— Так вот, — продолжал сириец, — когда я был на Кипре, ко мне случайно попало письмо, из которого я узнал, что некие люди собираются во время ярмарки убить эгемона — то есть градоначальника — Фессалоники. Не так давно они хотели убить и меня по приказу своего повелителя Хасана ибн Саббаха — только за то, что я в одном частном разговоре обвинил его в убийстве везиря Низам-ал-Мулька. Но мой друг Хайям, который в юности учился вместе с Хасаном ибн Саббахом, заступился перед ним за меня, и я был помилован. И вот теперь смерть грозит эгемону Фессалоники. Эти убийцы неумолимы. Возвращаясь с Кипра, я думал о том, где найти толковых людей, которые не были бы знакомы с убийцами и смогли бы, проследив за ними, предупредить эгемона. И вот судьба послала мне тебя и твоих друзей. Вы подойдете для этого дела как нельзя лучше.

— Ты спасаешь эгемона просто из человеколюбия?

— Не только. Я кое-чем ему обязан. К тому же он покровительствует торговым людям. Ты ведь тоже купец? И будь уверен, он щедро вознаградит и тебя и меня за свое спасение.

— А почему ты прямо с Кипра не послал к эгемону кого-нибудь из слуг?

— О, ты не знаешь, что за люди эти убийцы. Если недавно они следили за мной, то знают всех моих слуг и друзей. Вы же, русы, — люди им не знакомые. Вы поедете в Фессалонику на том же корабле, что и убийцы, и станете незаметно наблюдать за ними. Их будет трое, как и вас.

— Но как мы их узнаем?

— Вот об этом мы только что говорили с Хайямом. Ему удалось выведать, в каком доме Дамаска остановились убийцы. Вы будете следить за воротами, пока не увидите всех троих. У каждого из них на одежде застежка в виде орлиного крыла. «Аламут» — «орлиное гнездо» — так называется их главная крепость, где живет неумолимый старец Хасан ибн Саббах. Много лет он обитает в Аламуте, но его власть простирается от Самарканда до Дамаска. Его люди выносливы, стойки к лишениям, не боятся смерти и пыток, умеют даже менять свой облик. Раз провинившийся перед ними вынужден всю жизнь носить под платьем кольчугу. Вот с какими людьми вам предстоит померяться силами. Не испугаетесь?

— Но кто эти страшные люди?

— Мулицы или, как называют их франки[40] — ассасины. Ты бывал на Востоке и, верно, слыхал, что это значит.

Глава четырнадцатая

Осенние торги

— «Я твой ассасин! Выполняя твое повеление, донна, я заслужу место в раю». — Так говорит своей даме влюбленный в нее трубадур.

Евпраксия подняла глаза от письма и посмотрела на девушек. Анна и Надежда слушали ее по-разному. Боярышня ловила каждое слово, гончаровна же рассеянно перебирала моток ниток у себя на коленях и смотрела куда-то вдаль. После свадьбы Глеба и Бериславы Надежда совсем сникла, ушла в себя. Уже октябрь был на исходе и почти месяц миновал со дня пресловутой свадьбы, а гончаровна все еще не могла опомниться. На улице она почти не появлялась, избегая встречи со своими обидчиками, боясь привселюдного осуждения и осмеяния. Лишь иногда, крадучись, проскальзывала в Андреевский монастырь, чтобы увидеться со своими утешительницами.

В этот раз случай был особый: с посольством из далеких земель прибыло письмо и несколько книг от просвещенной тосканской дамы Катарины Фортини, с которой Евпраксия подружилась при дворе герцогини Матильды.

В прочитанных Евпраксией строках было сразу два непонятных слова, и Анна попросила объяснить, что значит «ассасин» и «трубадур».

— В Азии большинство народов исповедует ислам, — начала свой рассказ Евпраксия. — А в исламе, как и в христианстве, есть секты, отколовшиеся от основного учения. Издавна существовала мусульманская секта исмаилитов. Она особенно усилилась в Иране после того, как там установили свое господство турки-сельджуки. Исмаилитов возглавила иранская знать, мечтавшая восстановить былую власть и отвоевать утраченные владения. В среде исмаилитов лет двадцать — двадцать пять тому назад возник могущественный орден убийц, и основал его Хасан ибн Саббах — «горный старец», живущий в крепости Аламут, что значит «орлиное гнездо». По-арабски члены ордена называются мулиды, в Европе же они известны как ассасины — то есть убийцы. Это странное слово возникло от «гашшашин» — курильщик гашиша. Так называется вещество, добываемое из индийской конопли. При сжигании в особой трубке оно выделяет дурманящий дым. Человек, накурившийся гашиша, впадает в беспамятство, ему грезится райский сад и небывалое блаженство. В таком состоянии ассасин не чувствует ни страха, ни слабости, он готов идти и на смерть, и на любое преступление по приказу своего господина. Ассасины проходят жестокое обучение, из них с детства готовят убийц. Они убивают чаще всего власть имущих людей, мешающих господству «горного старца», либо судей, вынесших смертный приговор ассасинам. Убивают, чтобы отомстить или запугать. Иногда они выступают и как наемные убийцы — за высокую плату. Для них нет разницы, кого убивать — христиан или мусульман. Готовясь к убийству, ассасины учат язык и обычаи той страны, где живет жертва, часто меняют облик. Убийство осуществляет низший член секты — фидай, что значит «жертвующий жизнью». Убив, фидай тут же кончает с собой, уверенный, что попадет в пригрезившийся ему райский сад. А если он не успевает убить себя и оказывается в плену, то ни под какими пытками не выдает сообщников, но часто клевещет на могущественных людей, уверяя, что те — тайные приверженцы ордена ассасинов. Вслед посланному на убийство направляются шпионы, которые потом доносят повелителю, успешно ли выполнено задание.

— Неужели люди, приговоренные к смерти ассасинами, никак не могут спастись? — спросила Анна, у которой мороз по коже шел от этого рассказа.

— Не могут. Разве что скроются где-нибудь за тридевять земель. Или горный старец по какой-либо причине отменит свой приговор. Кстати, преданность ассасинов повелителю ордена ни с чем не сравнима. Я слышала рассказ графа-крестоносца о том, как по одному знаку повелителя ассасинов его подданные бросились вниз с высокой башни и разбились насмерть. И это лишь для того, чтобы показать христианину, как беспредельна власть повелителя над ними. — Евпраксия тяжело вздохнула и снова взяла в руки письмо Катарины Фортини. — И вот тут я вижу нить, связующую ассасинов с трубадурами — певцами любви. Слово «трубадур» появилось совсем недавно. Так называют себя поэты юга Франции, которые стали писать не на латыни, а на своем родном языке. Они сами сочиняют стихи и музыку, сами и поют, аккомпанируя себе на лютне. Их песни — о любви и обо всех переживаниях, связанных с любовью. Трубадуры часто воспевают безответную любовь к недоступной даме, которой они готовы молиться, как божеству. Возлюбленная для них — это всегда повелительница, нередко жестокая. Теперь легко понять, не правда ли, почему неизвестный трубадур говорит своей даме: «Я твой ассасин!» Тем самым он хочет доказать ей, как много власти она имеет над ним.

— Это прекрасно!.. И страшно вместе с тем… — Анна смотрела перед собой затуманенным взором, и по лицу ее блуждала мечтательная улыбка.

— Катарина написала мне, что первым трубадуром принято считать Гильема Аквитанского, — продолжала свой рассказ Евпраксия. — Я видела этого блестящего рыцаря однажды, когда он со своим отрядом двигался из Тулузы через Италию, чтобы на западном побережье Византии влиться в объединенное войско крестоносцев. Тогда собирался крестовый поход… Да, я видела, как начинался путь Гильема Аквитанского к славе, а теперь вот Катарина написала мне, что этого знаменитого человека постигло глубокое разочарование. И, судя по его последним стихам, оно связано с любовью. Как видишь, Надежда, из-за несчастной любви страдают не только бедные люди. Гильем — герцог Аквитании, что по-нашему соответствует титулу великого князя. Он богат, знатен, прославлен рыцарскими подвигами, красив и талантлив. И вот послушайте, что пишет этот любимец славы и удачи:



Не помяну любви добром,
Я не нашел ее ни в ком,
Мне некого воспеть стихом.

