Прошедшие три года он самозабвенно пытался стать киборгом. На занятиях в школе, плавая или играя в футбол, он хотел достичь предела своих возможностей, как сделал это, впервые оказавшись в новой семье, когда пел перед ними. Пожалуй, это было единственное средство, способное успокоить его одинокое сердце.

– Бля, какой офигительный пафос, – с циничной усмешкой сказала она. – Узнаю ангелов. А что ты предлагаешь взамен, мне интересно? В свой законный отпуск все хором должны сидеть на кладбище и дружно проливать слезы по поводу голода в Судане? Этого не будет ни хрена. И дело даже не в факте, что современные люди – черствее кирпича. В мире столько говна… начнешь каждый раз рыдать из-за схожего повода – превратишься в фонтан. Склочный характер людей следовало прояснить на ранней стадии. Если бы Господь внимательно отнесся к своему созданию, то он бы сообразил, чем все закончится, уже тогда, когда Адам начал лапать Еву.

Но Каору стал понимать, что его старания доказывают только одно: он и в самом деле киборг. Он получал сто баллов из ста по контрольной, а ему говорили: «Молодец, Токива. Хорошо постарался». Он забивал гол на футболе, а ему кричали: «Токива! Токива!» Мачеха тоже хвалила Каору. Но от него не ускользала едва заметная тень в ее улыбке. Как прекрасно было бы, если бы Мамору, а не Каору получил сто баллов и забил гол – вот что хотела сказать мама, – догадывался Каору.

Хальмгар, сунув руку за пазуху, извлек разорванную пачку жвачки. Тряхнув ее как следует, он выдавил на ладонь пару квадратных подушечек.

Мальчик представлял себя героем из мультика и размышлял так даже потеряв руки и ноги, киборг Каору Токива исполнит свою миссию – он будет служить семье Токива. Но при этом рождались и другие мысли: киборг раньше был человеком. Так же как Каору Токива раньше был Каору Нодой. У киборга – человеческое сердце. Ради своих отца и матери, которые когда-то любили его, киборг может даже предать организацию. Он утешал себя тем, что когда-нибудь ему удастся перебежать от Токива к Нода.

Мамору исполнилось семнадцать лет, и он преуспевал в познании порока. Ему не приходилось ни о чем беспокоиться: он легко поднимался по уготованной ему лестнице – от младших классов до престижного университета, где учились сынки финансовых воротил и дочки местных знаменитостей. Мамору соревновался с одноклассниками в освоении глубин падения.

– Угощайся, – любезно предложил он Смерти. – Известный бренд, один президент на Кавказе сделал его жутко популярным. Новый «орбит» со вкусом галстука[53]. Относительно твоего мнения возражений нет. Стоило Адаму взять Еву за сиськи, как у меня тоже сработала мысль: мальчик далеко зайдет в своем развитии. Мне всегда хотелось спросить Господа – зачем он вообще сконструировал людей? По-моему, если бы Землю населяли собаки и страусы, было бы куда симпатичнее. Но он – босс, и его мнение – закон.

Однажды, когда родителей и бабушки не было дома, Мамору привел своих дружков и заперся с ними в гостиной. Вместо обычных оглушительных, сотрясающих стены звуков рок-н-ролла из гостиной послышался женский голос. Откуда там взялась женщина, непонятно. «Подожди, мне больно, не туда, перестань», – кричала она. Мамору привел девушку по вызову, которую нарядил в мальчишескую школьную форму, и вместе с приятелями увлеченно занялся пошлыми играми.

Взяв одну из подушечек, Смерть со смешанным чувством любопытства положила ее в рот – протолкнула в сочащуюся сукровицей трещину в щеке, не разжимая бледных губ. Язык вкусил смесь ниток и пуговиц, но выплюнуть не хотелось: наездник от природы был равнодушен к любой еде – кроме свежей крови. Настроение бурлило: оно было испорчено еще с утра. Недаром первый, второй и третий всадники Апокалипсиса отказались прибыть на деловую встречу, а жестоко напились в туристическом баре, выехав в соседний Египет. Кому после огромной выслуги лет захочется получить бумажку с уведомлением об увольнении? Да, так решили на Небесах – теперь нет войны, мора, смерти и голода. Вообще больше ничего нет. А ему-то даже и не напиться в хлам, по-человечески вместе с коллегами. Ибо парам крепкого алкоголя свойственно питать кровь, а не одурманивать кожу и кости…

Он и Каору хотел сделать своим соучастником, чтобы тот никому не наябедничал. Мальчику завязали глаза и заставили играть в жмурки. «Направо, налево, назад» – вопили Мамору и его дружки, вынуждая Каору ходить по комнате с вытянутыми вперед руками. В довершение всего они ткнули его лицом во что-то мягкое, теплое, с кисло-сладким запахом. Каору показалось немного знакомым это ощущение, он сдернул повязку с глаз – перед ним сидела женщина лет двадцати с такой же повязкой на глазах и с обнаженной грудью.

– Да, – замогильно проскрипел всадник. – Я все понимаю, но чувствую боль. У тебя есть работа. А у меня больше нет. Я словно клерк, сокращенный после краха на бирже. Противно ощущать собственную ненужность.

Хальмгар не изъявил сочувствия, казенным жестом достав квитанцию.

Каору порывался убежать, но Мамору схватил его, завел ему руки за спину и силком заставлял прикоснуться губами к соскам девушки:

– Распишись вот в этой графе, – показал он. – От руки – «Я, четвертый всадник Апокалипсиса, подтверждаю, что заранее был предупрежден об увольнении и не имею никаких претензий к руководству». Приложи палец.

– У меня нет отпечатков, – зловеще предупредила Смерть.

«Ну что, соскучился, поди, по мамкиной сиське?»

– Поэтому и прошу, – внятно объяснил ангел. – У всех есть, а у тебя нет.

На груди девушки виднелись следы грубо хватавших ее пальцев. Каору вывернулся, упал на пол, укусил Мамору за ногу и убежал.

Он заперся в своей комнате и, стиснув зубы, поклялся своей умершей матери: «Я всегда все буду делать не так, как он. Буду злиться, когда он радуется, смеяться, когда ему грустно, и возненавижу все, что он любит».

Исполнив требуемое, Смерть бережно свернула квитанцию, втиснув ее в подсумок на седле коня, сшитый из татуированной человеческой кожи. Отстегнув маленький кармашек, она достала оттуда кусочек картона.

3.7

– Это моя визитка, – смущаясь, объявил всадник. – Если вдруг понадоблюсь…

– Здравствуй.

– Не понадобишься, – отрезал Хальмгар.

Лицо всадника потемнело. Наклонившись с коня, он схватил ангела за руку.

Каору, как всегда, в одиночестве кидал теннисный мячик об стенку в парке, когда с ним заговорила девочка чуть постарше его.

– Как глупо… – прошипел он, и в потухших глазах белой искрой мелькнула ненависть. – Зачем походя обижать людей, которые хорошо делали свою работу? Десятки тысяч лет, изо дня в день, я пахал как вол, собирая скорбную жатву… у меня даже не было девушки… или юноши, хрен его знает. Штаны – и то некогда снять, чтобы разобраться, какого я пола. Может, вовсе гермафродит, не удивлюсь такому обстоятельству. Остерегись, Хальмгар… разве ты Бог и тебе ведомо будущее? Кто знает, как оно повернется… зачем же разбрасываться настолько ценными кадрами?

– Ты один?

Она остановилась, не слезая с новенького велосипеда, и с улыбкой смотрела на Каору, как будто знала его. Каору кивнул, смутившись от неожиданности, а девочка сказала:

Оторвавшись от ангела, Смерть сделала шумный выдох: на Хальмгара повеяло морозом, брови и ресницы облепил густой иней, ангел ощутил себя семгой, брошенной в рефрижератор. Сверкающий лед волной расползся по пустыне, и голубая изморозь расцвела яркими узорами, поднимаясь по стволам пальм. На ветвях баобаба, налившись льдом, вытянулись и повисли сосульки. С высот червивого неба со стеклянным звоном упали замерзшие птицы, расколовшись на десятки крохотных ледышек. Нефтяные огоньки погасли, их заменили бриллиантовые отблески ледяных пластин, отразившие дыхание загробного мира. Импульсивная ярость Смерти исторгала из глубин сочившегося гноем сердца умертвляющий холод, способный заморозить человека за пару секунд. Зрелище морозных узоров в жаркой пустыне, открывшееся Хальмгару, поражало своей необычностью, удивляя не меньше благоуханного цветения райских садов. В этот момент он уяснил – злить ценного работника, испытывающего стресс, достаточно неразумно.

– Ты ведь Каору, младший брат Токива.

Точно, она приходила на день рождения к Андзю, – вспомнил Каору. И велосипед ее он помнил. Год назад газета «Асахи для школьников» разыгрывала велосипед. В газете была напечатана фотография девочки, которой посчастливилось выиграть его. Везучей девочкой была она.

– Действительно, я погорячился. – Дружелюбно улыбнувшись, ангел по-японски, обеими руками взял визитку. – Надо же, – прочел он. – «Срочный выезд в любое место и в любое время». Тебя ценят, поверь. Последнее, что я прошу, – передай квитанции об увольнении тем троим. Это необходимо для отчетности. Знаешь, с радостью поболтал бы с тобой еще, но столько дел…

– Ты хорошо поешь, правда? Хочешь стать певцом?

– Я буду композитором, – со смущенной улыбкой ответил Каору.

Всадник молча смял протянутые ему квитанции, не глядя, положил их в сумку. Забыв о словах прощания, он тронул поводья лошади, ленивой поступью двинувшейся навстречу солнцу: копыта скользили по тонкому льду. Шаг за шагом он исчезал в ледяных бликах из поля зрения Хальмгара.

Девочка слезла с велосипеда, подбежала к стенке и подняла обе руки:

– Сыграем!

И Ад следовал за ним…

Каору легко бросил мяч, который, пролетев по дуге, попал ей прямо в руки.

Отступление № 7 – Иоанн/Ной

– Бросай как следует, – сказала она, и мяч, пущенный ею по прямой, угодил Каору в грудь. По ее осанке, по тому, как она держала мяч, было видно: она знает, как надо бросать.

Каору сделал, как она велела: завел руку за голову и бросил, вложив в бросок всю силу своего тела. Она поймала мяч обеими руками и сказала:

– Хороший удар.

Ему понравилось. Сердце у него прыгало от радости куда сильнее, чем в те мгновения, когда он вкладывал в удар о «стену плача» свою злость и обиду.

– Скажи сестре. Я скоро опять приду к вам в гости. – С этими словами она села на велосипед, улыбнулась белозубой улыбкой и умчалась.



– Каору, ты, говорят, играл в мяч с Асакавой-сан? – спросила его Андзю. Так Каору впервые услышал ее фамилию.

Фудзико Асакава – так звали ту везучую девочку. Ее имя в памяти Каору было как удар мяча, летящего по прямой.

Она училась с Андзю в одном классе, была первой и в ученье и в спорте, все уважали ее. Обо всем она догадывалась раньше своих одноклассников: до них через день-два наконец доходило, что она была права. В третьем классе учитель написал на доске числа от одного до десяти и спросил учеников, какие из них делятся на два. Дети называли четные числа, и только одна Фудзико сказала: «Все». Она уже знала про дроби. Эта история стала школьной легендой.

Ей не только легко давалась учеба в школе, она к тому же отличалась мгновенной сообразительностью. В шестом классе учитель загадал загадку: «После какого путешествия потом думаешь: лучше бы я остался дома?» Фудзико тотчас ответила: «После путешествия на корабле». Одноклассники недоумевали, почему, и Фудзико ответила: «Потому что раскаешься».[18] И засмеялась.

