— Я бесконечно восхищаюсь моим другом Следователем, — говорит Поэт-Криминолог, оставшись вдвоем с Литературоведом, — но это человек с глубокой душевной раной. Мы дружим с детства и даже женились в один и тот же день, организовав общий праздник, чтобы отпраздновать наше счастье. Но, к сожалению, несколько лет назад его жена захотела с ним расстаться. По неизвестной мне причине она пожелала жить некомфортно. На самом же деле это вылилось в неразлучную разлуку, как называет теперь мой друг свои отношения с женой. Они все время встречаются и каждую ночь проводят вместе. Заметьте, как поспешно он нас покинул. Иногда он становится одержим одним желанием — встретиться с ней в сквере, или небольшом портовом отеле, где она живет, или в каком-нибудь ресторане, где люди делают вид, что не узнают их. На самом деле все в курсе их отношений и посмеиваются над этой странной страстью, питаемой иллюзией отстраненности от мира. Иногда они часами сидят на берегу моря. Иногда уходят в море на паруснике и возвращаются только ночью. Они проводят время в случайных местах, как говорит мой друг Следователь. Он утверждает, что она ни за что не соглашается снова жить вместе. Вы не поверите, но я их понимаю. Ни семьи, ни детей, ни ответственности — только иллюзия, что они одни в мире! Если хотите, я провожу вас до отеля, где вы продолжите свою расшифровку. Давайте пойдем через верфь, чтобы сократить путь. Кстати, именно здесь строились все «Ураны», а последний сразу же был признан самой шикарной яхтой на сегодняшний день. Посмотрите на ее белые лакированные надстройки, возвышающиеся над низкими портовыми строениями. Подумать только, что все Найи соглашались жить вместе на ее борту — и не только жить, но и писать! Наверное, для этой семейки писать было то же самое, что для других говорить или без конца смотреть на солнце, рискуя ослепнуть.

— Вы правы, — соглашается Литературовед. — Вынужденные все время писать, они ослепли и перестали видеть, что творится вокруг, для них был важен только их собственный мирок. И именно в нем, в этом подземном царстве, они в конце концов пересеклись. Таково мое впечатление, вынесенное из той малой толики, что я успел прочитать.

— Мне кажется, что писательство в этой семье заменило фатальный и религиозный закон.

— Вот именно! Они подчинялись только законам писательства. Этим даже можно объяснить то влечение, которое они испытывали друг к другу, соглашаясь жить вдали от мира на этой штуковине, украшающей теперь сухой док.

— «Уран» — необычная яхта!» — сказал я своему другу Следователю, когда в тот ужасный день мы впервые поднялись на ее борт. Вы не представляете, какое гнетущее впечатление оказывает пустая яхта, где единственным признаком жизни становятся незаконченные рукописи. Но прежде чем вы снова приступите к чтению, давайте присядем на несколько минут на эту скамейку на берегу моря и вы мне расскажете, чем закончилась встреча Юлия и Карла.

— Между двумя братьями все время стояло их детство. Хотя Юлий был старше, это Карл был «сформировавшейся личностью», тем, кому удалось завладеть «правом старшего» прямо с момента появления на свет и узурпировать это «право» с непонятно откуда взявшейся детской самоуверенностью. «Я вышел из живота нашей матери уже вооруженным, тогда как Юлий, ее старший сын, появился на свет абсолютно безоружным, доверчивым», — сказал Карл Най после того, как мы распрощались с Юлием. Над садами Генералифе медленно поднималась заря, вдали виднелась бледно-розовая Сьерра-Невада. «Юлий сразу стал жертвой своего будущего. Он был бесконечно одареннее и даже намного гениальнее меня…» Естественно, он произнес «гениальный» с легкой иронией, вполне оправданной на рассвете, после бессонной ночи, проведенной в бедном квартале Гранады с нелюбимым братом и молодым, умным, сведущим литературоведом. «Юлий, — пояснил Карл, — родился уже гениальным, я же им стал! Десятилетие за десятилетием я с упорством продвигался по единственному пути, слушая того, кто диктовал мне текст». Позднее, — говорит Литературовед, — я скажу вам, кого он имел в виду. И вы увидите, что это имеет огромнейшее значение. «Да, — продолжил Карл Най, — я упорно продвигался вперед, тогда как Юлий делал это играючи, будучи слишком уверенным в своей «гениальности». «Создавать — это прежде всего удивлять самого себя, — всегда говорил мой брат. — Каждая книга, которую пишешь — это окончательное «прощай» всем предыдущим», — вот что утверждал мой старший брат, превратившийся в младшего», — заключил он, когда мы направлялись в отель «Вашингтон Ирвинг».