В изгнанье удаляюсь я,
Тоска и горе ждут меня…



В глазах у юных слушательниц заблестели слезы. Каждая думала о своем: Надежда — об обманутой любви, Анна — о напрасном ожидании любви.

— И все же могущественным людям всегда легче, — сказала Надежда, подавив подступившие к горлу рыдания. — Этот князь Гильем мог удалиться в свои богатые владения, где его никто не смел потревожить, где он свободно занимался чем хотел. А я… я должна ходить и оглядываться, как бы злая молва совсем не сжила со света меня и моих родителей…

— Наберись сил, милая, и время с Божьей помощью вылечит тебя, — ласково сказала Евпраксия. — Благодарение Господу, твоя связь с Глебом не имеет последствий. А была такая девушка — между прочим, из знатных, — которую когда-то обидел один красавец князь, посмеялся над ней вместе со своим разгульным братом. И девушка та забеременела. Нянюшка повела ее к знахарке, которая вытравила плод. Бедная девица не ведала, что творит. А когда поняла, какой грех совершила, то готова была наложить на себя руки. Но Бог вовремя вразумил бедняжку. Она стала монахиней, а обидчики ее были покараны судьбой.

Рассказ Евпраксии о несчастной девушке заинтересовал не только Надежду, но и Анну. Смутная догадка мелькнула в голове боярышни. Гончаровнаже с грустью заметила:

— Что ж, госпожа, может, и мне на роду написано стать монахиней.

— Не говори так, — возразила Евпраксия. — Пройдет время, и ты забудешь бездушного хвастуна Глеба, встретишь хорошего парня и станешь его женой.

— Женой? Нет, никогда! — испуганно воскликнула Надежда. — Родители и сейчас готовы выдать меня за Юряту, и он ведь парень неплохой. Но я чувствую себя грешницей, недостойной идти под венец. Да и не хочу становиться женой Юряты или подобного ему человека. Мне будет скучно с таким. От печи и прялки я стану убегать в храмы и смотреть там на живопись. Нет, уж лучше до конца дней в отчем доме разрисовывать горшки, чем стать женой и невесткой в чужом доме!.. — Надежда закрыла лицо руками.

— Не пойму: то ли Глеб заразил тебя тщеславием, то ли твоя художественная натура бунтует против обычной жизни в простой избе. — Евпраксия вздохнула, внимательно разглядывая Надежду.

— Не знаю, не пойму, о чем ты говоришь, госпожа, — пробормотала в ответ гончаровна и тут же заторопилась уходить. — Пора мне, дома много работы, и отец будет сердиться, если я приду поздно.

После ухода девушки Евпраксия задумчиво проговорила:

— Будь Феофан хоть чуточку покрасивей — он мог бы стать парой для Надежды. Ведь они оба художники, и с ним ей бы не было скучно, как с простым парнем вроде Юряты.

— Да, может быть, — откликнулась Анна рассеянно, думая о своем. — А скажи, Евпраксия Всеволодовна, та девушка, о которой ты вспомнила… ну, та, которую обидели два князя… это ведь моя тетя, да?

Евпраксия ничего не ответила, но ее молчание было красноречивей слов.

— Я догадалась, что речь шла о ней, — продолжала Анна. — Недаром тетушка люто ненавидела Романа и Олега Тмутараканских. Бедная тетя… Теперь я понимаю, почему она так строго воспитывала меня, готовила для монашеской доли. Ей хотелось оградить племянницу от обид и разочарований, которые поджидали в мирской жизни…

Наверное, она видела в тебе свое нерожденное дитя. Когда моя сестра Анна Всеволодовна по секрету рассказала мне историю инокини Евдокии, я поняла, что наши судьбы в чем-то схожи. И хотя твоя тетя всегда меня недолюбливала, я относилась к ней с большим сочувствием.

Анна вздохнула и прошептала словно про себя:

— И отчего судьба так редко дарит людям счастье?

— Мы уже говорили об этом прежде, — заметила Евпраксия. — Человек духовный не зависит от превратностей судьбы. Он всегда может стать счастливым, занимаясь самоусовершенствованием.

— Ты права, матушка Евпраксия! — воскликнула Анна, и глаза ее заблестели. — Давай читать книги, которые прислала госпожа Катарина! Давай смотреть эти чудесные рисунки! Что тут изображено? Какая странная одежда! Неужели так выглядят женщины в латинских странах? Одна сторона платья синяя, другая красная, косы закручены над ушами, словно бараньи рожки.

Евпраксия с улыбкой отметила про себя, что никакая строгость воспитания не вытравила в Анне чисто женский интерес к нарядам, прическам и ко всему, что связано с внешним видом.

Двухцветность платья по продольной линии указывает на цвета герба его владелицы, — пояснила Евпраксия. — А прическа действительно так и называется — «бараньи рожки».

— А почему у платья как будто два рукава. — один до локтя, другой — до запястья?

— Просто рукав верхнего платья укорочен, а из-под него открывается рукав камизы — нижнего одеяния.

— А что это за длинные полосы ткани, пришитые к рукавам верхнего шгатья? Они разве не мешают при движении руками?

— Ну, такие фальшивые рукава сейчас в моде.

— А туфли-то с какими узкими носками! В них удобно ходить?

— Да, они из мягкой кожи. Называются пулены.

Анна еще раз внимательно осмотрела женский наряд и пришла к выводу, что это облегающее с овальным вырезом на груди платье очень красиво, ибо не скрывает, а подчеркивает женскую прелесть. Она вдруг подумала о том, что если бы предстала перед Дмитрием не в бесформенном темном покрывале, а в такой вот соблазнительной одежде, он мог бы посмотреть на нее другими глазами. Но тут же Анна вспомнила, что ведь он видел ее на речке почти голой, — и от этой мысли ее лицо покрылось жарким румянцем. Стараясь скрыть от самой себя свое смущение, она торопливо заговорила:

— Расскажи, о чем написано в этих книгах, матушка Евпраксия. Я еще плохо знаю латынь и могу прочесть только отдельные слова, но не соберу их в осмысленные выражения. Госпожа Катарина, верно, написала тебе и о сочинителях этих книг. Кто они, когда жили?

— Некоторые живы и сейчас. Например, Гвиберт Ножанский, который написал о крестовом походе. Или вот, взгляни, трактат под названием «Да и нет». Его сочинил совсем еще молодой философ Петр Абеляр. Катарина пишет, что этот Абеляр — самый знаменитый преподаватель парижской школы и его слава уже вышла за пределы Франции.

— О чем он пишет в своем трактате?

— Основную мысль Абеляра можно выразить в словах: «Не верить, чтобы понимать, а понимать, чтобы верить». Стало быть, он против слепой веры… Кого же он мне этим напоминает?.. — Евпраксия на минуту задумалась. — Конечно, похожие мысли высказывал Ансельм Кентерберийский.

Он говорил примерно так: «Человек — творение Бога, его образ и подобие, поэтому между человеком и Богом нет пропасти, Бог открыт пониманию человека. Вера в Бога не полна, если не находит завершающего выражения в разуме».

От смелости этих мыслей у Анны захватывало дух. Она знала, что нигде — ни в монастыре у тетушки, ни в доме у отца, ни даже в княжеском дворце — никто бы не сумел и не захотел говорить с ней на такие темы.

— Матушка Евпраксия, — прошептала она, — мне даже страшно представить, до каких высот доходят мысли философов…

— О, милая моя, мы с тобой только приоткрыли краешек страницы в великой книге мудрости, — улыбнулась Евпраксия. — Но я думаю, что тебе, как юной и влюбленной девушке, поэзия гораздо интересней философии, а поэтому лучше почитаю стихи одного арабского поэта.

Анна теперь не удивлялась и не обижалась, когда Евпраксия называла ее влюбленной девушкой. Она уже вполне осознала свое чувство к Дмитрию и знала, что Евпраксии это тоже известно. Они пока не обсуждали тему любви открыто, но подразумевали ее в отвлеченных разговорах.