Будучи на редкость способной, Фудзико никогда не вредничала и не хвасталась, умела подбодрить в трудную минуту. Ее любили и учителя и одноклассники. Она была смелой и заступалась за тех, кто был не в ладу со школьными порядками.

Ной просто-напросто лучился, фонтанируя счастьем и благожелательностью. И херувимы, и серафимы – любой, кто хорошо знал Бормана, несомненно, были бы поражены: этот милый добряк ничем не напоминал прежнего Ноя, столь безжалостного к своим подчиненным. Официально, в общем, ему не подчинялся никто, но любое небесное создание понимало: личный секретарь Господа обладает пусть невидимой, но в то же время неограниченной властью. С этим визитером он бы тоже не церемонился, если бы не особый, можно сказать, исключительный случай. Отказать в приеме одному из самых приближенных апостолов – сразу начнутся кулуарные разговоры в «аквариуме» под недовольный шелест крыльев. Как-никак Иоанн с давних пор любимчик Божий, а его Евангелие – признанный на Земле и Небе бестселлер. Вокруг уже и без того хватает интриг и сплетен завистников, словно это не Небеса, а московская гламурная тусовка. Достаточно факта, что каждый месяц в канцелярию стабильно приходит анонимка от Хама, повествующая: «Папа упился вусмерть в винограднике и уснул среди лоз в голом виде»[54]. Приятно слышать такое – от родного-то сына… а вот что поделаешь, даже принадлежность к касте праведников не дает гарантии: в семье не без урода. Извинившись перед гостем, Ной вышел в приемную и сейчас же вернулся с экологическим чайником, кипятившим воду на молниях.
– Тебе черный или зеленый? – гостеприимно вопросил он.
– Зеленый, – грустно ответил Иоанн. – Говорят, он успокаивает нервы.
Подождав всполоха крохотной молнии (над чайником взвилось грибовидное облачко пара), Ной плеснул ароматной жидкости в раскрашенную узбекскую пиалу и подвинул ее в сторону гостя.
– Так, у меня где-то еще была халва…– потянулся он к буфету.
– Спасибо, – остановил его Иоанн. – Давай обойдемся без сладкого.
Размешав чай, он бережно постучал о краешек пиалы серебряной ложечкой. Овальный кабинет секретаря Господня был выполнен в виде пасхального яйца, его расписывали лучшие художники эпохи Возрождения, но это вовсе не добавляло комфорта мятущейся душе апостола. Он предположил, что хорошо бы для храбрости добавить в чай энное количество рома, однако попросить об этом стеснялся.
– Ты был назначен редактором адаптации «Апокалипсис-лайт», – с усилием сформулировал фразу Иоанн, постепенно набирая обороты. – И, вероятно, напомнишь мне: ведь я сам в узком кругу, на совещании Совета Серафимов, голосовал за soft-версию Апокалипсиса. Но тогда я и предположить не мог, что общее количество редакторских правок зашкалит все допустимые пределы. Теперь же я с ужасом обнаруживаю, что события вольно болтаются в пространстве, не придерживаясь никакого хронологического порядка. Например, все семь ангелов уже вострубили, а я до сих пор не съел книгу Апокалипсиса: «В устах моих она была сладка, как мед, но горькой показалась в чреве моем»[55]. Неделю сижу с ножом и вилкой, официанта жду. Нет, ты пойми меня правильно: я не поклонник поедания книжек, но ведь, согласно собственному пророчеству, я просто обязан ее съесть! И ладно бы только это. Сегодня утром я был на ознакомительной поездке в Припяти, осматривал Зверя. Не стал огорчать Хальмгара, однако с первых же минут появились сомнения, что ему поклоняются все земные народы. Разноцветное существо в стиле циркового Арлекина вызывает смех, но не ужас. Пугает и следующее: важнейшая битва с падшими ангелами Сатаны до сих пор не состоялась. Более того, минуту назад меня известили, что она и вовсе переносится с воскресенья на неопределенное время! Мертвые поднялись из могил значительно раньше, чем предусмотрено! Признаюсь, у меня голова лопается. Это не редактура, а резня…
Ной отставил чашку с чаем и ласково приложил ладонь к его губам. Иоанн в изумлении остановился, захлебнувшись на полуслове.
– Дорогой брат, – с искренним сочувствием произнес праведник. – Разумеется, я полностью разделяю твое возмущение… да и как же мне его не разделить? Ты – автор Апокалипсиса, творец, художник. Откровение излито на страницы кровью из твоего сердца: ты не пожалел собственной души, красочно живописуя будущее человечества. Если позволишь, я задам лишь один вопрос – маленький-маленький. Как часто ты имел возможность видеть фильмы, поставленные по знаменитой книге-бестселлеру? Например, «Кристину» Стивена Кинга?
– Фильм ужасов? – с ходу запнулся Иоанн. – Я полагал, что в Раю строго запрещается ходить на киноленты с демоническим содержанием, за исключением «Экзорциста»[56]. Конечно, я не смотрел это кино.
– Я тоже, – быстро отве�– Андзю, ты дружишь с Асакавой-сан? – спросил Каору.

�ил Ной. – Но те нечестивцы, кто осмелился видеть подобное непотребство, рассказывали – многие фрагменты книги в фильм не вошли. А почему? Физически невозможно поместить каждый диалог в киноадаптацию. Иначе на свет божий выйдет редкостная тягомотина примерно часов на восемь – столько ни один человек в кинотеатре не высидит, даже если придет туда с биотуалетом. Сравни масштаб постановки. Мы тоже делаем реальный блокбастер по книге. Но убежденный тобой Господь, утвердивший версию «лайт», вследствие огромной любви своей пожелал – люди должны испытать меньше мучений, чем им было предназначено изначально. Значит, сокращения текста неизбежны. Признаюсь – я сам рыдал, как младенец, когда пришлось вырезать из оригинала блестящие сцены у реки Евфрат: «И освобождены были четыре ангела. Так и видел я в видении коней, и на них всадников, которые имели на себе брони огненные, гиацинтовые и серные; головы у коней – как головы у львов, и изо рта их выходил огонь, дым и сера. От всех этих трех язв умерла третья часть людей; ибо сила коней заключалась во рту их и хвостах их, а хвосты были подобные змеям, и имели головы, и ими они вредили». Господи вседержитель, да ты представляешь, как бы это выглядело в исполнении? Диавол от зависти без вопросов убил бы себя об стену: такой креатив ему неподвластен.
– А смысл? – встрял Иоанн. – Замах на рубль, но удар на копейку. «Прочие же люди, которые не умерли от этих язв, не раскаялись в делах рук своих, так, чтобы не поклоняться бесам золотым и серебряным». Вырежем под корень треть населения Земли, а остальные не прочухают, что предавать, убивать и обманывать за бабло – страшный грех. Кстати, знал бы, что появятся банковские карты, включил бы в описание пластиковых бесов. На деле я не сожалею об утере этого фрагмента. Но ведь твои цензорские ножницы прошлись по очень значимым местам…
Одним глотком выпив весь чай, Ной ринулся в атаку.
– Возлюбленный брат, – с молитвенным прононсом произнес он, по-буддийски сложив руки. – Я не знаю, как всем остальным, но вот мне твоя книга ОЧЕНЬ нравится. Это шедевр. Вот бьюсь об заклад: явись то же самое видение Матфею, Петру или Иуде – да им в жизни так не написать. Талант у тебя – огромный. Но, кроме невообразимо большой бочки меда, у меня есть и крохотная ложка дегтя… да и не ложка она даже, а микроскопическая толика на кончике швейной иглы. «Апокалипсис» чрезвычайно плохо отредактирован, а начало не удалось: отдает невообразимой нудностью, не цепляет. Тысячу раз извини, но все эти описания – семь светильников, семь звезд, послания ангелам семи церквей – Лаодикийской, Сардийской, Фессалийской и пес знает какой, двадцать четыре престола, где восседает столько же старцев в белых одеждах… многие уснули на прочтении еще до старцев.
Иоанна охватило легкое, но неприятное смятение.
– Гм, – сказал он, глотая утративший вкус чай. – Критиковать-то все здоровы, манной небесной не корми. Я, брат Ной, согласен, что местами в «Апокалипсисе» наблюдаются ненужные длинноты. Но, видишь ли, я счел своей обязанностью зарисовать каждую секунду откровения, ибо меня терзала боязнь – не дай Бог, я пропущу что-то очень важное.
– Искренне поддерживаю тебя, брат! – горячо воскликнул Ной. – Но, увы, увы – мой милый Иоанн… общеизвестно, именно в деталях-то и кроется Диавол. Это одна из основных ошибок начинающих авторов. Они растекаются мыслью по древу: дескать, что вижу, то и пою. Если бы не редактировали Ветхий Завет, знаешь, что могло получиться? Пришлось издать бы его в пятидесяти томах, как полное собрание сочинений Ленина. А там ведь не какие-нибудь всадники со змеиными хвостами, сокращаешь про Господа, плачешь и чувствуешь – ну прямо ножом ты по сердцу себе режешь! К чему это я? А к тому, брат, что сокращения неизбежны в любой книге – даже в самой что ни на есть крутой. Подумаешь, почистили каких-то там старцев… да кому, скажи на милость, эти старцы нужны? Сидят, кланяются, говорят чего-то… туфта одна. Зато дальше-то все – любо-дорого. Семь печатей мы с книги Апокалипсиса сняли? С величайшей осторожностью. Четырех всадников выпустили? Да, вон они по Дарфуру скачут. Звезды земные на землю пали? Почитай новости о метеоритном дожде в Гренландии. Цари земные скрылись? Еще как – ни Путина, ни Обамы, ни Саркози днем с огнем найти не можем. Семь ангелов вострубили? Само собой, я чуть не оглох. Зверь вышел на песок из воды? Уууу, гад здоровущий. Люди ему кланяются? А то. Семь чаш гнева Божия оприходовали? Без остатка. Речушку в Суринаме превратили в кровь, солнце, как и положено, безжалостно жгло огнем людей, сторонники Зверя в Либерии с ног до головы покрылись язвами и т.д. Первоначально, как ты помнишь, гнев Божий планировалось применять по принципу ковровой бомбардировки, утюжа всех подряд. Однако позднее стиль наказания был смягчен именно по твоей просьбе. Поэтому, дорогой мой автор, очень странно слышать сейчас упреки в реализации этого плана.
Молния снова вскипятила чайник – длительная речь иссушила горло Ноя. Он уже собаку съел на общении с недовольными писателями: например, с нервными авторами апокрифов[57]. Каждый считает свое творение гениальным и затмевающим все остальные – здесь очень важно опустить его с Небес на Землю. Кабы не въедливая редактура Ноя, весь Рай перевешался бы от качества текстов, которые любой праведник считал нужным впихнуть в Библию. Ной не делал исключений даже для апостолов. Из всех двенадцати Евангелий он одобрил к публикации только четыре – Луки, Марка, Матфея и того же Иоанна, остальным авторам было отказано по причине «неформата». Жаловаться Иисусу было бесполезно, но не в случае Богослова: они периодически гуляют с Господом в садах, а сие чревато последствиями…
– Эти сокращения я как раз не оспариваю, – растеряв прежнюю уверенность, промямлил апостол. – Меня смущают другие вещи. Вроде, если тебя послушать, мы все делаем правильно. Но в то же время что-то я не наблюдаю «144 тысячи девственников, не осквернивших себя с женами, не имеющих в устах лукавства и непорочных перед престолом Божиим». Согласно «Апокалипсису», они должны присутствовать. Но их как не было, так и нет. Катастрофа. Вкупе с восставшими мертвецами на Земле шестьдесят пять миллиардов грешников. Праведников – НОЛЬ.
Ной протянул к нему обе руки, задев чайник с молниями.
– Любезный брат! – с возмущением воскликнул он. – Тебе ли говорить это? Почитай, уже две тысячи лет, как ты наслаждаешься садами райскими в чертогах Господних, и нешто тебе неведомо, как трудно в современном мире сыскать девственников? Это штучный товар – природная редкость, вроде красного бриллианта. Такой эксклюзив на дороге не валяется. Представь, сколько придется установить пунктов, где дипломированные ангелы-психологи будут путем перекрестного допроса проверять наличие девственности у этих отроков! Их же, прости Господи, иначе не протестируешь: непорочны или нет. Соврут – глазом не моргнут. Мы оказались не подготовлены к мелким сложностям, поэтому хронология событий перепуталась. Но сути дела это не меняет.
Иоанн хотел сказать, что как раз меняет – и ОЧЕНЬ СИЛЬНО. Но, помня свое задание, отменил реплику, уткнувшись в дно пиалы.
– Так вот! – вдохновленно жестикулировал Ной, размахивая чайником. – Брат, уж кто-кто, а я – твой поклонник номер один. Но давно хотел тебе сказать – «Апокалипсис» содержит дикое количество повторов. Куда ни плюнь, везде кровища. Низкосортный трэш какой-то. Сначала у тебя луна «сделалась как кровь». Потом ангел вострубил – пошел «град и огонь, смешанный с кровью». Низвергается гора в море, и что мы видим? Конечно, третья часть моря «стала кровью». Про чаши гнева Божия уже понятно: их вылили в океан, реки и источники, каковые разом – хлоп, и кровь. Ты меня извини, конечно, но это совсем Тарантино получается. И как такое не подредактировать слегка? А землетрясения? Как брат и поклонник говорю – хватил ты лишку. Шестую печать с книги Апокалипсиса сняли, и пожалте: «Произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно, как власяница», седьмой ангел вострубил, «сделалось великое землетрясение», а после него – еще одно! Но и этого тебе мало: выливает ангел шестую чашу гнева, и опять – «сделалось великое землетрясение, которого не бывало с тех пор, как люди на земле». Да, пару квэйков[58] мы организовали. Но по твоему сценарию Земля обязана трястись без перерыва, а как работать в таких условиях, если тебя колбасит, словно на танцполе! Вот и пришлось сократить лишнюю кровушку, лишнюю тряску – это только на пользу пошло. Я для своего родного дяди так не стараюсь, как для тебя.
– У тебя нет дяди, – вяло возразил Иоанн.
– Неважно, – махнул рукой Ной. – Был бы – так старался. Я спокон веку таков. Вот ты сейчас весь в расстройствах, а думаешь, мне с ковчегом легко было? Вывезти каждой твари по паре, лазить за каждым пауком по Амазонке, в джунглях Африки, заплывать в океанские впадины, вытаскивая рыбу-светильник… а потом всех их принести в жертву Господу?[59] Любимую колибри отправил в огонь, а уж о сумчатом волке и сейчас спокойно говорить не могу – слезы душат. Жалко, но это – РАБОТ�Андзю ответила:

