и школу, и игры. Тогда душный бетонный цилиндр, с бесконечными этажами жилых помещений, мастерских, гидропонных садов и залов регенерации с паутиной труб, представлялся ему огромной вселенной, просторы которой невозможно исследовать до конца, лабиринтом, где он с приятелями мог бы затеряться навсегда.
— Это... тот самый источник молекул.
Но от тех времен его отделяло более тридцати лет. Сейчас Холстону казалось, что детство было очень давно — две или три жизни назад, и радовался ему кто-то другой. Не он. А на него давила целая жизнь, проведенная в должности шерифа, жизнь, отсекающая прошлое. Был еще и третий, тайный этап помимо детства и работы. Три года молчаливого ожидания того, что никогда не наступит, когда каждый день тянулся дольше любого из прежних, более счастливых месяцев.
Люк догадывался, о чем сейчас думает Макинтош. Человек-акула? Эта рука вообще не может принадлежать человеку. Должно быть, это фальшивка, мускулистый фигляр в резиновом костюме и в перчатках с когтями.
Именно так подумал сам Люк, когда впервые увидел существо, скрючившееся за решеткой. Но оно оказалось настоящим. Темная змеиная кожа кровоточила от укола, когти на концах толстых пальцев были остры и смертоносны.
Холстон взошел на вершину винтовой лестницы, и его рука соскользнула с перил. Здесь находились самые просторные помещения бункера: кафетерий и прилегающий к нему зал. Теперь крики детей звучали совсем близко. Малышня в яркой одежде носилась между разбросанными стульями, играя в салки. Несколько взрослых пытались поддерживать хоть какой-то порядок. Холстон увидел Донну, собирающую раскиданные по кафельному полу мелки и восковые карандаши. Ее муж Кларк сидел за столом, заставленным чашками с соком и мисками с печеньем из кукурузной муки. Он помахал Холстону через комнату.
Однако Люк с огорчением отметил, что сегодня потребовалось лишь двое служителей, чтобы удержать руку чудовища. Эти совершенно одинаковые парни, в которых было что-то волчье, выглядели еще более странно, чем Пратер, — мускулистые кряжистые мужики с коротко стриженными головами без шеи, большими квадратными зубами, крохотными ушами и темными, глубоко посаженными глазами. Когда в прошлом году Люк начал брать пробы крови, человека-акулу с трудом удерживали пятеро таких служителей.
Но тому даже не пришло в голову поздороваться в ответ — на подобное у него не осталось ни сил, ни желания. Он посмотрел мимо взрослых и детей на размытое изображение, проецируемое на стену кафетерия. Это был самый масштабный вид негостеприимного мира снаружи. Утро. Тусклый свет омывал безжизненные холмы, почти не изменившиеся со времен детства Холстона. Они находились на одном и том же месте, пока он из ребенка, играющего между столами кафетерия, превращался в опустошенное существо, каким являлся сейчас. А за величаво перекатывающимися гребнями холмов уже слабо мерцали в утренних лучах знакомые верхушки городских развалин на горизонте. Древние конструкции из стекла и бетона стояли там, где, как считалось, когда-то жили люди.
Всмотревшись в темноту клетки, Люк сумел разглядеть там лишь темное пятно. Однако и без того было ясно, что существо умирает. Вначале он не был в этом уверен, но с каждым посещением становилось все яснее, что оно долго не протянет. Еще месяц, ну, от силы два, и оно загнется. Источник загадочных молекул будет потерян.
Ребенок, стремительно вылетевший из группы, ткнулся в колени Холстона. Тот посмотрел вниз и протянул руку к малышу — сыну Сьюзен, — но ребенок уже кометой умчался обратно, к остальным.
И что тогда?
Холстону вспомнилось, как они с Эллисон выиграли в лотерею в год ее смерти. Он все еще хранил счастливый билет и везде носил его с собой. Один из этих малышей мог оказаться их ребенком — сейчас ему было бы около двух лет, и он бегал бы за старшими детьми. Как и все потенциальные родители, они мечтали о двойной удаче — близнецах. Конечно же, они пытались. Когда Эллисон удалили имплантат, они проводили одну потрясающую ночь за другой, стараясь не упустить свой шанс. Другие родители желали им удачи, а пары, которые тоже надеялись на выигрыш, втайне молились, чтобы отпущенный Холстону и Эллисон год прошел впустую.