— Этого поэта звали Ибн Зайдун, и жил он в далеком и прекрасном городе Кордове. Поэт быт влюблен в дочь тамошнего правителя — халифа — и посвящал ей многие стихи. Девушку звали Балладе, она была красавица, очень образованная и тоже поэтесса.

Анне хотелось бесконечно слушать и говорить о тех интересных вещах, которые открывала для нее Евпраксия. Но время неумолимо приближалось к вечерней молитве, после которой девушка должна была вернуться в отцовский дом. Из мира красоты и поэзии невыносимо было попадать в боярские хоромы, казавшиеся Анне еще более неуютными после того, как в них поселился князь Глеб. Для молодоженов уже почти готов был дом вблизи Брячиславова двора, но Глеб с женой покуда не спешили выезжать из хором боярина Раменского.

Возвращаясь из церкви, Анна увидела неподалеку от дома Бериславу с каким-то мужчиной. Они были так увлечены разговором, что не заметили Анну. Она же тщетно старалась разглядеть незнакомца: он стоял к ней спиной и был закутан в длинный темный плащ. Но, судя по осанке и буйным волосам, что выбивались из-под шапки, собеседник Бериславы был молод. «Вот так, поделом тебе, князь Глеб; не успели пожениться, как Берислава уже начала любезничать с другими ухажерами», — подумала Анна, входя во двор.

Поздно вечером, уже отправляясь спать, Анна заметила, что Завида и Берислава о чем-то шепчутся в укромном уголке. «Может, сговариваются, как половчее обмануть красавчика Глеба», — усмехнулась про себя Анна.

Наутро следующего дня разразился скандал, которого так давно опасалась Надежда. Бедная гончаровна редко появлялась на люди, но в этот раз ей пришлось по приказу отца отвезти посуду на рынок. Был разгар осенних торгов, начавшихся после Покрова, в Киев приехало много крестьян со своим урожаем, а они охотно покупали посуду городских гончаров.

И надо же было случиться, что на подольском торжище именно в это утро появились и Глеб с Бериславой. Когда они проходили мимо посудных рядов, Бериславе показалось, что Глеб и Надежда обмениваются влюбленными взглядами. Тут же дочка Завиды принялась громогласно обвинять гончаровну в бесстыдстве и попытках соблазнить чужого мужа. Подбоченясь, Берислава наступала на растерянную Надежду и, привлекая внимание толпы, кричала:

— Ты хотела женить на себе князя, хитрая девка? Не удалось! Еще бы: ведь он тебе не ровня, да и не любит тебя, а просто с тобой поиграл! Но ты не унимаешься, я вижу! Ты и сейчас строишь ему глазки!

— Уходи! Ты сумасшедшая! — крикнула Надежда, едва сдерживая слезы.

— Я сумасшедшая? Нет, это ты сходишь с ума от ревности! Наверное, готова убить меня и Глеба!

Надежда, невольно отступая от Бериславы, споткнулась о полку с посудой, и все изделия, старательно изготовленные Вышатой и украшенные его дочерью, посыпались на землю. Испуганно вскрикнув, гончаровна посмотрела на разбитую посуду, потом перевела взгляд на разъяренную Бериславу и Глеба, старавшегося успокоить жену. Напрасно пыталась Надежда уловить хотя бы искру сочувствия в глазах бывшего любовника. Тщеславный князь избегал даже смотреть на нее. Тогда, не сдерживая боли и обиды, девушка закричала:

— Уходите, я вас ненавижу! Тебя и твоего мужа, слышишь, Берислава! Вы мне одинаково противны! Будьте вы прокляты!

Не помня себя, ни на кого не глядя, Надежда побежала прочь с рыночной площади. А вслед ей Берислава кричала:

— Слышите, она нас проклинает! И греха не боится, бесстыжая! Так и кипит от злости!

Эту безобразную сцену на подольском торжище Анна не видела, но узнала обо всем со слов Варвары. Дочь корчмаря прибежала к ней за помощью, уверяя, что несчастная подружка близка к помешательству, а Вышата только и делает, что сурово попрекает дочь. Анна вместе с Варварой пошла к Евпраксии, а затем они втроем поспешили на помощь Надежде. Однако разгневанный Вышата не пустил их к дочери, заявив, что он сам за ней присмотрит и не даст ее в обиду. Анна и Евпраксия немного постояли на улице возле Вышатиной избы, пока не увидели в окошке бледное лицо Надежды. Она улыбнулась им сквозь слезы и кивнула, словно хотела поблагодарить за дружбу и сочувствие. Сразу после этого суровый гончар отогнал ее от окна.

Вечером перед ужином разразился новый скандал: Глеб обнаружил пропажу своего любимого и очень дорогого красного плаща, в котором он еще днем щеголял по городу. Были допрошены все слуги, и кто-то из доверенных холопов Завиды шепнул ей, что плащом интересовался конюх Никита. Анна сразу поняла, что донос на Никиту сделан намеренно: Завида не могла простить старому конюху его преданность Елениной дочери.

Конечно, ни заступничество Анны, ни оправдания самого Никиты не помогли бы делу, если бы не вмешался боярин Тимофей, который, к счастью, был в этот день бодрым и решительным. Он заявил, что хорошо знает честность Никиты и не позволит возводить напраслину на старого слугу.

— Конечно, сударь мой, ты особенно ценишь тех людей, которые служили еще покойной Елене, — обиженно сказала Завида, но больше не стала настаивать на своих обвинениях.

На другой день с утра все в доме готовились к предстоящим празднествам на ярмарке. Осенние торги были в самом разгаре, киевляне ждали веселого представления, на которое съехались знаменитые скоморохи и певцы.

Завида и Берислава совсем загоняли холопок, примеряя новые одежды и украшения. Глеб тоже нарядился с большим тщанием, но очень досадовал, что нет его лучшего плаща. Боярин Тимофей, хоть и не любил разгульные игрища, но, поддавшись уговорам жены, согласился пойти на ярмарку.

Только Анне эта прогулка была как нож острый. Идти на празднество в компании Глеба, Бериславы и Завиды ей было досадно и противно.

Но, к большой радости Анны, в дом боярина вдруг явились Евпраксия и Феофан. Художник принес Тимофею икону, заказанную к празднованию дня Софийской церкви, а Евпраксия пришла навестить свою подопечную.

Анна надеялась, что теперь ей позволят остаться дома и поговорить с гостями, но Тимофей и Завида были решительно против этого. Боярин заявил, что не пристало уважаемому семейству показывать привселюдно свои разногласия, а потому идти на празднество надо всем вместе.

Для Анны хорошо уже было и то, что рядом с ней теперь шли не только недруги, но и друзья: Евпраксия и Феофан присоединились к семейству боярина Раменского. Сзади знатную процессию сопровождало несколько ближайших слуг Завиды. Среди них не было только Хворощи, и Анна решила, что ловкая холопка, может быть, сейчас выполняет обязанности сводни и передает послание новому ухажеру Бериславы.

Оживление царило на улицах Киева. Все горожане — от знатных бояр до последних бедняков — нарядились в лучшее, что у них было. Уже на дальних подходах к ярмарочной площади слышались песни, гусельный звон и свирельный посвист. Стайка ряженых побежала в сторону Подола, звонко ударяя в бубны и накры[41].

Но почему-то невесело было на душе у Анны. Кипучая радость проплывала мимо, не затрагивая девушку. Анна вдруг с особой остротой поняла, что никогда ее жизнь не будет полной без любви. Странное, тревожное предчувствие сдавило ей сердце. Даже не верилось, что где-то недалеко шумит пестрая ярмарка. Невольно Анна поднесла руку к груди и нащупала под тканью платья заветный оберег.

Глава пятнадцатая

Убийцы на ярмарке

Ярмарка в Фессалонике начиналась перед праздником святого Дмитрия, патрона сего славного города. Шумилу и Никифора весьма забавляло совпадение имен византийского святого и друга их Клинца. Они видели в этом некий благоприятный знак, указующий на то, что их дела в Фессалонике пойдут успешно.