�. И Господь мои усилия оценил: дал личные гарантии, что потоп – последний. Знаешь, как мне после такого противно смотреть киношку, где очередной герой спасает мир? Не будь меня, Землю бы еще сто раз залило, ты знаешь Бога-отца – он на расправу крут, ему и повода не надо. Давай закончим, а? Время поджимает: Страшный Суд на носу.
Иоанн притворился, что не понял прозрачный намек.
– Повторов трудно избежать, – надавил на жалость апостол. – Когда сдаешь книгу в авральном порядке – не до вычитки. Но ты вычеркнул падение Вавилона! Для меня сей вопрос актуален, и здесь я не собираюсь уступать – готов снова дойти до Христа. Вавилон – это символ. Он должен расколоться на три части и рухнуть в пламени за все прегрешения, совершенные людьми. Иначе вообще грош цена тому, что мы с тобой затеяли. Как раз сейчас пришло время осуществить НАСТОЯЩЕЕ пророчество о Вавилоне, дабы показать власть Господа. Никто из людей не пострадает: одни бессмертны, а другие – мертвы.
Впервые с начала беседы Ной запнулся.
– Эээээ, – натужно протянул он. – В принципе я не против… но просто вот какое дело… Как ты указывал в «Апокалипсисе», сразу после падения Вавилона состоится Страшный Суд, а затем с неба должен сойти новый Иерусалим, «приготовленный, как невеста, украшенная для мужа своего». Но сходить-то нечему, получилось, как с Олимпиадой в Сочи. Резолюция Господа провести конец света есть, а строительства и не начинали. Я даже не знаю, какой тип стройматериалов применять. Поэтому думали, что отрезок времени, пока сторонники Диавола падут в озеро огненное, праведники перекантуются в Москве – поживут в «Мариотте» и «Балчуг-Кемпински». Им понравится: особенно убиенным за слово Божие. Посуди сам, милый брат, если же Москву постигнет судьба Вавилона, то селить их будет негде, – отели-то сгорят к свиньям.
Иоанн скромно возвел глаза к потолку: на мозаике да Винчи «Тайная вечеря» он сидел по правую руку от Христа. Ной был достаточно искушен в интригах, чтобы воспринять этот прозрачный намек.
– Так думают некоторые, – быстро среагировал опытный праведник. – И в корне ошибаются! Я вот тоже думаю – ведь безгрешные девственники вовсе не ломятся к нам гурьбой. Почему бы и не провести разовое падение Вавилона, хотя бы в назидание другим? Никто не верит в мощь великой силы Господа нашего. Может, наглядный пример сработает?
Апостол встал, с деликатностью отставив пустую пиалу.
– Когда планируете начинать? – деловито спросил Иоанн.
– Три-четыре часа уйдет на то, чтобы скорректировать действия ангелов, – улыбнулся ему в лицо Ной. – Хочешь отправиться сам и посмотреть на исполнение твоего пророчества? Я это устрою.
– Был бы благодарен, – ответил Иоанн, взглянув на часы.
– Считай, ты уже в Москве, – небрежно махнул рукой Ной.
Выдвинув ящичек лакового китайского столика с перламутровыми журавлями, он оттиснул печать на пропуск к земному телепортеру. Делая это, праведник попросту умирал от радостной мысли: неужели Иоанн сейчас покинет его кабинет? Вырвав пропуск из толстой книжечки, Ной размашисто расписался и протянул его апостолу.
– Ты не поверишь, брат, ну как же я был рад тебя видеть!
Прикрыв дверь, Иоанн прошел по облачному коридору, у стен в почетном карауле застыли статные ангелы с мечами в руках. На выходе апостола уже ждал красивый игрушечный электромобильчик (он также приводился в движение молниями). Запрыгнув на желтенькое сиденье, Иоанн за полчаса доехал до Райских Врат, где чуточку поболтал со старым знакомцем – привратником Петром. Терпеливо выслушав очередную жалобу – сколько святой Петр для КОЕ-КОГО сделал, а в благодарность получил лишь должность швейцара, апостол сочувственно покивал. Обнявшись на прощание с коллегой, он прошел через Райские Врата – туда, где светилась голубыми фонарями остановка телепорта. На лавочке ожидали очереди несколько человек: ангелы-адвокаты с чемоданами архивных документов для Страшного Суда, поставщики ангелов возмездия с упаковками серебряных мечей, а также три женщины, с головой закутанные в покрывала из искрящейся материи. Присев рядом с одной из них, Иоанн кашлянул в кулак. Не поворачиваясь, глядя прямо перед собой, он неслышно прошептал – точнее, просто произнес все слова без единого звука, одними губами:
– Я сказал все, что нужно.
– Он купился? – таким же безмолвным шепотом спросила женщина.
– Вне сомнений, – заверил апостол.
– Храни молчание, – строго приказала собеседница. – До того дня.
– Конечно, моя любовь, – кивнул Иоанн. – Все, что ты скажешь.
От фигуры в покрывале исходил тонкий запах карамели…


– С третьего класса. С ней все хотят дружить. Да и ты, по-моему, тоже?

Глава VI. Молочный мальчик

– Да нет, не особо, – уклончиво ответил Каору, но в глубине души он ждал встречи с ней.

В семье Токива существовала традиция-, в апреле, когда в саду расцветала сакура, они звали близких друзей и устраивали праздник любования цветами. Детям тоже разрешалось приглашать друзей и праздновать как им вздумается. Этот день в доме Токива был самым шумным и веселым в году.

(Москва, пятница – туннели метро)

Бабушка во флигеле собирала своих подруг по женской школе и устраивала турнир по сочинению хайку. Мать в чайной комнате встречалась с однокурсницами, посещавшими вместе с ней кружок живописи. Дети играли в доме или в саду во что хотели. Вечером в гостиной давали концерт. В столовой угощали блюдами, приготовленными специально нанятым поваром из европейского ресторана. В саду повар из сусечной на лотке готовил суси по заказу гостей. Горничные жарили барбекю.

Агарес твердо обещал мне переломать все ноги, если я снова посмею так заорать. По выражению лица демона понятно, что он не шутит. Бедняга утверждает, что у него лопнула по меньшей мере одна барабанная перепонка.

Вечерняя сакура была во власти взрослых. После наступления темноты в дом Токива приходили друзья Сигэру. Они откупоривали дорогие вина, курили гаванские сигары, играли в бильярд на часы, галстуки и запонки, потом выходили в сад, будто внезапно вспомнив о празднике цветов, садились вокруг костра, затевали разговор о серьезных вещах и смотрели на вечернюю сакуру.

Или даже обе. Хорошо, что при Апокалипсисе повреждения на теле восстанавливаются – пусть даже и не сразу. В шутку или всерьез, но демон клянется: такого визга он не слышал даже от грешников в Аду. Еще бы. Одно дело – адские сковородки, и совсем другое: когда приходишь в себя после потери сознания и видишь мужика, который тебя сбросил в подъезде с лестницы. Брызжущий водоворот трехдневных событий напоминает вспышку буйной шизофрении. Мертвецы не могут сходить с ума? Честное слово, очень жаль. Как в том анекдоте про отрезанную голову на рельсах – «Вот, блядь, и сходил за хлебушком». Вышла, что называется, за сигаретами – влетела в такую карусель, что хочется крикнуть: «Остановите, я сойду».

Одному Мамору разрешалось принимать участие во взрослых беседах, и он слушал истории друзей отца о необычных происшествиях во время их поездок, о странностях известных людей, чьи имена не назывались открыто, о любовных похождениях, которые выходили за рамки общепринятой морали. Так старшего сына знакомили с непростыми и весьма причудливыми особенностями общества, с которыми ему, разумеется, предстояло столкнуться.

Мой мертвый мозг трескается от наплыва информации. Агарес объяснил – самый первый, черновой вариант «Апокалипсиса» содержит упоминание: некая последняя невеста способна повлиять на конец света. Молодая девушка, обреченная погибнуть вскоре после своей свадьбы, а затем воскреснуть на первом же кладбище, где трупы поднимутся из могил. Таковым кладбищем стало Ваганьковское – это моя пиар-контора о похоронах позаботилась, она там с целью инвестиций участки покупает. Более чем очевидно… те, кто на меня охотится, каким-то образом сумели достать и прочитать этот евангельский черновик. На вопрос: а в чем, собственно, состоит мое влияние, Агарес и Аваддон переглянулись и ничего не ответили. Аваддон – человек в белой маске и с черным лицом, спасший меня в вестибюле «Отрадного», выпустив облако гремящей крыльями саранчи. Он ангел бездны, и его послал Рай, чтобы уберечь меня от возможных неприятностей. Агарес – могущественный демон, важный начальник из Преисподней: о цели своего задания он не особенно распространялся. Но, видимо, я ему тоже для чего-то крайне необходима.