Резкое снижение денежных поступлений еще не самая большая проблема.
Усилием воли Люк подавил приступ тошноты, подкатившей к горлу, и вынул из кармана пальто набор инструментов для забора крови.
Зная, что у них есть один только год, они ударились в суеверия, стремясь использовать все. Что они только не делали: вешали над кроватью чеснок, якобы повышающий плодовитость, клали под матрас две монетки, чтобы родились близнецы, повязывали в волосы Эллисон розовую ленточку, рисовали синяк под глазом Холстона. Все это казалось и забавным, и отчаянным, и нелепым. Но еще глупее было бы не испробовать все, оставить хоть одну дурацкую примету непроверенной.
— Это что, розыгрыш? — спросил Макинтош.
Однако мечта так и не осуществилась. Отведенный им год еще не закончился, а шанс уже перешел к другой семейной паре. И причиной стало не то, что они прекратили попытки, — им просто не хватило времени. Холстон внезапно остался без жены.
— Нет, Том, это не розыгрыш, — покачал головой Люк, вдруг почувствовав страшную усталость.
Он отвернулся от играющих детей и размытого изображения на стене и направился к своему кабинету, расположенному между кафе и наружным шлюзом. Пока Холстон шел, его мысли вернулись к борьбе, когда-то здесь происходившей. К воспоминаниям, ежедневно терзавшим его на протяжении последних трех лет, когда он проходил по этому пути. И он знал, что если обернется и посмотрит на постепенно мутнеющую проекцию на стене, если проследует взглядом вдоль темной полоски, тянущейся к вершине холма и дальше, к разрушенному городу на горизонте, то сможет различить неподвижную фигуру. На том холме он увидит свою жену, лежащую ничком, уткнувшись в согнутые руки, словно спящий, изъеденный токсичным воздухом валун.
Он вынул двойную флеботомическую иглу восемнадцатого калибра и вставил в пластиковую трубку; держа наготове две пробирки, приблизился к странной руке.
Вполне вероятно, что увидит.
— Ч-что ты делаешь? — заикаясь, спросил Макинтош.
— А что, разве не видно? Собираюсь взять у него пробу крови.
Ее нелегко было разглядеть и прежде, когда линзы камер только начали в очередной раз мутнеть. Кроме того, этому изображению нельзя было полностью доверять, многое в нем вызывало сомнения. Поэтому Холстон просто решил не смотреть. Он миновал это место, где навсегда поселились дурные воспоминания: где его жена сражалась с призраками, и ее настигло внезапное безумие, — и вошел в свой кабинет.
Отвратительный запах чудовища смешивался с запахом псины, исходившим от служителей. Люк опять почувствовал тошноту. Стараясь не дышать, он зажал липкую вену между пальцами и проткнул иглой шершавую кожу, похожую на наждачную бумагу. Попав в вену, он подсоединил пробирку и стал смотреть, как она заполняется черной жидкостью, которая была значительно темнее человеческой крови.
— Ого, посмотрите-ка, кто поднялся в такую рань, — сказал Марнс, улыбаясь.
Наполнив вторую пробирку — он всегда брал две на всякий случай, — Люк отошел от клетки, и служители отпустили существо. Оно выдернуло руку из прутьев и повалилось на бок, показав им спину.
Помощник шерифа задвинул металлический ящик в скрипучем от старости шкафу для документов, взял исходящую паром кружку и только тогда заметил, насколько серьезен Холстон.
Люк поднес пробирку к свету.
— Вы себя нормально чувствуете, босс?
— Разве это кровь? — спросил Макинтош, заглянув к нему через плечо. — Скорее похоже на деготь.
Однако жидкость напоминала деготь только цветом, но никак не густотой. Эта проба была заметно жиже, чем предыдущая. Когда Люк начал выкачивать кровь из этого существа, пробирки заполнялись гораздо медленнее, хотя игла была та же. Сегодня подошел бы и двадцать второй калибр. Еще одно доказательство угасания жизни.
Холстон кивнул и, указав на доску с ключами позади стола Марнса, попросил:
Макинтош выпрямился и подошел к клетке — но не слишком близко. Он стал вглядываться в темноту за прутьями.
— Ключ от камеры.
— Что это такое? — спросил он хрипло.