Впрочем, друзья подбадривали себя для храбрости, но в душе все трое таили тревогу, граничащую со страхом. Уж слишком очевидна была опасность, которой они подвергались, выполняя поручение купца Юсуфа.

Друзья плыли в Фессалонику на одном корабле с ассасинами и уже во время плавания поняли, с какими ловкими и коварными противниками придется иметь дело. Главное преимущество русичей заключалось в том, что ассасины их не знали. Надо было вести себя так, чтобы не привлечь внимания и не вызвать подозрений, и друзья старательно изображали из себя мелких торговцев, едущих на знаменитую ярмарку, — таких множество было на корабле. Они в меру пили, в меру шумели, торговались с корабельными слугами из-за каждой монеты.

Дмитрий и Никифор представились греками, а Шумилу, почти не знавшего греческого языка, назвали македонским болгарином.

Но, изображая глуповатых и всегда немного пьяных торгашей, друзья не переставали наблюдать за своими опасными противниками. Они давно поняли, что один из ассасинов — исполнитель приговора, фидай, а двое других — шпионы, которым надлежит сообщить повелителю, как выполнено поручение. Ассасины держались порознь и старались даже не показать, что знакомы друг с другом. На них уже не было плащей с застежками в виде орлиного крыла. Их лица, одежда, поведение были настолько незаметны и неуловимы для запоминания, что только подготовленный наблюдатель мог обратить на них внимание.

Русичи с первых же дней распределили между собой обязанности, кому за кем следить. Дмитрий взял на себя самого исполнителя приговора, Шумило — того сообщника, который был помощней, а Никифор — того, который держался особенно незаметно и, видимо, был самым хитрым.

Невозможно было предугадать, когда и как будет совершено убийство, в каком виде предстанет фидай перед жертвой.

Единственным способом предотвратить преступление являлась неусыпная слежка за убийцами и своевременное предупреждение эгемона. Чтобы легче было пробиться к столь высокому лицу, сирийский купец дал Дмитрию письмо для своего давнего знакомого — чиновника из Константинополя, который непременно должен быть на ярмарке и, конечно, сумеет добиться аудиенции у наместника.

Перед отъездом Дмитрий спрашивал Юсуфа, не случится ли так, что, помешав ассасинам осуществить задуманное, друзья сами станут врагами страшного ордена и тогда их жизнь не будет стоить ни гроша. Но сирийский купец объяснил, что эгемон не есть личный враг «горного старца», что убийство это не ритуальное и не из мести, а купленное за большие деньги, — и, стало быть, люди, его предотвратившие, не переходят в разряд приговоренных. Такие помехи расцениваются как случайные и убыток несет заказчик убийства. К тому же если стража эгемона схватит всех троих ассасинов, то донести повелителю о подробностях дела будет просто некому. Юсуф также сообщил Дмитрию, что почти наверняка знает имя заказчика убийства. Не кто иной, как сама жена градоначальника, распутная словно Мессалина, задумала таким способом избавиться от своего престарелого и скупого мужа. Но не имеется прямых доказательств, чтобы обличить ее перед эгемоном, который слепо доверяет коварной красавице.

Словом, дело было такого рода, что на каждом шагу можно было сломать себе шею. Зато в случае выигрыша, а Дмитрий с волнением на это надеялся, он сможет одним махом упрочить свое положение и вернуться на родину победителем.

Похожее чувство Клинец уже испытывал когда-то на Руси, отправляясь охотиться за Быкодером. Но тогда ожидаемой наградой были только деньги, теперь же — нечто неизмеримо более притягательное…

Даже на корабле, в опасной близости от ассасинов, Дмитрий иногда бросал мечтательный взгляд на север, словно пытаясь за линией горизонта разглядеть очертания далекого прекрасного города, в котором — увы! — так и осталось его сердце. И тогда мысленно он говорил себе: «Ведь Анна была согласна, пока думала, что победитель желает такой награды. Конечно, она сама не хотела быть чьей-то женой, она соглашалась только из чувства долга. Пусть так. Зато, назвав ее своей по закону, я был бы с ней рядом, получил бы возможность завоевать ее любовь. И кто знает, вдруг бы мне это удалось… Ведь она так молода, прекрасна… а под монашеским платьем бьется горячее сердце».

От этих мыслей опасности казались Дмитрию не такими уж страшными, а препятствия — не столь непреодолимыми. Наибольшим препятствием могли стать чувства самой Анны — вернее, отсутствие таковых…

Главные трудности начались для друзей, когда они сошли на берег. Выследить опытных преступников в многолюдном городе, оставшись при этом незамеченными, было задачей почти невыполнимой. Быстро посовещавшись, друзья решили, что, если упустят ассасинов из виду в самой Фессалонике, то прямым ходом поспешат на ярмарку, которая раскинулась за городскими воротами.

Фидай и двое шпионов пошли по городу разными улицами, и друзьям тоже пришлось разделиться. Дмитрий, преследуя главного исполнителя приговора, скоро совсем сбился с ног. Кривые и узкие улочки кишели народом, порой приходилось буквально продираться сквозь толпу. А в богатой части города, среди дворцов и храмов, где простора было побольше, приходилось соблюдать особую осторожность, чтобы не попасться на глаза фидаю. Проходя через рынок и случайно споткнувшись о тележку зеленщика, Дмитрий на секунду отвлекся, взглянув себе под ноги. А когда в следующий миг он поднял глаза и снова посмотрел вперед, — знакомой фигуры в неприметном сером плаще уже как не бывало. Покрутившись, побегав туда-сюда, Дмитрий понял, что упустил из виду ловкого противника. Клинец не на шутку встревожился: а вдруг ассасин заметил преследователя и теперь поджидает где-нибудь за углом, чтобы нанести смертельный удар? Минуту Дмитрий в нерешительности потоптался на месте, но потом все-таки пошел вперед. Он зорко озирался по сторонам, держал руку на рукояти сабли и в любую минуту готов был отразить нападение. Через какое-то время он решил, что опасения его напрасны и ассасин не затаился в засаде, а просто затерялся в городской толпе.

Теперь не было смысла торопиться и напрягать внимание. Немного расслабившись, Дмитрий пошел в ту сторону, куда спешило большинство прохожих и тянулось множество повозок и телег: ясно было, что горожане направляются на ярмарку. Клинец вспомнил, что и в Киеве сейчас должна быть ярмарка. Интересно, ходит ли Анна на праздничные увеселения? Слушает ли музыку, смотрит ли на пляски скоморохов? А если да, то в чьей компании? Кто рядом с ней на ярмарочном веселье? Дмитрий невольно дотронулся до груди, где когда-то висел оберег, и, вздохнув, подумал: дай Бог, чтобы заветный солнечный конек хранил Анну от опасностей и соблазнов…

Задумавшись, Дмитрий несколько мгновений ничего вокруг не замечал, на потом неожиданный возглас заставил его вздрогнуть и оглянуться. Позади себя он услышал:

— Даже за русское золото не соглашусь!

Слова были произнесены по-гречески, но с легким восточным акцентом. Нищий бродяга, который выкрикнул эту фразу, был уже почти старик, худой и босой, в потрепанной одежде.

Услышать здесь, на чужбине, поговорку, связанную с богатством и искусными ремеслами Руси, было приятно киевскому купцу. Дмитрий с невольной симпатией посмотрел на нищего оборванца, к которому с угрожающим видом подступили двое верзил. По-видимому, они хотели забрать у бедняги какой-то предмет, который он крепко сжимал в кулаке. Один из противников замахнулся своей большой рукой на тщедушного старика. Дмитрий уже хотел кинуться на помощь бедняге, но тут произошло неожиданное: худой оборванец сделал какой-то быстрый, почти неуловимый жест рукой, — и верзила рухнул прямо на ступени галереи, возле которой все происходило. Его товарищ подскочил к нищему с другой стороны, но и его постигла та же участь. В следующее мгновение первый детина поднялся на ноги и выхватил из-за пояса длинный нож. Однако ударить ножом престарелого противника он не успел: нищий как-то по-особенному прыгнул и, резко вытянув ногу, выбил оружие у нападавшего. Тогда двое верзил принялись креститься и со словами «колдун, колдун!» попятились назад. Свидетели этой драки тоже с опаской глянули на нищего и отошли подальше.