Каору приглашал на праздник любования сакурой только одного своего друга, Киси Ханаду. Ханада был самый крупный в классе, дерзкий, непослушный мальчишка, страдавший гайморитом. Этот буян, которого открыто ненавидели и учителя и одноклассники, почему-то очень хорошо относился к Каору.

От него всегда пахло котлетами и пельменями, и он постоянно хлюпал носом, что напоминало бульканье кипящего соуса карри. Ханада был сыном владельца мясной лавки и занимался карате. Среди младших школьников, живших в этом районе, ни одного подобного Ханаде не было. И вот наконец-то появился новенький, и Ханада интуитивно понял, что этот паренек – из того же теста, что и он сам. Каору это было неприятно, но что поделаешь. Ханада явно видел в нем Каору Ноду, брошенного на противоположном берегу реки.

Нормальная, даже бытовая ситуация: плетусь по мрачному туннелю метро – под ногами сплошная сырость, шуршат пробегающие крысы, не горит ни одна лампочка, а рядом переругиваются бредущие по шпалам ангел и демон. Может, я не воскресла, а просто-напросто лежу в психушке и меня по самое не хочу обкололи лекарствами? Из обрывков их разговора (пока они не спохватились и не перешли на непонятный мне, гортанный язык) я поняла, что эти двое – сводные братья. Как такое может случиться? Надо будет потом расспросить, обожаю семейные тайны. Мы движемся к метро «Охотный ряд»: очень скоро человек с белым, как смерть, лицом сможет выяснить, в каком именно квадрате Москвы мы находимся. «Он это умеет», – безапелляционно сказал Аваддон, и у меня нет оснований ему не доверять.

Каору не признавался в том, что он неродной сын Токива, что на самом деле он сирота, потерявший родителей. Ему хотелось проверить интуицию Ханады и было интересно, долго ли продлится хорошее отношение Ханады к притворщику, играющему роль второго сына Токива.

Топать долго – уже несколько раз заблудились. Мои спутники не разбираются в схеме подземки и совершенно напрасно положились на мою интуицию. Я привыкла ездить по туннелям, а не ходить по ним. Там, оказывается, полным-полно хитроумных ответвлений и закоулков! Часто сворачиваем не туда: приходится возвращаться назад и искать новый путь. Думаю, до «Охотного ряда» такими темпами мы доберемся поздно вечером. Ни фига себе радость, скажу я вам – половину суток тащиться через эти гребаные коридоры! Одно хорошо – перерывы для отдыха не требуются. Стоит прийти усталости, как она сменяется новым зарядом сил: прямо как в спину пушистого розового кролика из рекламы вставили очередную батарейку. Я мертвая, они – тоже из загробного мира, нам непонятны проблемы живых. Почему «Охотный ряд»? Это уже личная заслуга Агареса. Демон убедил Аваддона – там он сможет отыскать ОДНУ ВЕЩЬ, способную создать препятствие на пути наших преследователей. Они длительное время яростно шептались о чем-то в углу, ангел со скрипом, но согласился, сказав, что другого-то выбора все равно нет. Конечно же, в подробности меня посвящать отказались. Пришлось призвать на помощь все душевные силы, чтобы пережить подобное хамство. Я вообще-то девушка спокойная, но тут любая выйдет из себя, если ей дают понять: ты – никто. Полная дура, мебель для интерьера, мы все решим за тебя – а ты, существо второго сорта, стой в сторонке и не встревай. В принципе подарен отличный повод устроить скандал, но, увы – это ни к чему не приведет. Мужики не способны слышать женщину. Их слух от природы устроен так, что воспринимает только звук льющегося пива и телевизор, где показывают чемпионат мира по футболу. Откуда у меня такие злобные мысли? Ах, ну да, конечно. После своего первого, но на редкость неудачного брака я просто обязана стать лесбиянкой.

А еще Каору собирался по-своему обставить встречу с Фудзико Асакавой. Фудзико придет как гостья Андзю на праздник любования сакурой. Наверняка заговорит и с ним. И если в тот момент рядом окажется Ханада, Фудзико должна будет догадаться, что коль скоро этот инородный, выбивающийся из общей атмосферы семьи Токива субъект принимает его за своего, значит, он, Каору, не такой, как Мамору и Андзю, а одинокий младший брат-киборг.

В саду Андзю со школьными подружками сидели кружком на скамейках, застеленных шерстяными коврами, и ели клубничный торт. Каору оставил Ханаду, с жадностью пожирающего суси, а сам подошел к Фудзико, которая сидела вместе со всеми. Андзю представила Каору одноклассницам, и они наперебой заговорили:

Они не говорят, почему в этом деле замешан Олег. Утверждают, что сами хотели бы знать – кто он такой и что ему надо. Я им не верю. Человека с белым лицом Аваддон опознал сразу, как только тот прикоснулся к стеклу. Я своими ушами слышала: ангел разговаривал с ним… и он УЖЕ считал, что белолицый — марионетка, которой управляет опытный кукловод. Теперь Аваддон отделывается заявлениями, что личность нападавшего не суть важна: требуется раскусить, кто именно стоит за ним. Надеюсь, я сумею выжать из них хоть какие-то подробности прежде, чем мы доберемся до «Охотного ряда». Пять лет проработала пиар-менеджером – знаю, как надо людей правильно на беседу разводить: сначала расположить к себе, а затем вытягивать нужную инфу по крупицам. Иначе ведь лопну от любопытства, пока мы шагаем до нужной станции. Я двигаюсь тупо, как послушная лошадь. Почему у меня нет внутри страха? Ангел и демон встревожены куда больше. Ах, вот почему. За последнюю неделю случилось СЛИШКОМ много всего, чего не должно было случаться. Свадьба, смерть, воскрешение, ночевка у Иры, костры на улицах постапокалиптической Москвы, солдаты вермахта, стрельцы царевны Софьи[60], дворяне в бархатных камзолах, незнакомец с белым лицом, новая ипостась Олега, гремящая железом саранча с женскими волосами и пробуждение во тьме – у ног ангела. Чересчур круто.

– Какой хорошенький!

– О! Это тот самый брат, который хорошо поет.

Опустевшее метро продолжает поражать непривычной тишиной. Совершенно мертвое пространство. Нет железного лязга вагонов, механического объявления станций через громкоговоритель, птичьего многоголосья тысяч пассажиров, не движутся эскалаторы, и никто не предупреждает с дежурным безразличием – «Не кладите вещи на поручни». Подземка напоминает тушу огромного зверя, пораженного копьем неведомого охотника в самое сердце, – он лежит, рухнув наземь недвижимой грудой бетонных мышц. Проклиная все на свете, спотыкаясь и падая в темноте, я ползу по зловонным кишкам мертвого монстра. Сверху капает затхлая вода, скрипят трухлявые шпалы, кроссовки вымазаны в грязи, во тьме слышатся шелест и шуршанье: жуки это или крысы, мне уже наплевать. Почему метро так красиво снаружи и столь ужасно изнутри? Подземка с давних пор служит кладезем идей для леденящих кровь книг и сценаристов фильмов ужасов. Ее мрачные недра таят в себе мутантов, древних чудовищ, инопланетян и серийных убийц. Метро – неодушевленное создание, механический организм. Но видеть его пустым до ужаса непривычно: все равно, что встретить в лесу муравейник без муравьев. Десятилетиями мы неслись в ободранных вагонах по темному брюху подземки, от станции к станции, не смотря в окна, уткнувшись в книжку или слушая плеер… а за окнами простирался настоящий, невидимый пассажирами ад. Вычурный пафос помпезных станций и в контрасте с ним – кошмар черных коридоров… Словно в доме известной красавицы живет сестра-уродка – беззубое и горбатое существо, которое родители стыдливо прячут от любопытных глаз в дальней комнате. Вы помните ощущение, когда поезд вдруг останавливается в туннеле между станций, в полнейшей тьме и гробовом молчании? Пассажиров сразу охватывает подсознательный страх. Они сами не знают, чего, но они – БОЯТСЯ: будто крышу вагона сейчас облепят нырнувшие из сумрака монстры, желающие насытиться кусками их мяса. Я вновь спотыкаюсь об шпалу – едва не падаю. Мать-перемать. Почему здесь так душно? Волосы превратились во влажные сосульки, с их кончиков капает пот, чувствую, как по футболке расползаются большие мокрые пятна. Второй день не принимала нормальную ванну, Боже ты мой. Кто сказал, что зомби пофиг гигиена? Я отдамся за горячий душ и одну ложку шампуня…

– А вы с ним не очень-то похожи.

На Фудзико было темно-синее платье и желтый кардиган поверх него. Она спросила Каору:

Я поворачиваюсь к Агаресу, и он перехватывает мой взгляд. У него странные глаза – желтые, с зелеными огоньками, как у дикой кошки. Забавно бы узнать – я интересую его как женщина? Эх, для чего себе льстить… я не вижу себя в темноте, но и так понятно – грязное, измученное существо непонятного пола, залитое потом, с синяками на теле. Еще денек в таком состоянии, и со мной согласятся переспать, если только я заплачу сотню евро. А то и дороже. Хотя… он же демон: кто знает, какие у них вкусы в отношении женщин. Он идет рядом со мной и по неизвестной мне причине старается держаться подальше от своего брата. Отношения у них сложные – никаких объятий, похлопываний по плечу и добрых слов. Я обворожительно улыбаюсь ему высохшими губами, надеясь, что кошачьи глаза хорошо видят в кромешной, плотной темноте. Но демон не реагирует. Опытная сволочь.

– Послушай, Агарес, – шиплю я вполголоса. – Я понимаю, у вас такой стиль: держать объект в неведении. Но это ошибка. Сама личность человека с перчаткой на руке для меня значения не имеет. Просто объясни – что он сделал с Ириной? Почему я должна его бояться? И если во время Апокалипсиса люди в принципе не умирают, то откуда исходит опасность?

– Ты один? Или с друзьями?

Демон сверлит огоньками глаз спину Аваддона. Но тот отмалчивается, предоставляя возможность один на один разбираться с моим любопытством.

– С друзьями. Вон один, суси ест. Мы здорово поиграли с тобой тогда в мяч. Спасибо. Хочешь посмотреть золотых рыбок?

– Да здесь все проще простого, – объясняет Агарес, слегка запинаясь. Он обладает интересным голосом – в отличие от ангела, говорит совсем без акцента: так, будто демон родился и вырос где-нибудь в Рязани. – Этот человек жил много веков назад. Ученые-историки, впрочем, подняли бы нас на смех – они считают сию личность мифическим персонажем, никогда не существовавшим в реальности. Скажи, ты можешь вспомнить оттенок его кожи на лице? Молочный, искрящийся, ну просто потрясающе белый цвет.

Фудзико заинтересовалась:

Я киваю. Разумеется, помню. Такое вряд ли забудется за один день.

– А где они у тебя?

Обрадованный Каору повел Фудзико на балкон. Там было солнечно. По воде в рукомойном тазу скользили солнечные зайчики. Они запрыгали и по лицу Фудзико, которая наклонилась к золотым рыбкам.