Улыбка помощника погасла, он недоуменно нахмурился. Поставив кружку, он повернулся, чтобы снять ключ. Пока Марнс стоял к нему спиной, Холстон в последний раз погладил прохладную сталь и положил остроконечную звезду шерифа на стол. Марнс протянул ключ, Холстон взял его.
— Никто не знает, — ответил Люк, возвращая пробирки в футляр. — Жаль, что ты тоже не знаешь.
— Тряпку прихватить?
— Это ты о чем? — повернулся к нему Макинтош.
Марнс указал на стену кафетерия. Если в камере не сидел кто-то в наручниках, туда входили только для уборки.
— Да о том, что, если бы ты во всем этом хоть немного разобрался, от тебя все же был бы толк. А у меня было бы основание оставить тебя в живых.
— Нет, — ответил Холстон и кивнул в сторону камеры, приглашая помощника следовать за ним.
— Что? — встрепенулся Макинтош, неуверенно улыбаясь.
Он повернулся. Стул за спиной скрипнул, когда Марнс встал, чтобы присоединиться к шерифу. Холстон приблизился к камере. Ключ легко вошел в замок. Послышался резкий щелчок качественного, исправного механизма. Едва слышно пискнули дверные петли. Решительный шаг вперед, стук захлопнувшейся позади двери — и испытание завершилось.
Люк не ответил; он просто стоял и смотрел.
— Босс?
Макинтош облизнул губы.
Холстон просунул ключ между прутьев решетки. Марнс неуверенно посмотрел на него, но все же взял.
— Это совсем не смешно, док.
— Что происходит, босс?
Люк с удовольствием наблюдал, как с лица предателя сползает улыбка, как расширяются его глаза, когда до него доходит, что с ним не шутят.
— Вызови мэра. — Холстон выдохнул. Этот тяжелый выдох он сдерживал три года. — Скажи ей, что я хочу выйти.
Макинтош быстро огляделся по сторонам и шагнул к проходу, но служители преградили ему путь. Он попытался убежать в другую сторону, но там появились еще трое таких же молодцов.
— О господи, — запричитал Макинтош. — Ты что это, серьезно?
2
— А чего еще ты ждал? — закричал Люк. Наконец-то он мог дать волю своему гневу. — Ты пытался меня шантажировать! Ты что, надеялся, что я буду это терпеть?
— Да нет! Я вовсе не пытался. Я только...
Здесь, за решеткой, вид наружу был не настолько нечетким, как в кафе, и Холстон провел свой последний день в бункере, гадая о причине этого. Возможно, камера, передающая изображение, на этой стороне была лучше защищена от порывов ядовитого ветра? Или каждый приговоренный к смерти чистильщик прилагал больше усилий для сохранения вида, которым любовались напоследок? Может, старался порадовать следующего чистильщика?
— \"Возьми меня в дело, или я пойду в полицию\". Разве это не твои слова?
Холстон предпочел последнее объяснение. Оно заставляло его думать о жене. Напоминало, почему он очутился здесь, по эту сторону решетки, — и по собственной воле.
— Ты не так меня понял. Я не...
Размышляя об Эллисон, он сидел и разглядывал мертвый мир снаружи, который оставили после себя древние люди. Это был не лучший вид на ландшафт вокруг их бункера, но и не худший. Низкие пологие холмы вдалеке имели красивый коричневый оттенок, как у крепкого кофе, в который добавили немного свиного молока. Небо над ними было таким же тускло-серым, как и во времена детства Холстона, а также детства его отца и деда. В этом пейзаже двигались только облака. Пухлые и темные, они висели над холмами или бродили над ними, как стадные животные из детских книжек с картинками.
— Если бы ты просто пошел в полицию, я бы, конечно, разозлился, но, по крайней мере, понял бы твой порыв честного гражданина. Но после того как я взял тебя на работу, снабдил самыми отточенными методиками, доверил результаты своих исследований, ты попытался запустить свои грязные лапы в то, что принадлежит только мне, в то, что я открыл и изучил. Это гнусно и отвратительно.