А оборванец, тяжело вздохнув, присел, словно в изнеможении, у подножия колонны. Дмитрий подошел к нему и, не скрывая изумления, спросил:

— Как тебе это удается, старик? Может, ты и вправду колдун?

Нищий поднял на Дмитрия ввалившиеся глаза и тихо ответил:

— Накорми меня, добрый господин, и я тебе все расскажу.

— Ты голоден? Как же это при таких способностях ты не нашел себе пропитания?

— Все хотят использовать мои способности для злого дела, но я не могу на это согласиться. Первая заповедь моих учителей гласит: никогда не вступай в борьбу без благородной цели или если тебе не угрожает опасность.

«Какой занятный старик», — подумал Дмитрий и, прикинув, что до начала торжеств и выхода эгемона еще есть время, сказал:

— Что ж, пойдем в ближайшую таверну, мне тоже не мешает поесть. Но только потом я не могу задерживаться в городе, мне надо спешить на ярмарку. Если хочешь, пойдем туда вместе, а по дороге ты расскажешь о себе.

— Конечно, я пойду с тобой, добрый господин! — охотно согласился оборванец.

— Откуда ты знаешь, что я добрый? Или говоришь так, чтобы мне угодить?

— Нет, я умею распознавать душу по лицу.

— Значит, ты не только хороший драчун, но еще и мудрец? Как твое имя?

— Рашид, господин.

— Ты араб?

— Нет, я родом из Бухары. Это город в Хорасане.

Они вошли в таверну, где посетителей в этот час было мало, поскольку время завтрака уже прошло, а до обеда было далеко, да и большинство жителей города спешило на ярмарку. Однако хозяин таверны, увидев Рашида, скривился и, обращаясь к Дмитрию, спросил:

— Зачем ты привел сюда этого юродивого, господин? Моя таверна — приличное заведение, а не богадельня для умалишенных.

— Не твое дело, кто со мной, — резко ответил Клинец. — За деньги ты обязан накормить любого. К тому же этот старик считается юродивым только из-за того, что слишком мудр.

Недовольный трактирщик пожал плечами, но принес вино, лепешки, сыр, рыбу и фрукты. Увидев, как набросился Рашид на еду, Дмитрий понял, что бедняге редко удается досыта поесть. Но если даже несмотря на голод он сумел одолеть двух молодых верзил, то какие же чудеса боевого искусства он способен показать, когда окрепнет? С интересом разглядывая странного человека, Дмитрий спросил:

— Как же ты в почтенном возрасте вдруг оказался так далеко от дома?

— Я не сразу здесь оказался, — вздохнул Рашид. — Судьба забрасывала меня во многие города и страны.

— Может быть, ты купец, как и я?

— В молодые годы был я и купцом, господин… Если можешь, назови мне свое имя, русич.

— Ты догадался, что я русич? Да, от тебя мало что скроешь. Зовут меня Дмитрий Клинец.

— О! Нынче здесь праздник, посвященный твоему святому, — обрадовался Рашид. — Он должен спасти тебя от опасностей и подарить удачу.

— Да, хорошо бы: удача мне очень нужна, — улыбнулся Дмитрий.

Расправившись с едой, они заспешили к городским воротам, ведущим на ярмарочную площадь. Клинец удивлялся, что его пожилой спутник идет быстро, бодро и совсем без одышки.

— Сколько лет тебе, Рашид? — спросил он с удивлением.

— Не знаю, сколько лет моей душе, но мое бренное тело появилось на свет шестьдесят пять лет тому назад.

— Ну, а теперь расскажи, как и где ты научился такой ловкости, что валишь с ног молодых силачей.

— Это целая наука, господин мой Дмитрий. Сорок лет назад судьба забросила меня в Китай, где я долгие годы жил в одном могущественном монастыре. Там научили меня владению жизненной энергией тела и духа. Человек, освоивший великую науку ци-гун, даже без оружия может побеждать вооруженных противников.

Дмитрий недоверчиво посмотрел на странного человека.

— Если ты владеешь такой великой наукой, Рашид, то почему же не стал богатым и знаменитым? Ведь здесь за твою науку многие готовы будут дорого заплатить.

— Но я не имею права отдавать такое могучее оружие в чужие руки, ведь его могут употребить во зло. Да и никто мне не верит. Одни считают меня сумасшедшим, другие — колдуном, завладевшим волшебным кольцом джинна.

— Вот оно что… — Дмитрий остановился и взял Рашида за руку. — Не это ли кольцо хотели отнять у тебя двое верзил там, у галереи?

— Да, господин. Это обычное кольцо, простое и дешевое. Но мне оно дорого как единственная память о родном доме. Глядя на него, я вспоминаю мать и отца.

— А где сейчас твой дом?

— Нигде. Во время путешествия по пустыням и морям я потерял все, что имел. Один человек из жалости взял меня с собой в Константинополь, но он вскоре умер, а его глупые наследники выгнали меня из дому, сказали, что им не нужен такой старый и худой слуга.

— В самом деле глупые. Они не разглядели твоих способностей.

— О, господин, ведь я еще разбираюсь в лекарствах и ядах, знаю астрономию и поэзию, умею заставить преступника раскрыть правду, не прибегая для этого к пыткам. Даже умею иногда читать чужие мысли. Я пришел в Фессалонику с надеждой, что на такой многолюдной ярмарке найду умного человека, который меня оценит. И вот, наконец, так и случилось.

Слова Рашида о необыкновенных способностях Клинец не воспринял всерьез, посчитав их свидетельством стариковской хвастливости и желания поскорее найти себе прибежище. Оглянувшись на неотступного спутника, он со вздохом сказал:

— Я бы рад взять тебя на службу, Рашид, но еще сам не знаю, как сложится моя судьба. Здесь, на ярмарке, есть важное дело для меня и моих друзей. Кстати, мне еще надо их разыскать, мы шли сюда разными улицами.

— Не обращай внимания на меня, господин, — сказал Рашид. — Делай, что тебе надо, решай свои дела, а я буду рядом.

— Ты так хочешь у меня служить? — удивился Дмитрий.

— Да, ты мне нравишься, я чувствую в тебе добрую силу.

Клинец пожал плечами и ничего не ответил. Они как раз вышли за ворота и с холма окинули взглядом ярмарочную площадь. Палатки купцов тянулись рядами, между которыми был широкий проход для великого множества людей, снующих по ярмарке. Дмитрий понял, что в такой пестрой и разноязыкой толпе нелегко будет разыскать друзей и уж совсем невозможно — убийц, способных стать незаметными. Он растерянно переводил взгляд с одной группы людей на другую, различая по одежде и товарам греков, болгар, итальянцев, венгров, иверов[42] и многих иных приезжих из разных мест. Несколько раз мелькнули перед ним и плащи русских купцов. Но Шумилы и Никифора нигде не было. Дмитрий все-таки решил не сходить со своего возвышенного места, чтобы друзьям легче было его заметить. Скоро у него в глазах уже начало рябить от пестроты ковров и тканей, от бесконечного перемещения людей, вьючных лошадей и мулов. К шуму человеческих голосов присоединялось мычание и блеяние привезенных на продажу животных, лай собак, что сопровождали хозяев и охраняли их в дороге от волков и грабителей. И хоть на душе у Дмитрия было тревожно, он, как истинный купец, невольно залюбовался этой пестротой и изобилием и сказал, то ли обращаясь к Рашиду, то ли размышляя вслух:

— Со всего света купцы свозят товары… и ткани тут драгоценные, и фарфор из Китая, и редкие плоды, и чего только нет! Казалось бы: войны, бедствия, морские бури, опасные дороги; сохранить товар трудно, — но ухитряются же! А все потому, что купцы — вольные люди, трудятся на себя, ради своей прибыли. А заставь их, как холопов, все отдавать хозяину либо чиновникам в казну, а себе оставлять лишь малость на пропитание, — и не будет на торгах изобилия и редких товаров.