– Его купали в молоке с самого раннего детства, – с увлечением продолжает демон, перепрыгивая через шпалы. – Так было принято в их кругах – что называется, наследственность. Мать ребенка еще при жизни определила себя как богиня, даже воздвигла храм в свою личную честь. И она, и отец мальчика изначально вселяли в него уверенность – он сродни самим богам и обязан по виду отличаться от прочих смертных. Ежедневно к их дому доставляли бочки с отборным молоком от лучших коров, и ребенок бултыхался в нем дни и ночи напролет. К тридцати годам парень добился своего, став обладателем идеально белого кожного покрова: он словно принадлежал существу, явившемуся из другого мира. Это сейчас белой кожей никого не удивишь – любой каприз за ваши деньги, Майкл Джексон тебе подтвердит. Но тогда, две с половиной тысячи лет назад, подобное зрелище приводило людей в трепет. На удивительного паренька с молочно-белой кожей толпами приходили посмотреть ходоки из самых дальних городов. Но надо сказать, в глубокой древности даже очень высокопоставленные боги были проще, чем сейчас. Демократичнее и умнее.

– У них есть имена?

Демон сделал выжидательную паузу – как оказалось, вовсе не зря.

Каору кивнул и заговорщицки прошептал Фудзико на ухо имена рыбок Она смотрела на них: рыбки касались друг друга хвостами, уплывали в разные стороны, описывали круг и сталкивались носами. На мгновение она как будто немного смутилась.

– Тогда народу на Земле жило меньше, – немедленно возразил Аваддон. – И запросы у них были куда скромнее. Прислать «феррари» или трех блондинок никто не просил. Может, прекратишь крутить постоянную фигу в кармане?

– Радость и Грусть хорошо ладят друг с другом, – тихо сказала Фудзико.

Агарес не удостоил его ответом.

Каору не отрываясь смотрел на ее глаза: у нее были веки со складочкой. Когда она открывала глаза, из-под длинных ресниц светилась радость. И только в те моменты, когда веки закрывали ее огромные зрачки, она грустила. Так смотрела на Каору мама перед смертью. В ее взгляде были ободрение и надежда – ей не хотелось опечалить Каору. Мама вглядывалась в его будущее.

– Спасибо. Еще сыграем с тобой в мяч, – сказала Фудзико и встала. От ее волос слегка пахло ромашкой.

– Официальная Библия это скрывает, – с ехидцей произнес он. – Но те языческие божества, престолам которых поклонялись тогдашние народы, являлись земными представителями главного, небесного Бога. Так сказать, что-то вроде нынешних губернаторов или представителей президента. Осирис в Египте, Кришна в Индии, Ахурамазда в Персии. Со временем многие из них были уволены как не справившиеся с работой, но это к делу уже не относится. Древние боги спокойно общались с людьми, наказывали, поощряли, судили их споры, выслушивали просьбы… даже устраивали конкурсы красоты. Трудно представить таких продвинутых богов, правда? Это сейчас тупо молятся годами и не слышат с Небес ни слова в ответ…

Каору спиной почувствовал, как кто-то смотрит на него, и обернулся: Мамору со стаканом пива в руке раздевал взглядом Фудзико. Не заметить его было большой оплошностью.

Аваддон резко останавливается, преградив нам дорогу. На его лице маска, но я чувствую, как душу ангела бездны разрывает хрипящее чувство ярости…

– Этот прожорливый болван – приятель Каору? Не пускайте его в дом. – Мамору кивком показал на Ханаду – тот стоял не шевелясь, с поднятыми руками.

– Что с ним такое? – смеясь спросила Фудзико.

Глава VII. Клетка для души

– Я сказал ему: руки вверх и не двигайся, – объяснил Мамору.

(То же время, день и место)

Продолжая улыбаться, Фудзико освободила Ханаду, с которым обошлись как с преступником, забравшимся в дом, и вернулась вместе с ним в сад. Мамору и Ханада казались Каору ворами, которые украли у него минуты наслаждения взглядом Фудзико и запахом ее волос. Ханада, которого он привел сюда в качестве своего помощника, увел у него даже нежную улыбку Фудзико.

Несколько секунд они смотрят друг на друга: лицо демона застывает, мускулы недвижимы; и мне кажется, что он надел точно такую же маску.

– Это подружка Андзю? Хорошенькая. Похожа на твою маму?

– Ты думаешь, я постесняюсь дамы, брателло? – звучит ледяной голос Аваддона. – Напрасно. Еще одна такая фраза – и ты получишь в табло.

Каору хотел молча уйти с балкона, но Мамору сказал, словно бы самому себе, но так, чтобы Каору услышал:

Демон дарит брата взглядом, от которого свернулось бы молоко.

– Не любишь правду? – усмехается он. – Понимаю тебя, братец.

– Записать ее, что ли, в список своих любовниц?…

– В белых облаках я видел твое понимание, – с олимпийским спокойствием отвечает Аваддон. – Вали к себе в Ад и там клевещи на добро, сколько хочешь. В следующий раз я не дам тебе инъекцию серы: ты останешься валяться здесь. Уж поверь – горьких слез я при этом вовсе не пролью.

Агарес чувственно заскрипел зубами: было видно, что он борется с желанием начать драку. Однако демон промолчал, и мы двинулись дальше. Негатив этой парочки, очевидно, постепенно пропитал и меня – я начинаю злиться.

Каору шумно втянул в себя воздух, затаил дыхание и с ненавистью уставился на усмехающегося Мамору.

– Ну, так и что дальше? – даю я волю эмоциям. – Может, хватит уже зубы заговаривать? Заколебали своей мистикой… сразу-то нельзя сказать?

– Ой, что это? Не трогай мою телку? Не рановато ли? Подожди еще с десяток лет.

Внутри у Каору что-то закипало и бурлило. Будто пена, которую не назовешь ни радостью, ни грустью. И не злость и не ненависть. Зря он завел рыбок с такими именами.

– Спокойно, девица, – прерывает меня демон. – Как раз здесь и начинается полный рок-н-ролл. Наш белолицый симпатяга не удовольствовался наличием белой кожи – он окончательно вошел в роль божества. И на этом основании возжелал, чтобы жители приносили ему кровавые жертвы. Но одного желания мало: для вхождения в высшие чертоги требовалась сущая мелочь – умение творить чудеса. И тогда паренек, по примеру своей мамы, обратился с просьбой к местным богам, умоляя презентовать ему одну весьма и весьма интересную способность. Однако те не оказались столь легковерны, как он ожидал. Хоть они и не имели в запасе детектора лжи, но отказали просителю наотрез, заподозрив его в наличии злого умысла. Любой другой кандидат в боги успокоился бы и пошел топить свое горе в свежем молоке… но не таков был этот белолицый мальчик. Ночь он провел в раздумьях, а на рассвете покинул родной город… его путь лежал на Восток – в далекие владения, отданные в удел могущественных богов зла. Припав к подножию тернового трона персидского бога Ахримана, он поклонился богатыми дарами и поцеловал тому ноготь мизинца ноги в знак вечной покорности. Ахриман с древних лет олицетворял пещерное зло: он являлся давним властелином смерти и ночного мрака, царствуя над мириадами подчиненных ему дэви — летающих демонов. Бог охотно заключил договор с молочным мальчиком: тот отдавал во власть демонов свой город на ближайшую тысячу лет… а взамен Ахриман жаловал его уникальной способностью. Той самой, которую ты видела в деле.

Через неделю Радость умерла, осталась только Грусть. А еще через два дня Грусть перестала плавать и всплыла кверху брюшком.

Он похоронил Радость и Грусть в углу сада, и в опустевшем рукомойном тазу плавали одни пузырьки.

…Мы вышли на открытое пространство. Аваддон включил армейский фонарик, нащупывая белым пятном света большие буквы на серой стене. «Цвет-ной буль-вар», – щурясь, прочитала я по слогам как первоклассница.

Каору смотрел на них и пытался понять свои смутные чувства, которым не знал названия. Пузырьки то появлялись на поверхности воды, то исчезали и напоминали о взгляде Фудзико, превращались в голос Фудзико, становились ее улыбкой.

– Ты сказала – он не может тебя убить? – небрежно спросил демон.

– Да, – осторожно ответила я. – А разве это не так?

4

– Нет, все правильно, – согласился Агарес. – Он вовсе не убивает. Прикосновение опустошает человека, заключая его душу в своеобразную клетку. Ты, словно варенье внутри леденца, находишься в непробиваемой оболочке: не можешь двигаться, говорить, видеть – по сути, превращаешься в огородный овощ. Это тоже жизнь, но в полной коме. Человеческую душу колдовство запирает в особую камеру, как в карцер. Ты уже наблюдала – при Апокалипсисе мертвые восстают из могил, и убитые воскресают вновь через минуту после смерти. Белолицый – один-единственный человек в нынешнем мире, способный устранить тебя. В этом, как я вижу, и состоит его задача: поместить в клетку твою душу, до тех пор, пока не кончится Апокалипсис…

4.1

Я не нахожу слов – в опустевшей голове лопаются мириады звезд.

В конце лета Андзю отловила одиннадцатилетнего братца, который постоянно болтался в парке, и пристала к нему с расспросами: – И что ты вечно околачиваешься у этой стены? Тебе разве в школе не говорили-, после уроков сразу возвращайся домой?

– А Олег?! – кричу я на все метро. – Зачем ему моя душа в клетке?

Каору отвел взгляд в сторону и тихонько ответил:

– Я жду друзей.

Андзю знала младшего брата как облупленного: он никогда не смотрел собеседнику прямо в лицо, когда хотел что-то скрыть.

– Лапуль, – умиротворенно говорит демон. – К чему эти страдания? Сама посуди – вот я-то откуда знаю? Я ж твоего Олега в глаза не видел. Уверен, мы его здесь повстречаем еще… тогда сама лично и спросишь. Гарантирую словом демона: что знает – расскажет. Что не знает – тоже расскажет. У нас специальные курсы в Аду имеются: мастера учат, как из людей правильно кишочки вытаскивать… Отмотаешь, бывало, метров восемь, а там…

– Что-то я здесь никого не вижу.

– Свинья ты, – оборачивается Аваддон. – Какая же ты свинья…

– Подожди, скоро придут.

Как всегда, за равнодушной маской не виден обуявший его гнев.

– Кто придет?

– Точно не знаю. Может, Ханада или Мамору, а может, твоя подруга. Сюда часто приходят и незнакомые мне люди. Здесь многие бывают.

– Да, брателло, – грустно кивает демон. – Чудовище я – просто не то слово. А что у тебя в активе? Надевал памперсы младенцам или старушек через дорогу переводил? Вообще-то, если не ошибаюсь, подконтрольная тебе саранча кусала людей так, что они покрывались язвами и кричали от боли… как же ваша поганая контора заколебала двойными стандартами…

– Тебе что, домой не хочется идти, да?

Аваддон делает шаг к нему, засучивая на ходу правый рукав. Демон не отступает – его глаза страшно сузились, в них полыхают кошачьи огоньки.

– Не в этом дело. Дом – единственное место, куда я могу возвращаться.

– Прекратите! – визжу я так, что от сводов туннеля отдается гулкое эхо.

Андзю не нравились ответы брата – он как будто отказывал ей в понимании. В его решении: «Я стану членом этой семьи» – угадывался один нюанс: «Но только через силу».

Оба останавливаются. Демон усиленно трет оглохшее ухо.

– Выходит, тебе нравится бывать в парке.

– Что было дальше? – милым голоском-бубенчиком, как ни в чем не бывало, спокойно интересуюсь я у Агареса. Но тот не успевает раскрыть рот.

– Не то чтобы.