Вид на мертвый мир заполнял всю стену камеры, равно как и все стены верхнего этажа бункера, и везде демонстрировался свой фрагмент постепенно мутнеющей панорамы. Доступное Холстону изображение простиралось от угла возле койки до потолка, тянулось до другой стены и заканчивалось у туалета. Несмотря на легкую смазанность — как будто линзы протерли маслом, — казалось, что это сцена, на которую можно выйти, зияющая и манящая дыра, странным образом расположенная напротив зловещей тюремной решетки.
— Ради бога! — Макинтош упал на колени, сложив руки, как на молитве. — Прости меня!
Праведный гнев придавал Люку решимости. Иначе у него просто не хватило бы духа подать знак Озу, чтобы тот покончил с Макинтошем.
— Если бы ты справлялся со своими обязанностями, я бы нашел способ взять тебя в дело. Но ты меня подвел, Том, — и как ученый, и как человек.
Однако эта иллюзия выглядела убедительно только на расстоянии. Вблизи Холстон мог различить на большом дисплее несколько мертвых пикселей. Они выделялись резкой белизной на фоне коричневого и серого. Светясь с безжалостной интенсивностью, каждый такой пиксель (Эллисон называла их «битыми») напоминал квадратное окошко в какое-то более яркое место, дырочку толщиной с человеческий волос, манящую в иную, лучшую реальность. Приглядевшись, можно было заметить десятки таких дырочек. Холстон задумался: а знает ли кто-нибудь в бункере, как восстановить эти пиксели? И есть ли здесь инструменты, необходимые для столь деликатной работы? Мертвы ли они навсегда, как Эллисон? И не умрут ли со временем все остальные пиксели? Холстон представил день, когда половина пикселей станет ослепительно-белой, затем, через несколько поколений, останутся лишь десятки серых и коричневых, потом всего дюжина, и мир перейдет в новое состояние — люди в бункере будут думать, что мир снаружи охвачен пламенем, а немногие нормальные пиксели — ошибочно считать неисправными.
— О боже! — зарыдал Макинтош.
Люк взглянул на Пратер. Тот понимающе кивнул в сторону Макинтоша. И тут же один из служителей встал за спиной стоящего на коленях человека, поднял громадный кулачище и со всей силой ударил его по шее.
А вдруг именно это Холстон и все остальные делают уже сейчас?
Услышав хруст костей, похожий на треск раскалываемого ореха, Люк резко обернулся и увидел, как глаза Макинтоша вылезают из орбит, словно их выталкивает обезумевший мозг. Люк никак не предполагал, что люди Пратера убьют беднягу прямо у него на глазах. Когда он увидел, как Макинтош упал лицом в грязь, во рту у него стало горько от желчи. Какое-то время руки и ноги бедняги дергались в такт сдавленным хрипам, потом он затих.
Кто-то кашлянул за спиной. Холстон обернулся и увидел по другую сторону решетки мэра Джанс. Она стояла, сунув руки в карманы комбинезона.
Джанс кивнула в сторону койки:
Люк глотнул и посмотрел на служителей. Убийца отступил от трупа и присоединился к своим собратьям. Теперь Люк вряд ли смог бы определить, кто из них ударил Макинтоша, но сила удара была поистине... нечеловеческой.
— Если камера пустовала, то по ночам, когда вы с Марнсом уходили, я иногда сидела там и любовалась этим видом.
У него подогнулись колени. Он, конечно, хотел избавиться от Макинтоша, но смотреть, как он умирает, вовсе не собирался.
Холстон снова повернулся и обвел взглядом грязный безжизненный ландшафт. Он выглядел угнетающе, особенно если сравнивать с картинками в детских книжках — единственных книгах, уцелевших после восстания. Очень многие сомневались насчет достоверности цветов на их страницах, равно как сомневались в существовании фиолетовых слонов и розовых птиц, но Холстон подозревал, что те изображения были более правдивы, чем сцена перед ним. Он, как и некоторые другие, ощущал нечто изначальное и глубокое, разглядывая потрепанные страницы, щедро залитые зеленью и голубизной. Но по сравнению с внутренностью бункера даже этот грязно-серый пейзаж казался спасением — глотком свежего воздуха, которым люди рождены дышать.
Махнув рукой, Пратер привел в движение своих подручных. Они схватили Макинтоша за ноги и уволокли, как кусок брезента.
Люк попытался взять себя в руки. В последние месяцы он, похоже, катился к пропасти, а сегодняшнее происшествие лишь ускорит падение. И все же, несмотря на растущее отчаяние, он не мог не чувствовать облегчения, избавившись от постоянных угроз Макинтоша.