— Совершенно с тобой согласен! — раздался сзади голос Никифора.

Обрадованный Клинец оглянулся, приветствуя нашедших его друзей. Шумило и Никифор с удивлением воззрились на оборванного спутника их друга, и Дмитрий туг же пояснил:

— Это восточный мудрец Рашид, он долго жил в Китае. Я познакомился с ним только сегодня, но уже решил взять его к себе на службу.

Грек и новгородец пожали плечами, но не стали обсуждать эту тему. Их больше волновало другое: они, как и Дмитрий, потеряли из виду ассасинов. Теперь, чтобы спасти положение, оставалось только одно: немедленно прорываться к эгемону и предупреждать его об опасности.

Но это казалось чистым безумием сейчас, когда эгемон, окруженный огромной свитой, шествовал от церкви Богородицы до церкви во имя Дмитрия. Люди перед городскими воротами волновались, становились на цыпочки и вытягивали шеи, чтобы разглядеть торжественную процессию. Впереди, прокладывая дорогу, двигался отряд молодых воинов на арабских скакунах. За ними на небольшом расстоянии шел сам эгемон в окружении пышной свиты. Трудно было представить, чтобы убийцы дерзнули совершить нападение сейчас, при огромном стечении народа, пробившись сквозь ряды слуг и воинов. Впрочем, Дмитрий знал от Юсуфа, что фидаи часто делают из убийства настоящее представление, совершая его у всех на виду, в церкви или мечети, — особенно если убивают из мести или ради угрозы. Оставалось надеяться лишь на то, что для убийства за деньги они дождутся более спокойной обстановки.

Дмитрий внимательно вглядывался в лица людей из свиты. Он знал основную примету человека, к помощи которого следует прибегнуть, чтобы удостоиться внимания эгемона. Тарасий Флегонт, как обрисовал его Юсуф, отличался огненнорыжей шевелюрой и бородой, что делало его заметным в толпе.

Он имел младший придворный чин кандидата, но этого было достаточно, чтобы его, как представителя константинопольской знати, принимали при дворах самых видных наместников.

Именно к Тарасию Флегонту следовало пробиться с секретным посланием сирийского купца.

Беспокойно переводя взгляд с одного лица на другое, Дмитрий вдруг даже покачнулся, словно оступившись на ровном месте. Чуть позади эгемона шла молодая красивая женщина — его жена. Несмотря на ее пышные одежды и слой грима, Дмитрий узнал в ней ту, которую пять лет назад видел либо в простом платье, либо вовсе без всяких одежд. «Неужели?.. — подумал он, растерявшись. — Возможно ли такое совпадение? Но это она — Хариклея Цакон, сомнений нет. Что ж, она вполне способна нанять убийц. А я не смогу ее обличить. Ей нетрудно будет доказать, что мы знакомы, и она представит дело так, будто я клевещу на нее из ревности».

Теперь, узнав, как опасен враг, Дмитрий почти не верил в спасение эгемона. И все-таки надо было как-то действовать, что-то предпринимать… Рыжие кудри Тарасия горели на солнце, и не заметить их было невозможно. Дмитрий устремился вперед, к этому спасительному рыжему пятну.

Эгемон, между тем, уже вступил в храм, где началась торжественная служба. За ним последовала свита и простой народ. Нелегко было продраться сквозь толпу, которая давно уже караулила пышную процессию у стен храма. Когда Дмитрий, наконец, подобрался к Тарасию, под сводами церкви зазвучало прекрасное, совершенное по мастерству пение, исполняемое мужскими и женскими голосами. Пели монахи и монахини, стоявшие в левом крыле храма. Дмитрий понимал, что секрет этого чудесного хора — хорошая певческая школа и природой данные голоса, но на мгновение ему показалось, что поют ангелы, а не земные мужчины и женщины из плоти и крови. Такое же чувство нередко охватывало его на службе в Киевской Софии, где был столь же прекрасный хор… Дмитрий посмотрел на лица прихожан, просветленные восторгом веры. Казалось нелепым в такие торжественные минуты думать о суетных мирских делах, и все-таки ничего другого Дмитрию не оставалось. Он решительно тронул Тарасия за плечо. Кандидат недовольно оглянулся на незнакомца, посмевшего тревожить его во время праздничной службы. Дмитрий тут же показал ему письмо с печатью Юсуфа. Тарасий мгновенно узнал эмблему, и в глазах его сверкнул живейший интерес. «Прочти немедленно, — прошептал Клинец, наклонясь к самому уху Тарасия. Речь идет о жизни наместника».

Когда окончилась служба, Тарасий Флегонт уже знал содержание письма. Взгляд, который он бросил на Дмитрия, был исполнен тревоги и недоумения. Склонив голову к собеседнику, Дмитрий тихим голосом пояснил:

— В городе мы потеряли ассасинов из вида. Но я уверен, что они где-то здесь, совсем близко.

— А кто нанял убийц? — спросил Тарасий столь же тихо. — Кому мешает наместник? Юсуф побоялся доверить эту тайну бумаге.

Дмитрий выразительно посмотрел вслед группе наизнатнейших, среди которых сверкала в расшитом золотом наряде Хариклея. Тарасий либо не понял, либо побоялся понять этот взгляд.

— Надо спешить, — встревоженно сказал Дмитрий. — Нападения можно ожидать в любую минуту. Тарасий, ты должен сейчас же предупредить эгемона.

Они прошли вперед, догоняя знатную процессию.

— Погоди, — вдруг сказал кандидат. — Сию минуту он меня все равно не выслушает. Наместник немного хворает, и сейчас лекарь сделает ему кровопускание. А я как раз переговорю с начальником охраны, чтобы позволил мне войти в палатку.

Палатка, о которой шла речь, была приготовлена специально для эгемона, чтобы он по дороге от храма до своего городского дворца мог отдохнуть и выполнить предписанные медиком процедуры. Дмитрий увидел, как наместник и двое его приближенных поворачивают в сторону палатки, а вслед за ними направляются лекарь и цирюльник с бритвой и тазом. Провожая их глазами, Дмитрий насторожился. Что-то знакомое почудилось ему в облике гладковыбритого цирюльника. Да, фидай был с усами и бородой и одет совсем иначе, но все же… «Бог мой, отравленное лезвие!..»

В следующую секунду Дмитрий сорвался с места и с криком «Убийцы!» кинулся к палатке. Услышав его голос, ассасин решил ускорить выполнение своего мрачного дела и уже нацелился бритвой на жертву, — но тут рука Дмитрия отвела в сторону отравленное лезвие. Убийца бросился на неожиданное препятствие и сразу же полоснул Клинца по руке между локтем и запястьем. Дмитрий еще не успел осознать, что все кончено, что он теперь обречен, — а фидай уже лежал на земле, сбитый с ног каким-то непостижимым ударом Рашида. Но в последний момент ассасин, следуя законам своего ордена, успел провести лезвием себе по горлу.

Рашид бросился к Дмитрию и сдавил ему руку повыше раны.

— Скорее перетяни руку ремнем, а я отсосу яд! — крикнул он лекарю.

Из толпы выбрался Тарасий, а вместе с ним — молодая девушка с копной таких же рыжих кудрей, как у него. Наклонившись к раненому, девушка воскликнула:

— Надо срочно дать противоядие!

— Но где его взять? — с тоской спросил Рашид.

— Сейчас я за ним пошлю, оно в доме, где мы остановились.

— Держись, купец, — сказал Тарасий, с тревогой глядя в глаза Дмитрию. — Наместник даст тебе лучшего врача. Да и моя дочь Кассия разбирается в лекарствах.

— Я спасу своего господина! — твердо заявил Рашид.

Дальше Клинец уже ничего не разобрал. Голоса людей стали тихими и отдаленными, лица замелькали в убыстряющемся хороводе, а потом и вовсе покрылись темной пеленой. Последняя мысль в его затухающем сознании прозвучала, как надрывный крик смертельно раненной птицы: «Неужели все кончено и я больше никогда не увижу Анну?..»