– Я расскажу, – мрачно отвечает из-под маски Аваддон, и лицо демона искажает гримаса. Он считал, что «байки из склепа» – только его эксклюзив.

– А что ты делаешь, когда остаешься один?



– Да так, кидаю мячик, книжки читаю, катаюсь кругами на велике или лазаю на деревья. Я – хранитель этого парка.

Рассказ Аваддона, черного ангела бездны

Андзю начала догадываться. Каору кого-то поджидает в парке. Он не расстается с мячом, чтобы кинуть его со всего размаха в этого «кого-то».

– Каору, может, тебе хотелось бы другую старшую сестру?

Каору недовольно раздул ноздри. Потом вздохнул, словно не знал, как избавиться от воздуха, распиравшего грудь, и спросил как можно грубее:

– С чего ты взяла?

«Через неделю белолицый вернулся в свой город, но он был не один – вместе с ним с небес обрушилась неисчислимая орда дэви. С той же минуты в городе воцарился ад. Демоны ворвались в дома, пожирая энергию своих жертв, пили кровь детей, забирали разум женщин – на растерзанные улицы опустилась вечная ночь. Обретя долгожданный зловещий дар, человек с белой кожей окончательно лишился разума. Целыми днями он бегал по городу, прикасаясь отравленным пальцем ко всему, к чему только можно, превращая в бездушные статуи людей, животных, деревья и даже сыпучие песчаные холмы… Безмолвных истуканов он стаскивал в свой дворец, дабы каждый день любоваться на дело рук своих, и скоро все дворцовые комнаты до отказа заполнились страшными изваяниями. Магия зла, подаренная Ахриманом, содержалась в указательном пальце его правой руки… но она не способна проникать через шелковую материю. Вот почему белолицый дотронулся до щеки, не прикоснувшись к платью твоей подруги, – черное волшебство должно поразить поры ее кожи, сразу попав в кровь. Ложась спать, молочный мальчик заматывал себе руку шелком, чтобы не коснуться самого себя и не поймать в клетку свою собственную душу. Спустя десять лет в городе не осталось ни одного живого человека, но белокожего правителя продолжала терзать жажда охоты и несдержанная алчность… Опустошив свои владения, он начал появляться в селениях соседнего царства – при его виде разбегалась стража, бросая мечи, а матери прятали в подполе детей. Остановить ужасную власть мертвого прикосновения было некому. Тут уж даже демоны-дэви возроптали: ибо для чего им нужны умерщвленные города, населенные исключительно статуями, лишенными живой крови? Но белолицый не желал останавливаться, и бог Ахриман понял, что совершил страшную ошибку… Он не мог отнять силу прикосновения – согласно двустороннему договору, дар предоставлялся пожизненно… у Ахримана при всем желании не получилось бы забрать его обратно. Бог собрал в своем темном царстве совет самых опытных, самых злобных демонов-дэви. И решение было найдено – сколь простое, столь же и ужасное. Через неделю Ахриман пригласил белолицего на свою свадьбу – упомянув вскользь, что торжество состоится в центре заброшенного кладбища, в глубоком подземелье у подножия горы. Тот ничуть не удивился приглашению – а и в самом-то деле, где еще могут сочетаться браком силы зла, если не в заплесневевшей гробнице? Когда в назначенный час он прибыл на место, двери подземелья открылись сами, приветствуя почетного гостя. Войдя внутрь каменного мешка, белолицый испытал замешательство: он понял, что находится в полном одиночестве. Среди замшелых камней было приготовлено деревянное ложе, увитое цветами и уставленное кувшинами с вином для п о с л е д н е й трапезы. Отдельно лежал посох для путешествия в загробный мир и на подносе, словно в издевку над ним, – мешочек со священным лавром. Ведь класть подобные мешочки в склепы когда-то распорядился он сам после трагической гибели своего высшего сановника… Это была могила. Поняв, что оказался в ловушке, белолицый рванулся к выходу, но тяжелые двери уже захлопнулись – их запоры снаружи сковало мощнейшее заклятье, наложенное лично Ахриманом. Ни один ключ в мире не подошел бы к замку запечатанной навечно гробницы: отныне внутрь можно было войти, лишь разрушив зачарованную стену. Войти – но не выйти. Дверь охраняли невидимые дэви, а срок заключения оказался вечным: «Врата раскроются, лишь когда вступят в битву три великих врага моих – Аушедар, Аушедар-Мах и Саошьянт»[61] – то есть после наступления Апокалипсиса. Воздух проникал в склеп через малые щели, и он не задохнулся: испытав страшные мучения, белолицый умер от голода, запертый в четырех стенах, похоронив себя заживо вместе со своим ужасным, но абсолютно беспомощным здесь даром злого бога. Со временем гробницу замело песком – она исчезла так же, как и опустевший мертвый город с дворцом, наполненным статуями людей и животных… больше на этом месте уже никто и никогда не жил. Отчет Ахримана о расправе над молочным мальчиком лег в архивы Сатаны, откуда эта история и расползлась по закоулкам загробного мира…
Подземный склеп стал последним пристанищем белокожего на многие сотни лет, пока не пришел ХХ век – особо циничный и безжалостный по отношению к античным древностям. Случайные археологи вскрыли гробницу, увезли мумию в музей – и некому было им помешать. Заклятье к тому времени уже существовало практически формально: стражи-дэви превратились в мифы – Да так. Показалось просто, – ответила Андзю как можно суше.

далекого прошлого, а чары Ахримана не действовали на электронные приборы ученых. Зловещую гробницу ожидала банальная судьба – она стала заурядной туристической достопримечательностью. Но в этот понедельник мумия белолицего воскресла из мертвых, подобно миллиардам людей по всей Земле, представляю, что за переполох случился в местном музее. Ты сама вряд ли нужна молочному мальчику, у него нет причин тебя преследовать. Тот факт, как оперативно нашли этого человека, показывает: у твоего супруга существовал давний план на случай «последней невесты». Я не знаю, зачем ему это понадобилось, могу лишь строить догадки. Утешит ли тебя, но Олег, скорее всего, изначально не ведал, что невестой окажешься ты… и я сомневаюсь, что он действует в одиночку…»


– Пошли домой, – заявил Каору и заспешил, будто хотел убежать от чего-то.

С первой ночи, которую Каору провел в доме Токива, с тех самых пор, как Андзю по его спине догадалась, что он плачет, у нее словно появились волшебные очки, которые позволяли ей увидеть, что у Каору на сердце.

В мозгу бушует красочный вихрь. Я стою в центре, а вокруг меня, свистя, перемещаются статуи, белолицый со спокойной улыбкой и Олег – нанявший это существо для уничтожения моей души, чтобы заключить ее в клетку…

По дороге мальчик, обернувшись, произнес с серьезным видом:

– Ты для меня и вправду настоящая сестра.

– Да, – безжизненно говорю я, едва не падая. – Безусловно, это утешает.

– Ах вот как? – Стараясь не рассмеяться, Андзю ущипнула Каору за щеку, словно хотела сказать: «А ты, младший братец, не должен разочаровывать свою настоящую сестру».

4.2

Мы всей компанией выходим на станцию «Боровицкая» – пешком поднимаемся вверх по замершему эскалатору в сплошном полумраке. Бледные лица красавиц с рекламных щитов выглядывают из темноты вампирским оскалом. Чудится – вот-вот я услышу объявление от старушки в красном берете, десятилетиями сидящей в стеклянной будке: «Граждане пассажиры, держитесь за поручни, эскалатор будет пущен». Я цепляюсь за поручни – изо всех сил. Сказать, что рассказ Аваддона произвел на меня сильное впечатление, означает не сказать ничего. Странно, как я еще держусь на ногах. «Дорогая Света, ты померла, вылезла из могилы, а твой любящий муж съездил в гробницу за монстром, и теперь они вместе охотятся за тобой». Для разрыва сердца хватило бы и десятой части этих обстоятельств.

Почему все возвращаются к себе домой?

Что там такого особенного?

– А что это за город? – бесцельно спрашиваю я, перетаскивая ноги через ступеньки. – Тот, которым управлял белолицый… от него что-то осталось?

Каору пытался вспомнить, чему он радовался, чему печалился в доме на противоположном берегу в те времена, когда были живы и его отец Куродо, и мать Кирико, но хотя прошло всего несколько лет, воспоминания о прошлом исчезли, будто их счистили напильником. Наверняка ему тогда не о чем было беспокоиться. Да он и не задумывался, почему находится там, что делает. Просто сиди себе в чайной комнате в том доме или валяйся на полу, не размышляя ни о чем, – и больше ничего не надо, ты – один из членов семьи. И папа и мама жили здесь и до его рождения. Когда он родился, они улыбались, глядя на него, и молча смотрели, как он сосет грудь, капризничает или спит. И этого было достаточно, чтобы отец был отцом, а мать – матерью.

– Одно название, – с неохотой отвечает Аваддон. – Впоследствии рядом строились и другие города – греческие, римские, персидские. Но каждый новый город при прошествии пары сотен лет ожидала одна и та же участь – забвение. Их методично разрушали завоеватели, опустошали эпидемии чумы и холеры, а безлюдные руины регулярно заносило песком. Проклятое место.

Но в новом доме, что бы он ни делал, всё нужно было объяснять. Почему ты стоишь здесь? Почему не можешь сосредоточиться? Почему не стараешься привыкнуть к семье? И отец Сигэру, и мать Амико постоянно набрасывались на Каору с расспросами. У них и в мыслях не было издеваться над ним. Но чем больше внимания обращали на него родители, тем сильнее ему казалось, что они подозревают его в чем-то. А вот Андзю и Мамору оставались дочерью и сыном, от которых не требовалось никаких объяснений, что бы они ни делали. Каору завидовал их беспечности и беззаботности. И ненавидел себя за излишнюю чувствительность.

До чего же грустно и одиноко быть в семье!

– Пессинунт, – отозвался за моей спиной демон. – Бьюсь об заклад, ты никогда не слышала о таком городе. Мой папа был злобным чудовищем, но он не забыл преподать мне уроки географии. У вас же в школах все хотят поскорее вырасти и заделаться манагерами: интересует бабло, а не науки. Брателло, да что ты на меня так злобно смотришь? Маску взглядом своим прожжешь, казенное имущество. Расслабься – она ни за что не догадается…

Конечно, Каору ни с кем не делился своими мыслями: он в одиночестве стоял перед «стеной плача» в парке. Это безлюдное место успокаивало его.

…Вот как раз в этом демон серьезно ошибся.

Прекратив разговор, я погружаюсь в темные воды мыслей. Нет никаких сомнений – название города мне знакомо. И где-то я его уже слышала…

«Стена плача» могла превращаться в зеркало, в котором отражалась чайная комната в доме на противоположном берегу.

Только вот где?

Каору не просто бросал мяч в стену. Там, в стене, прятался его отец Куродо, который играл с ним. Ку-родо мог поймать любой мяч и тут же отбивал его обратно, так что игра развивалась стремительно. Чем быстрее кидал мяч Каору, тем быстрее следовал ответный удар. От низкого броска мяч возвращался к нему по земле. Иногда отец закидывал мяч куда попало. Но он никогда первым не просил закончить игру.

В стене пряталась и его мать, Кирико. Когда Каору шептал что-то, прильнув лбом к стене, мать кивала головой, удивлялась или улыбалась ему. Каору приклеивал к стене свои контрольные, и те, за которые он получал сто баллов из ста, и те, за которые не смог получить больше восьмидесяти. Он старался не говорить ничего такого, что расстроило бы мать. Но мама обладала телепатическими способностями, и на следующее утро ее печаль росой проступала на поверхности стены.