— Здесь он всегда кажется немного яснее, — заметила Джанс, — этот вид.
— Ребята закопают его поглубже, — сказал Пратер. — Когда мы в воскресенье уедем, вся земля здесь будет изрыта. Никто ничего не заметит.
Холстон промолчал. Он наблюдал, как от облака отделился клочок и поплыл в сторону.
Люк молча вынул из нагрудного кармана конверт и протянул Пратеру. Тот торопливо открыл его и стал перебирать купюры. На лоб упала темная сальная прядь. В тусклом свете его кожа выглядела мертвенно-бледной, как у трупа.
— Ты можешь заказать обед на свой выбор, — проговорила мэр. — Это традиция…
— Здесь все, как договорились, — наконец обрел дар речи Люк.
— Не нужно мне рассказывать о традициях, — прервал ее Холстон. — Каких-то три года назад я принес Эллисон ее последний обед в эту камеру. — Он по привычке потянулся покрутить на пальце медное кольцо, забыв, что оставил его на комоде несколько часов назад.
— Похоже на то.
— Даже не верится, что прошло столько времени, — пробормотала Джанс.
На Люка взглянули льдистые голубые глаза.
Повернувшись, Холстон увидел, как она, прищурившись, рассматривает облака на стене.
— А почему вы не обратились к мистеру Драговичу?
— Ты по ней соскучилась? — язвительно поинтересовался он. — Или тебе просто не нравится, что грязь на линзах копилась так долго?
Люк напрягся.
Бросив на Холстона быстрый взгляд, Джанс уставилась в пол.
— К Драговичу? Что вы хотите сказать?
— Ты же знаешь, что я этого не хотела — ради какого угодно вида. Но правила есть правила…
Пратер улыбнулся — тонкие губы растянулись, обнажив желтые зубы. Не слишком приятная улыбка.
— Я тебя не виню, — сказал Холстон, пытаясь сдержать гнев. — Я знаю правила лучше многих. — Его рука дернулась было к груди, к отсутствующей звезде шерифа, оставленной по ту сторону решетки, как и кольцо.
— Черт побери, да я большую часть жизни заставлял людей соблюдать эти правила! Даже когда понял, что они — чушь.
— Да полно вам, док. Я тоже провел небольшое исследование. Мне стало любопытно, отчего это вы так заинтересовались кровью моего питомца.
Джанс кашлянула.
Люк похолодел. Запахло новым вымогательством.
— Хорошо, я не стану спрашивать, почему ты сделал такой выбор. Просто предположу, что здесь ты будешь несчастлив.
— Да вы не бойтесь, — успокоил его Пратер. — Я не занимаюсь шантажом. Вымогательство — грязное дело. Но меня удивляет, почему вы не обратились к своему главному заказчику, чтобы он убрал этого парня. Ведь он был опасен вам обоим. — Улыбка Пратера стала еще шире. — Разве что вы не хотите, чтобы мистер Драгович узнал о ваших затруднениях.
Их взгляды встретились, и, прежде чем она моргнула, Холстон успел заметить, как в ее глазах блеснули слезы. Джанс казалась более худой, чем обычно, а в этом просторном комбинезоне смотрелась и вовсе комично. Морщины на шее и в уголках глаз стали глубже, чем он помнил. Темнее. А еще он подумал, что ее голос звучит хрипловато из-за искреннего сожаления, а не из-за возраста или курения.
Люк пожал плечами, чтобы скрыть, как напряглось его тело. Пратер попал в самую точку. Еще не хватало, чтобы Милош Драгович узнал, что эта свинья Макинтош чуть не загубил все дело. У Драговича и в мыслях не должно быть, что Люк может выпустить что-нибудь из-под контроля.
Холстон вдруг увидел себя глазами Джанс: сломленный мужчина, сидящий на потертой койке, кожа кажется серой в бледном свете мертвого мира снаружи. У Холстона закружилась голова, он принялся искать нечто рациональное, за что можно ухватиться, нечто осмысленное. То досадное недоразумение, в которое превратилась его жизнь, было больше похоже на сон. Ни один год из последних трех не казался ему настоящим. Ничто больше не казалось настоящим.