Глава шестнадцатая

Загадочное преступление

Анна дотронулась рукой до оберега и ощутила что-то похожее на укол в груди. Некое таинственное чувство подсказывало ей близость несчастья.

Она посмотрела на окружающих. Интересно, а чувствует ли хоть кто-то из них подобную тревогу? Кажется, нет. Рядом с Анной спокойно шли Евпраксия и Феофан; по другой стороне улицы шагали, без конца пересмеиваясь и обнимаясь, Глеб и Берислава; впереди важно шествовали Тимофей и Завида. На слуг, идущих сзади, Анна не посмотрела. И так было ясно, что все, кроме нее, чувствуют себя спокойно, а то и весело.

И вдруг раздался громкий крик Завиды. Она, идя впереди, первая увидела то, что в следующую секунду испугало и других. Между двумя широкими кустарниками в пожухлой осенней траве ярким пятном алел роскошный плащ Глеба. Только надет он был на другого человека, да еще продырявлен ножом и запачкан кровью.

Рядом с убитым неподвижно лежала девушка, сжимавшая в руке окровавленный нож. Анна вскрикнула, узнав Надежду: в первую секунду ей показалось, что гончаровна тоже мертва. Такой же испуганный крик вырвался из груди Феофана. Только Евпраксия, умевшая держать себя в руках, не закричала, а, наклонившись над Надеждой, приподняла ей веки. Девушка была жива, но в обмороке.

Убитого перевернули с живота на спину. Это оказался молодой и по-своему привлекательный мужчина, который никому из присутствующих не был знаком.

— Вот что случилось с вором, укравшим мой плащ! — присвистнул от удивления Глеб.

Надежда вдруг застонала, схватившись за голову. Берислава выступила вперед и, указывая пальцем на убитого незнакомца и Надежду, принялась кричать:

— Все ясно, люди добрые! Мерзавка увидела красный плащ и со спины приняла этого человека за Глеба! Она еще вчера на рынке грозилась отплатить моему мужу за то, что он ее не полюбил! Вот и отплатила, да не тому! А когда поняла свою ошибку, то хлопнулась в обморок от досады. Убийца! Требую для нее княжеского суда!

— Справедливо, — подтвердила Завида. — Убийцу, который покушался на жизнь столь знатного человека, должен судить княжеский суд.

— В темницу ее, в темницу! — громче всех вопили Олбырь и Хвороща. Анне показалось, что эти двое выросли словно из-под земли, но ей некогда было о них задумываться.

Над головой Надежды нависла нешуточная опасность. Все улики были налицо. Даже Анна в первую минуту поверила в ее вину, решив, что ревность и отчаяние могли толкнуть бедную девушку на этот шаг.

Громогласные обвинения Бериславы и вопли холопов были слышны далеко, а потому очень скоро вокруг собралась толпа. Надежда, пришедшая в сознание, недоуменно оглядывалась по сторонам. Когда наконец до девушки дошло, в чем ее обвиняют, она со слезами принялась клясться и божиться, что ни в чем не виновата, что убитого видит впервые в жизни и не знает, кто вложил нож в ее руку. Берислава приказала двум холопам схватить девушку и отвести ее в темницу до княжеского суда. Но тут Евпраксия, заслонив собой Надежду, повелительным голосом объявила:

— Нельзя бросать в темницу человека, если его вина не доказана! Вначале выслушайте оправдания этой девушки!

К требованиям выслушать Надежду присоединилась Анна, а затем Тимофей и многие люди из толпы.

— Я сидела дома, — дрожащим голосом заговорила обвиняемая, — сидела и даже не думала никуда выходить. Но потом ко мне явилась какая-то монахиня и сказала, что сама матушка Фекла зовет меня на исповедь. Я не посмела ослушаться и пошла вслед за монахиней. Мы дошли до этого самого места, — а дальше я ничего не помню. Очень болит голова. Может, меня ударили, чтоб я лишилась чувств?..

— Успокойся, дитя, — Евпраксия пощупала ей голову. — Да, у тебя действительно здесь шишка.

— Она могла набить шишку, когда упала, — вмешалась Завида.

— Скажи, Надежда, — продолжала Евпраксия, не обращая внимания на слова Завиды, — а раньше ты когда-нибудь видела эту монахиню? Она никого тебе не напомнила?

— Нет, госпожа. Да ее и разглядеть-то было трудно, она все время куталась в платок.

— Одно могу сказать с уверенностью: матушка Фекла за тобой никого не посылала, — заявила Евпраксия. — Стало быть, та женщина была не монашка, а чья-то холопка, которая получила задание выманить тебя из дому и привести сюда, на это самое место.

— Что ты хочешь сказать, сударыня? — возмутилась Завида. — На чьих холопов ты намекаешь? Неужели мы с дочерью затеяли бы такое сложное и кровавое дело только ради того, чтобы навредить какой-то жалкой горшечнице? Сама-то ты в это веришь?

Даже Анне доводы мачехи показались достаточно убедительными. Но и в виновность Надежды она не верила. Подняв вверх руку гончаровны, боярышня громко сказала:

— Посмотрите, люди, какие у Надежды маленькие руки! Да она и оружия никогда в руках не держала! Не могла она зарезать, не под силу ей это. Подумайте, разве легко убить человека ножом с одного раза и наповал? Ведь это не каждому мужчине удастся, тут опыт нужен.

Евпраксия одобрительно кивнула, раздались сочувственные возгласы и в толпе. Но тут громко прозвучал голос Бериславы:

— Известно, что когда девка во злобе, во гневе, то и сила неизвестно откуда берется. Должно быть, дьявол помогает.

— И потом, этот нож — не охотничий. Я уверена, что он кухонный и взят из Вышатиной избы, — добавила Завида.

Надежда тупо посмотрела на орудие убийства и не нашла в себе сил отрицать очевидное: это действительно был нож из ее родного дома.

Настроение толпы переменилось не в пользу обвиняемой. Анна, с тревогой наблюдая за всеми участниками действа, заметила, что Феофан, пользуясь всеобщим замешательством, что-то торопливо рисует на клочке пергамента. Она догадалась, что художник пытается запечатлеть черты убитого незнакомца.

Надежда, увидев, что ей мало кто верит, в отчаянии крикнула:

— Я не знаю, как получилось, что этот человек убит нашим ножом! Но, клянусь, я не убивала!

Глеб, очевидно, почувствовав каплю жалости к своей бывшей возлюбленной, неуверенно заметил:

— Этот человек — явно вор. Может, его убили собственные дружки, такие же воры.

Из толпы вышел молодой священник и, наклонившись над убитым, сказал:

— Погодите, а вдруг этот человек еще жив?

Он расстегнул рубашку незнакомца и, послушав сердце, хмуро покачал головой. Потом, взглянув на мертвеца еще раз, священник вдруг побледнел и содрогнулся. Анна догадалась, чем вызван его испуг: на груди покойника вместо креста висел на шнурке странный предмет, напоминавший козье копытце. Священник начал часто креститься, приговаривая что-то о слугах сатаны, а Евпраксия, рассмотрев зловещий амулет, тихо сказала:

— Да, это сатанинский знак. Похоже, здесь дело еще сложнее, чем я думала.

В этот момент расступившаяся толпа пропустила вперед Вышату и Орину. Кто-то из слуг Завиды позвал гончара и по дороге представил ему дело так, что Вышата уже почти не сомневался в виновности дочери. Орина горько рыдала, а Вышата кричал на сжавшуюся в комок Надежду:

— Мало тебе было одного греха, так ты теперь еще более тяжкий совершила? Если докажут, что убийца — ты, запомни: я от тебя отрекусь и дочерью считать не буду!

Завида тронула Вышату за плечо и почти ласковым голосом сказала:

— Честный гончар, все знают твою богобоязненность. Ты не виноват, что дьявол попутал несчастную девицу. Не бойся, князь милостив. Но до княжеского суда пусть Надежда побудет у нас в доме, там за ней хорошо присмотрят.