Отступление № 8 – Ферри/ прошлое

Парк не был чьим-то домом, он был домом для всех. Каору мечтал поставить в парке палатку и поселиться здесь. Он решил, что попросит отца Сигэру купить ему палатку в подарок на двенадцатый день рождения. И однажды он позовет туда ее, – тайно планировал Каору.

Перед «стеной плача» Каору не только воскрешал умерших родителей, но и пытался создать новую семью. Среди гуляющих в парке он выбирал себе другую сестру вместо Андзю, другого брата вместо Мамору, другого отца вместо Сигэру и другую мать вместо Амико. Он компоновал семью в зависимости от настроения. Существовало бесчисленное количество вариантов. Девчонка без царя в голове, вприпрыжку пробегающая вдоль торговых рядов, становилась его старшей сестрой, дядя Киси Ханады, глава бандитской группировки, – его отцом, официант-кореец из ресторана, где подавали жареное мясо, – его старшим братом, мадам с головой-капустой, раз в три дня вместе с пуделем посещавшая косметический салон, – его матерью.

«Если бы я был его сыном, если бы он был моим братом… – то так, то этак фантазировал Каору и тихонько посмеивался. – Будь я сыном владельца мясного ресторана – каждый день задыхался бы в дыму от жареного мяса и глаза бы у меня постоянно слезились. С утра меня пичкали бы комплексными обедами с этим самым жареным мясом, а одноклассники дразнили чесночной вонючкой. Мой папаша-кореец, напиваясь, учил бы меня жизни, говоря со мной по-корейски, а мне приходилось бы твердить в ответ: кентянаё, кентянаё.[19]

Будь девчонка-попрыгунья моей сестрой – прощай нормальная походка: она заставляла бы меня скакать вместе с ней, носиться вприпрыжку наперегонки по торговому центру.

Будь моим отцом Нагасима из «Джаянтс»,[20] я бы словил свой мяч: попросил бы у него кучу автографов, продавал бы их одноклассникам по сто иен за штуку и так заработал бы себе на карманные расходы.

Будь моей матерью Хибари Мисора,[21] она учила бы меня петь, я бы дожидался ее после работы, и мы бы шли с ней поесть лапши тясю,[22] а перед сном она бы пела мне «Саке печали».

Он не так хорошо запомнил тот день, как Кар. Подумаешь, дождь… ну и что в нем такого? Они льют достаточно часто, особенно зимой. Ему не снились страшные сны, и он не любил предаваться воспоминаниям, сознательно отсекая от себя прошлое. Как и всякий деловой человек, Ферри являлся реалистом, а не мечтателем. К чему тратить нервы впустую? Лучше все равно уже не будет. Вопроса – виноват ли он сам в случившемся, у Ферри никогда не возникало. Конечно, НЕ виноват. Он никого не убивал, не мучил, не насиловал – даже пальцем не тронул. За что же ему-то пришлось так страдать? Из всей тройки его наказание – самое несправедливое. Почему? А потому, что Кар – виновен. Да, вот он вполне ЭТО заслужил. Всегда по жизни действовал бездумно, как машина. Сначала раздавал тумаки и затрещины, а потом соображал: зачем это делал? Такие вещи добром не кончаются. С Маликом иной случай, но и он тоже – полный лопух. Мог бы и не пойти туда: сказаться больным, сбежать или остаться сзади. Для чего же было лезть вперед?
Сам Малик потом признавался ему: когда их отряд той ночью пробирался сквозь хлещущие по лицу ветки деревьев, он чувствовал необъяснимый страх, подсознательное желание уйти. Но все-таки НЕ ушел. Обижаться после подобной недальновидности следует только на себя. А сам Ферри? Ох, определенно черт его дернул в тот проклятый день выйти из дома… и ведь дела были, много дел… проклятое стадное чувство… все пошли смотреть, и он пошел. Ну, допустим, сказал то, чего не следовало говорить… это он понял уже потом. Списать на плохое настроение не получится, хотя в тот момент оно действительно было хуже некуда. Он вообще по жизни грубоват, что уж поделаешь: такая натура. ОДНА ФРАЗА, ВСЕГО ЛИШЬ ОДНА ФРАЗА. И за эти, пусть и дурацкие, безобидные слова, молотом по лицу – слепая жестокость? Интересно, а чем другие-то лучше него? Они произнесли еще больше слов, злых, обидных, оскорбительных. Но разве они пострадали? Нет, ничего подобного: эти люди давно мертвы. А смерть – и з б а в л е н и е. После всех кошмаров, выпавших на его долю, он знает это точно.
Сначала Ферри был даже доволен. Миллионы людей терзаются в тщетных мечтах приобрести то, что досталось ему. Это даже и не наказание, а награда… всех бы наказывали подобным счастьем! С тех пор много воды утекло, и он успел понять на своей шкуре: у счастья – волчьи зубы. Подумать только, раньше он так любил деньги. Нет, не то слово – просто обожал. Ночью просыпался, как лунатик, шел к сундуку, чтобы запустить руки в прохладные, тяжелые монеты: так, сидя, и засыпал над ними. В одном советском мультике антилопа, высекающая копытами звенящие дукаты, спросила раджу в чалме: «Сколько ты хочешь золота?» «Много», – ответил неумный раджа. «А если его будет слишком много?» – «Глупое животное, золота не может быть слишком много». Он познал на своей шкуре – что это такое: когда у тебя намного больше денег, чем ты можешь потратить. Да, ты построил хрустальную виллу на Сейшелах, купил платиновый диван Юлия Цезаря, завел ручного жирафа-альбиноса, взял уборщицей Дженнифер Лопес, а балалаечником для услаждения музыкой за обедом – Пола Маккартни.
А ДАЛЬШЕ-то ЧТО?
Все люди, за исключением кучки сумасшедших, страстно мечтают о деньгах: они дают роскошь, удовольствия, независимость и сытость. Это совпадало с его мнением, и он тоже спешил разбогатеть. Ферри всегда был предприимчив, а когда подвалило ТАКОЕ, то грех было этим не воспользоваться. Он и пользовался. Первый миллион Ферри положил себе в карман так давно, что и сам этого не помнил. Впрочем, про карман – это образно сказано. Он никогда не держал основную часть своих средств в акциях, ценных бумагах или бумажной валюте. Только антиквариат, золото и бриллианты. Они вечны. Все остальное – нет.
Уж он-то в этом убедился.
Сначала жизнь казалась блестящей и красочной, разливаясь брызгами и сладкой пеной, наподобие только что открытого шампанского. Он делал, что хотел. Тратил заработанное. Ел жареных черепах с Галапагосских островов, пил коллекционные вина, строил дворцы посреди висячих садов, покупал кресла из слоновой кости. Прошли десятки лет, прежде чем он осознал – у него больше денег, нежели он сможет потратить. Радость постепенно улетучивалась, уступая место смертельной, всепоглощающей скуке. Ферри не мог придумать – чем бы новым себя занять? Путешествия? Он объехал каждую страну по пять раз, был даже в полной заднице, как на Гаити или в Сомали. Женщины? А что они смогут ему дать, чего он еще не пробовал? Купить футбольную команду? Но для чего? Он же ненавидит футбол! Подумать только – куча людей �Будь моей сестрой Фудзико Асакава, я бы прихватил с собой палатку, мы бы пошли с ней в горы, всю ночь смотрели бы на звезды, а на рассвете уснули бы в одном спальнике».

�калывает за паршивый кусок хлеба, спит на улице, пашет по 15 часов в сутки. Но у них есть дело, которым можно заняться. А у него – нет. Он понятия не имел, насколько могут надоесть деньги. Когда борешься с ними, как со злейшим врагом: уничтожая, разбрасывая, покупая кучу ненужных вещей, оказывающихся потом на свалке. Но их все равно не становится меньше: хрипя от невиданной тяжести, ты задыхаешься под ледяной грудой бесчувственных монет – в точности, как раджа из мультика.
Что же происходит с ним сейчас?
Ферри давно пресытился роскошью. Переел ее, словно ребенок пирожных. Он мог жить во дворце с фонтанами на набережной Ниццы, но купил себе пентхаус в центре Москвы (правда, по цене обошлось даже дороже). Мог жениться на британской принцессе, но утолял редкие позывы плоти уличными проститутками с тротуаров Садового кольца. Слуги разбежались в самый разгар Апокалипсиса: осталась только «лётная бригада» – механик и пилот для управления имеющимися в ангаре летательными средствами – реактивным самолетом и легким вертолетом. Последний в условиях города – не понты, а реально необходимая вещь: в Москве чудовищные пробки – Манхэттен отдыхает… И подумать только, когда-то он думал, что слово «пробка» может быть применимо исключительно к бутылке! Почему же не ушли летчики? Деньги сейчас бесполезны. Ну, люди такие существа… Они всегда надеются на лучшее. А вдруг Апокалипсиса не будет и хозяин вознаградит за бескорыстную верность?
Он мог быть богаче любого олигарха в мире. Авраамовича, Билла Гейтса, Дональда Трампа. Кого угодно. Но ему не было это нужно. Ферри практически отошел от масштабного бизнеса: он давно устал делать деньги. Более того, ненавидел их. Он долго сражался с врагом, но в итоге деньги одержали победу. Даже если он бесцельно сидел, сложа руки, все равно становился богаче: бриллианты неуклонно росли в цене. Оправдывая в глазах публики пентхаус и содержание личной авиации, он сохранил в собственности финансовый холдинг, в сущности приносивший одни убытки. Ему все надоело. Он смертельно устал и от души хотел, чтобы к нему наконец-то пришел желанный покой.
Однако тот не спешил приходить.
В редких случаях, когда Ферри позволял себе вспоминать ТОТ день, у него не возникало чувства сожаления. Лишь досада и жгучее желание отомстить. Но о какой мести тут может идти речь? Силы слишком неравны. Остается лишь делать так, чтобы ничего не сорвалось. Его тошнит от денег, золота, чеков и пластиковых карточек. Всего этого.
Пусть оно исчезнет. Исчезнет к чертовой матери.
Хорошо, что они объединились с Маликом и Каром. Он правильно сделал, разыскав друзей: что-то ведь привело их, притянуло друг к другу в город, где вершится Апокалипсис. Кар много лет жил на Мясницкой, всего в получасе ходьбы от пентхауса, но они не встречались. А сейчас – встретились. Разве это не признак удачи? Вместе они имеют больше шансов достигнуть цели. Чтобы никогда больше не возвращаться в день, залитый дождем, и свой дом: нарядный, с отличной крышей, в котором, как наивно думал Ферри, он проживет до конца своей жизни.
Только бы успеть. До воскресенья осталось всего два дня.


Семьи в один прекрасный момент распадаются, люди уходят один за другим. А раз уж семейные узы столь непрочны, ничего не стоит превратить всех, кто приходит в этот парк, в большую семью. Так Каору, общаясь со «стеной плача», стал изобретателем семей.

А когда начинало темнеть и в парке загорались фонари, придуманная семья распадалась. Каору становился младшим сыном семьи Токива до завтрашнего своего прихода в парк.

Глава VIII. Жертвенник и лавр

Каору словно бы играл в парке, но на самом деле он напряженно ждал. Ждал, пока придет его очередь стать свободным.

(Пятница – Москва, проспект Мира)

Одна только Андзю знала. Когда Каору играл сам с собой, она по спине его угадывала: печаль, принесенная им из далекого прошлого, не покидает его.