— В любом случае, — продолжал Пратер, — дополнительный взнос на его похороны поможет нам дожить до зарплаты.
Холстон снова повернулся к желтовато-коричневым холмам. Ему почудилось, что умер очередной пиксель, став ослепительно-белым. Открылось еще одно крохотное окошко, разрушающее иллюзию, в которой он усомнился.
— Что, плохо идут дела? — спросил Люк, стараясь уйти от темы Драговича.
«Завтра я обрету спасение, — со злостью подумал Холстон, — даже если это означает смерть».
Пратер кивнул.
— Я пробыла мэром слишком долго, — сказала Джанс.
— В плохую погоду люди перед телевизором сидят, а не по балаганам ходят. Да, по правде сказать, кое-какие наши экспонаты как-то... киснут в сырую погоду.
Холстон обернулся и увидел, что она обхватила морщинистыми руками холодные стальные прутья.
В сырую погоду? — подумал Люк. Теперь уже в любую погоду.
— Ты ведь знаешь, архивные записи ведутся не с самого начала. Нам ничего не известно о том, что было до восстания полтора столетия назад, но с тех пор ни один мэр не послал на очистку больше людей, чем это сделала я.
— Следующую пробу я возьму 25 мая, — сказал Люк, направляясь к выходу. — Где ваша труппа будет в это время?
— Ты уж извини, что создаю тебе проблемы, — сухо произнес Холстон.
Пратер снова улыбнулся:
— Я не получаю от этого удовольствия. И это все, что я хотела сказать. Совершенно никакого удовольствия.
— Можно сказать, у вас во дворе, доктор Монне. В одном городишке на Лонг-Айленде, где мы останавливаемся каждый год. Станем соседями на какое-то время. Здорово, правда?
Холстон махнул в сторону огромного экрана.
Люк содрогнулся при мысли, что ему придется жить рядом с Озимандиасом Пратером и его чудищами.
— Но ты первая придешь сюда завтра вечером полюбоваться на ясный закат, не так ли? — Ему очень не понравился собственный тон. Он злился не из-за собственной жизни, или смерти, или того что с ним случится послезавтра, у него вызывала негодование судьба Эллисон, и Холстон так и не смог избавиться от этого чувства. Для него неотвратимые события прошлого все еще казались чем-то, чего можно было избежать. — Вам всем понравится завтрашний вид, — сказал он больше себе, чем мэру.
— Да, не нужно будет мучиться в аэропортах. Сел в машину — и ты уже на месте.
— Ты несправедлив, — возразила Джанс. — Закон есть закон. Ты его нарушил. И знал, что нарушаешь.
Холстон уставился в пол. Они надолго замолчали. Через какое-то время мэр снова заговорила:
— До встречи, доктор Монне.
— Ты пока еще не грозился, что не станешь ничего делать. Люди нервничают, что ты можешь не произвести очистку, потому что не заявлял, что не станешь.
Люк с облегчением отвернулся и поспешил по темному проходу к выходу.
Холстон рассмеялся:
24 мая
— Им полегчает, если я скажу, что не стану чистить датчики и линзы?
Среда
Осознавая всю нелогичность ситуации, он покачал головой.
1
— Каждый, кто здесь сидел, говорил, что ничего не будет делать, — пояснила Джанс, — но все равно делал. И все привыкли к таким заявлениям…
— Ну, что скажешь? — спросила Джиа.
— Эллисон ничего подобного не говорила, — напомнил Холстон.
— Да вот... — Джек посмотрел по сторонам, собираясь с мыслями и не зная, что сказать.
Но он знал, что имеет в виду Джанс. Он сам думал, что Эллисон не будет протирать линзы. И теперь ему показалось, будто он понял, через что она прошла, сидя на этой самой койке. Есть более важные темы для размышлений, чем чистить или не чистить. Большинство высланных наружу были нарушителями закона не ожидавшими очутиться в этой камере, где через несколько часов должна была решиться их судьба. И когда они заявляли, что ничего не станут делать, то думали о мести. Однако Эллисон, а теперь и Холстона тревожили более серьезные проблемы. На их фоне дилемма «чистить или не чистить» выглядела сущей мелочью — они оба попали сюда потому, что ими овладело какое-то безумное желание оказаться именно здесь. Их мучило любопытство, стремление увидеть внешний мир без вуали экранов.