Гончар отшатнулся от Завиды и твердо заявил:

— Нет, до тех пор, пока вина Надежды не доказана, она еще моя дочь и будет жить в родительском доме. Я крепко ее запру и теперь уж никуда не выпущу.

— Так не годится! — закричала Берислава. — Отец может тайком увезти ее из Киева. Преступницу надо взять под стражу! Эй, Олбырь!

Но на пути холопа стали Евпраксия и Анна. С повелительным жестом дочь великого князя приказала:

— Никто не смеет тронуть эту девушку до суда! Она находится под покровительством нашего монастыря и настоятельницы матушки Феклы. Именем Феклы, а также именем моей покойной сестры святой Анны Всеволодовны я беру девушку под защиту и увожу в монастырь, где она будет находиться до княжеского суда. А я буду просить князя дать мне срок, чтобы собрать доказательства невиновности Надежды.

В эти минуты у бывшей императрицы был поистине царственный вид и голос, и никто не посмел ей перечить. Толпа расступилась, пропустив Евпраксию, которая крепко держала за руку испуганную Надежду. Следом шли, зорко посматривая по сторонам, Анна и Феофан. Берислава попыталась было послать холопов им вдогонку, но сам боярин Тимофей ее остановил.

Отойдя на достаточное расстояние от толпы, Евпраксия тихо спросила Феофана:

— Ну что, успел зарисовать?

Художник молча кивнул. Анна была удивлена: ей казалось, что Евпраксия даже не смотрела в сторону Феофана, когда он рисовал. Еще через несколько шагов княгиня вновь обратилась к художнику:

— Все у тебя готово для поездки в Вышгород?

— Что ты, государыня, какая теперь поездка! — вздохнул Феофан. — Буду просить протоиерея отсрочить мой отъезд до тех пор, пока с Надеждой все не прояснится.

— Наоборот: ты должен ехать немедленно, — возразила Евпраксия. — И не завтра, а сегодня же вечером. И не один, а с молодым учеником.

— С каким учеником? — не понял Феофан. — С Николой, что ли? Так он Григорию помогает, а не мне.

— Зачем с Николой? У тебя есть свой ученик. И зовут его… ну, хотя бы Серафим. Ангельская душа и живописец талантливый. А а Вышгородском храме работы много, ты без помощника не справишься. Понятно?

Феофан на мгновение оторопел, но потом все понял и с тревогой спросил:

— Думаешь, что иначе нельзя, госпожа?

— Думаю, нельзя. Надо ее спрятать так, чтобы точно не нашли. А наш монастырь — не такая уж надежная защита. Если князь заставит, то матушка Фекла сдастся и выдаст бедняжку.

— Надо мужское платье?

— Да. Ступай на рынок, купи одежду потемней и пошире. И следи, чтобы лицо у Серафима все время было измазано красками.

Феофан повернул к торговой площади, а женщины пошли в монастырь. Там их встретила взволнованная матушка Фекла, которой уже успели донести о происшествии. Нельзя сказать, чтоб игуменья была довольна поступком

Евпраксии, взявшей под защиту монастыря девушку простого звания, у которой в обвинителях оказались любимцы великого князя. Но, выслушав доводы Евпраксии, настоятельница милостиво разрешила Надежде остаться в обители до утра, пока не будет получено распоряжение князя или епископа.

Евпраксия привела Анну и Надежду к себе в келью, где вдали от посторонних глаз можно было посовещаться. Впрочем, говорили в основном боярышня и княгиня, а гончаровна плакала и молила Бога о милости.

— Ты хочешь отправить Надежду в Вышгород под видом мальчика-подмастерья? — сразу же спросила Анна. — А если ее узнают? Ведь переодевание в мужское платье — грех. Достанется не только ей, но и Феофану.

— Это грех не такой уж большой, и ради спасения невинной души он простителен. Надеюсь, никому не придет в голову искать ее в Вышгороде. И не так просто будет узнать девушку в перепачканном красками ученике. Да и потом, все равно нет другого способа спрятать ее подальше, пока мы с тобой будем искать правду о преступлении.

— Мы?.. — удивилась Анна. — Но кто нам позволит заниматься этим делом? Князь поручит все своим судейским.

— Да, нам с тобой никто не разрешит заниматься поисками правды. Но никто не сможет и запретить. Мы, благодарение Богу, не рабыни, а женщины знатные и образованные. Вот и употребим наши преимущества на благое дело.

Слушая этот разговор, Надежда снова заплакала и, став на колени перед иконой Богородицы, воскликнула:

— Клянусь, матерь Божья, если будет доказана моя невиновность, то я навсегда посвящу себя Господу! Если же вина с меня не будет снята, пусть смерть избавит мою грешную душу от земных мучений!

— Ну, хватит плакать, — сказала Евпраксия, поднимая девушку с колен. — Теперь тебе надо много силы, чтобы выстоять.

— Да, я буду стараться, — сказала Надежда, вытирая слезы. — Я приняла решение и надеюсь, Бог даст мне силы. Мирская жизнь теперь не для меня.

— Ладно, о твоем монашестве пока рано говорить, — заметила Евпраксия. — Сейчас тебе надо поесть и собраться в дорогу. Скоро придет Феофан с одеждой. Трудней всего будет незаметно вывести тебя из монастыря.

Однако умный Феофан это предусмотрел. Он явился в монастырь не один, а с молодым монашком, который принес матушке игуменье наборы четок в дар от своего иерея. Настоятельница тут же села писать благодарственное письмо, чтобы передать его через монашка. И пока спутник Феофана был занят ожиданием, художник и переодетая Надежда вышли из ворот обители. Евпраксия облегченно вздохнула: даже если кто-то следит за монастырем, вряд ли заметит подмену. Вошли двое и вышли двое. Причем одета девушка была точь-в-точь так, как молодой монашек, и роста они были примерно одинакового.

Теперь, когда Надежда была отправлена в безопасное место, можно было подумать о дальнейших действиях.

— Что будем делать, Евпраксия Всеволодовна? — с тревогой спросила Анна. — Ведь уже завтра матушка Фекла, и Завила, и сам князь станут спрашивать, где наша подопечная.

— А мы скажем, что и сами не знаем. Ночью сбежала неизвестно куда. Может, в лес. Может, даже с горя утопилась. Сдается мне, что сильно тревожиться они не станут. По-моему, Завида и Берислава уже сделали главное, а остальное им не так уж важно.

— А что для них главное?

— Кто знает… Для начала надо разобраться, почему убили именно этого человека.

— Что же тут загадочного? — Анна пожала плечами. — Вчера вечером у Глеба пропал плащ. Ясно, что тот человек его украл. Сегодня кто-нибудь из холопов Завиды — наверное, Олбырь — увидел плащ на воре, хотел отнять, завязалась драка, и Олбырь убил вора. И тут они с Хворощей решили свалить вину на Надежду. Хвороща под видом монашки привела Надежду прямо к трупу, а Олбырь сзади ударил девушку по голове. Дальше все ясно.

— Экая ты быстроумная, — улыбнулась Евпраксия. — По-твоему, все вышло случайно? А мне кажется, тут видна обдуманность. И убитый не похож на простого вора. И потом, разве стал бы вор разгуливать по городу в недавно украденном плаще?

— Да, для этого надо быть совсем уж простаком… — Анна задумалась. — Тогда, выходит, плащ надели на него уже после убийства?

— Но ведь рана на теле только одна и проделана через плащ.

— А если его вначале оглушили, потом надели плащ, а уж после зарезали?

— Загадок тут еще больше, чем показалось мне с первого взгляда. — Евпраксия глубоко вздохнула. — Вряд ли Завида и Берислава, при всем их коварстве, стали бы затевать такое рискованное дело только ради того, чтобы обвинить бедную Надежду. И все-таки я уверена, что они имеют к этому отношение. Вспомни хотя бы, что именно Завида незаметно повела нас по заросшей дороге, хотя к ярмарочной площади можно было пройти более удобным путем. Но ей надо было, чтобы мы прошли там, где лежал убитый. Она уже знала о преступлении. Знала и Берислава — недаром так быстро выпалила все обвинения против Надежды.