4.3

Развалившись на треножнике из коллекции Ферри, запрокинув голову вверх, незнакомец плавно раскачивался из стороны в сторону, напоминая шамана во время молитвы. Раз или два он рисковал свалиться на пол, но стоящий рядом Малик, чей нос и рот были плотно замотаны клетчатым палестинским платком, осторожно придерживал его за плечи. Неподалеку валялся оловянный кувшин средневековой исфаханской чеканки: Кар не нашел родника, воду (чистую и очень холодную) пришлось позаимствовать из ближайшей церкви. Перед началом сеанса незнакомец выпил кувшин залпом, тяжело простонав, – от холода заломило зубы. На широком жертвенном подносе шипели горки докрасна раскаленных углей, источая уходивший в вытяжку дым: густой и белый, словно сметана. Человек на треножнике жадно вдыхал дымовую завесу, заглатывая ее открытым ртом, как пирожное, – проглотив, он втягивал белое облако обеими ноздрями, подолгу задерживая в легких. Казалось, частички лавра не горели и даже не тлели, они попросту растворялись в воздухе, исчезая на глазах. Прошло всего минут сорок, а у Малика уже страшно разболелась голова от сильнейшего запаха семян белены, лавровых листьев и диких трав. Лоб незнакомца, его молочно-белые щеки и обнаженная безволосая грудь отсвечивали трупной зеленью – они также были натерты травяным порошком: «дельфийскую пыль» втирали несколько часов с такой силой, что на бледном теле гостя появились глубокие вмятины и синяки. Глаза белолицего закатились: на потолок с лимонной лепниной глядели выпученные белки – слепые, в мелких кровавых прожилках. Листья лавра, впитавшись в кровь, полностью овладели разумом, поглотив мозг без остатка. Впав в глубокий транс, незнакомец тонким голосом распевал непонятную, но жуткую песню, похожую на плач женщины по покойнику, – в клекочущих звуках смешивались волчий вой, зубовный скрежет и горловой хрип. Чувствуя мурашки, бегущие по спине, Малик взялся железными клещами за кусочек угля, приподняв его с поверхности пышущего жаром жертвенника. Закусив губу, юноша плотно приложил огненный шарик к предплечью, сверкающему молочной белизной. От кожи гостя пошел дым, но тот не шелохнулся – жестокая проверка показала, что человек погрузился в глубочайший транс. Всматриваясь в гримасы безумного зеленого лица – с выпученными, мраморными глазами и перекошенным ртом, судорожно заглатывающим клубы отравленного дыма, даже видавший виды Кар, и тот почувствовал себя весьма неуютно.

Долг старшего брата – закалять младшего.

Есть ли такое семейное правило, Мамору не знал. Но Каору был ему нужен как средство от скуки.

– Сколько еще понадобится времени? – прохрипел он, чувствуя, что вряд ли найдет силы и дальше выносить леденящие кровь завывания белокожего.

Всякий раз, когда Каору попадался ему на глаза, Мамору напоминал:

Ферри, однако, ничуть не беспокоил к о н ц е р т незнакомца.

– Ты мой младший брат.

Предчувствуя очередную порцию издевательств, Каору кивал головой.

– Понятия не имею, – зевнул бородач. – Возможно, минут тридцать. Или пять часов. Тут не угадаешь. Ты пойми, он же не обычной луговой травы наглотался. Эта смесь – вероятно, сильнейшее наркотическое средство в мире. Даже ЛСД и героин по сравнению с ним – детская игра. За один или два сеанса оно способно п о л н о с т ь ю разрушить человеческий мозг: ткани восстанавливаются намного медленнее обычной плоти, и реанимация может занять два-три дня. Но у нас нет другого выхода, кроме как обратиться к ясновидению. Понимаю, глупый вопрос, но ты не слышал о пифиях?

– И через десять лет ты будешь моим младшим братом.

– Наверное.

Кар нахмурился, изображая мыслительный процесс. Мудреное слово ему ничего не говорило, поэтому он выбрал первый возможный вариант.

– Что значит наверное?!

И на Каору внезапно обрушивался удар кулаком.

– Это такая разновидность проституток? – с надеждой спросил Кар.

– А что ты будешь делать через десять лет? Ты когда-нибудь об этом думал? Тебе сейчас одиннадцать. И чем ты будешь заниматься в двадцать один?

Если сказать: не знаю, опять получишь удар кулаком. Каору сделал вид, что задумался, потянул время и неторопливо ответил:

– Наверное, буду помогать тебе в твоей работе.

Мамору криво усмехнулся и попытался прочесть, что у Каору на уме:

– О нет, – тихо рассмеялся Ферри. – Всего лишь юные девушки – жрицы-прорицательницы в Древней Греции. Ты ведь фильм «300 спартанцев» смотрел? Ну, так вспомни – перед битвой с персами царь Леонид пришел к этим самым пифиям за предсказанием относительно исхода будущего сражения. Основная популярность принадлежала храму Аполлона в Дельфах, где «работали» три крутейшие, можно сказать, элитные пифии. Прорицание разрешалось проводить только раз в год. Приготовления к церемонии делались пышно и долго – пифия одевалась в красивые одежды, купалась в Кастальском источнике на горе Парнас, пила чистейшую родниковую воду, надевала лавровый венок. Закончив, она садилась на треножник и полной грудью вдыхала священные пары, струившиеся из расселины в храмовом полу. Официально считалось, что пар благословлен богами. Удивительно, но не случалось такого, чтобы пророчества пифий не оправдались: тому же царю Леониду была предсказана смерть, и он умер. Жрецы гребли пожертвования лопатой, но в один прекрасный день, как это водится, случилась мелкая оплошность. Служитель храма Аполлона, путешествуя с торговым караваном, случайно попал в руки к персам. Под жестокими пытками он раскрыл секрет: оказывается, никакого пара изначально не существовало. Вместо него всегда использовалась специальная смесь для получения эффекта ясновидения – «дельфийская пыль» из семян белены и конопли, сухих наркотических трав и листьев особого, растущего на кладбищах лавра, сильнейшим образом воздействующего на определенные участки мозга. Прислужники храма разжигали под каменным полом пламя, стараясь, чтобы дым от горящих трав уходил прямо в расселину. Все остальное – пышная хламида, венки и церемониальное купание в источнике – оказалось обычной попсой, игрой на жадную до впечатлений публику. Обнаженную пифию заранее натирали «пылью» с горячим воском и ждали 8–9 часов, когда травяные частицы впитаются в поры кожи: вместе с дымом из расселины это обеспечивало нужный результат. И эта штука отнюдь не безобидна, Кар. Травы разъедают мозг, поскольку видения чересчур красочны и остры: ни одна из пифий не выдержала больше двух сеансов за всю свою жизнь. Частенько после шоу они сходили с ума, а однажды пифия умерла на первом сеансе пророчества – жрецы не рассчитали дозу порошка.

– Ты это серьезно?

Каору давно усвоил, какие ответы могут избавить его от неприятностей. В борьбе с Мамору он даже придумал особое выражение лица: как у игрока в покер. Обманывая Андзю, он чувствовал себя виноватым, но обвести вокруг пальца Мамору было проще простого. Андзю полагалась честность, Мамору – дух противоречия.

– Но ясновидение-то – настоящее? – спросил сбитый с толку Кар.

– Через десять лет мне исполнится двадцать семь. Я закончу университет и буду работать на фирме приятеля отца, допустим, секретарем, чтобы понять, каким должен быть управляющий. Что ни говори, мне ведь предстоит наследовать дело «Токива Сёдзи». Конечно, если жизнь не наскучит. Есть у меня и совсем другие планы на будущее. Что бы я ни делал, все равно в конце концов стану директором «Токива Сёдзи». так почему бы не заняться тем, чем хочется, пока молод? Например, я мог бы стать гинекологом или попробовал бы открыть ресторан или бар. Мне не нужно ни перед кем кланяться. Только перед императором. Я ничего не боюсь. У меня один враг – скука. Чтобы не сдохнуть, мне надо научиться бороться со скукой. Понял, Каору, в чем твоя работа? Будешь помогать мне избавляться от скуки.

– Еще какое, – охотно подтвердил Ферри. – «Дельфийская пыль» обеспечивала убойный эффект. Пифии не только видели будущее, они запросто могли отследить действия любого человека на любом расстоянии, наблюдая, как со спутника. После допроса развязавшего язык жреца рецепт «зелья пророчества» шагнул за пределы храма Аполлона – свободный доступ к нему получили как ревнивые цари, следящие за своими женами, так и богатые торговцы, алчущие узнать движение своих караванов. Основное – в правильных пропорциях составить смесь, после чего можно спокойно наслаждаться ясновидением. Но не прошло и года, как ажиотаж резко упал, – выяснилось, что порошок приводит к сумасшествию, а то и к смерти. «Дельфийскую пыль», как ты уже слышал, начали класть в гробницы в качестве части погребальной утвари. Особенно это касалось знатных особ: очнувшиеся мертвецы, запертые в склепе, должны иметь шанс воззвать к богам. И как славно, что у этого парня оказался с собой заветный мешочек…

Видя, как Мамору проводит дни, Каору понимал, что брат действительно страдает от скуки.

Однажды Мамору включил дедушкин граммофон, стоявший в углу гостиной, и, греясь на солнышке, прослушал несколько раз подряд вальс в исполнении Бенни Гудмена. При этом Мамору упорно точил вилку точильным камнем. Заточенные зубцы стали острыми, как иглы, так что вилку можно было даже вонзить в пол. К чему такая острая вилка? Всё оттого, что он скучал.

– Славно-то славно, – с сомнением заметил Кар. – Но как бы он реально умом не тронулся – ведь без его способностей мы пропадем. А если мужик и вовсе превратится в буйного психа? Он же из нас в пять минут статуй наделает. Может, свяжем его потихоньку, пока не поздно? Нам Чикатило не нужен.

В другой раз он заперся в ванной, вытянул нить для чистки зубов метра на два, привязал ее к крючкам на стенах, зажал нить между зубами и вжи-ик, вжи-ик! – носился от одной стены к другой. Для чего зубам бегать по канату? Все оттого, что он скучал.

Мамору частенько повторял младшему брату.

Незнакомец умолк – воющая песня оборвалась на полуслове. Он замер, склонив голову набок: изо рта свисала тоненькая ниточка прозрачной слюны, щеки застыли, окаменев. Лишь ноздри продолжали двигаться, словно жили отдельно от лица – втягивая в себя воздух, они жадно всасывали кольца дыма. Мертвые, выпученные глаза вдруг ожили: белки начали вращаться, скрипя наподобие очей сломанной пластмассовой куклы. На губах яичным белком запузырилась пена с прожилками красного. Секунда – и оба глаза треснули кровью, закапавшей из-под ресниц. Малик отшатнулся в невольном испуге: юноша чуть не упал, споткнувшись о чеканный иранский кувшин.

– Хорошо тебе, ты сирота. Я бы тоже хотел стать сиротой. Тогда бы, наверно, я чувствовал себя по-другому, и, глядишь, скука прошла бы. Я ужасно боюсь, что через десять лет моя скука совсем замучит меня. Эй, Каору, сделай что-нибудь.

Сдох бы ты от скуки и не рыпался, – думал Каору, скрывая свои мысли за льстивой улыбкой.

– Эге, – сказал он. – Похоже, парень сейчас коньки отбросит – как та пифия.

Сам он тоже пытался хотя бы примерно представить, каким будет через десять лет. Станет ли он в двадцать один год свободнее, чем в одиннадцать? Придет ли его очередь? Дети думают, будто только они одни несчастны на этом свете. Страдая от этого, они возлагают слишком большие надежды на будущее. В прошлое их совсем не тянет. К тому же в далекое прошлое и не вернешься, а вернулся бы – все равно через несколько лет тебя поджидает несчастье.