— Эти слова Юлия напомнили мне ситуацию с Флобером, когда он, устав от всех скандалов по поводу «Госпожи Бовари», в ярости назвал свою следующую книгу «Саламбо». В некотором роде это было «Прощай, Бовари» — иронично и горько.

— Устроить столько неприятностей писателю из-за нескольких шнурков в корсете, свистящих, как змея! На самом деле прокурор и все, кто хотел уничтожить Флобера, почувствовали в его заявлении «Бовари — это я» замаскированную гомосексуальность. Об этом говорится в диссертации одного из моих коллег, которого я встретил во время коллоквиума на тему «Великие самоубийцы в литературе», где Эмма Бовари и Анна Каренина делили первое место.

— Так что же было в cantina в Гранаде? Вы сказали, что просидели там до утра.

— «Знаешь, Юлий, я привел кое-кого, кто обожает твои книги, — произнес Карл. — Он приехал издалека ради встречи с тобой. Этот молодой литературовед восхищается тобой, твоими сочинениями — всеми без исключения — и считает, что тебя нельзя отнести ни к какому течению». Юлий молча выслушал это. В какой-то момент он приподнял голову и подмигнул мне. Затем с усмешкой стал рассматривать Карла. «Итак, ты здесь?» — он снова замолчал. Время от времени он говорил: «Выпьем!», и мы выпивали. «Итак, ты здесь, мой великий младший брат! А вы? Зачем тратите время? Что вы напишете в своей книге? Цитаты? Цитаты — это старые одежды, пропитанные чужим потом. Можете процитировать это! В книгах моего великого младшего брата вы найдете кучу цитат!» — «Ах, Юлий! Ах, Юлий!» — «Ну вот! Каждый раз, когда мы встречаемся, Карл требует, чтобы я молчал. Карлу нужны мирные взгляды. Взгляды, успокаивающие его сомнения. И чем больше хвалят его произведения, тем меньше ему нравится мой взгляд». — «Ах, Юлий, Юлий!» — снова с несерьезным видом вздохнул Карл. «Я заноза в кончике пальца у человека, лежащего на лепестках роз». — «Юлий, не забывай, что этот литературовед мысленно записывает каждое твое слово». — «И пусть записывает! Выпьем и запишем! Поскольку ни одно исследование не может обойтись без цитат, я выдам вам еще одну, хотя не я являюсь ее счастливым автором: «Когда у одного человека спросили, зачем он так много рисует, если люди могут о нем и не узнать, он ответил: «Я буду рад, если найдется хоть один почитатель. Я буду рад, если не найдется ни одного». От этих слов повеяло холодом, и Карл насупился. С этого момента Юлий стал хозяином ситуации и заказал еще одну бутылку и жареную каракатицу. Он ел и пил, бросая неимоверно нежные взгляды на своего брата Карла.

8

— Так пробудился мой интерес к Юлию, — продолжил Литературовед. — На следующий день, вечером, я снова отправился в cantina. Юлий был там, на том же месте, словно не только всю ночь, но и весь день не покидал заведения. Казалось, он сидит там целыми днями, месяцами и даже годами. Гитаристы играли с необыкновенным азартом; время от времени один из них вставал, подходил к Юлию и тот давал ему выпить бокал вина. В этом не было ничего интересного. Всё, что он делал, выглядело вполне обычным. Юлий не был совершенством. Он не стремился отвлечься от действительности. «Я никогда не прошу Вечности, что не родился четырьмя веками раньше. Что такое для Вечности четыреста лет? Ничего! А для меня это было бы праздником. Я мог бы дышать одним воздухом с Монтенем! Читать вместе с ним его песнь любви к Ла Боэси! Смотреть, как он пишет, и читать высказывания старинных авторов, которых он так беспечно цитирует в своих «Опытах»! Да! Я говорю совершенно противоположное тому, что говорил вам сегодня ночью! Я ненавижу цитаты… и люблю их. Как понять это противоречие? Просто нужно смотреть, кто именно их использует. Одни высказывания становятся необыкновенно привлекательными у одних, и те же самые высказывания — отвратительными у других. То же касается и текстов. К примеру, Карл постоянно прикрывается мифами. Но как он их использует? В каких целях? Мифы не могут служить подпоркой прекрасным цитатам!»

— Мне это нравится! — говорит Поэт-Криминолог. — Очень нравится!

— Подождите! Здесь начинается очень странная исповедь. Я хотел рассказать вам о ней позже, когда лучше изучу рукописи Юлия, так как обнаружил то, что уже более полувека мучило этих двух стариков. Между Карлом и Юлием произошло что-то очень серьезное. И если в дальнейшем мои подозрения подтвердятся, то у нас появится очень веская причина, объясняющая драму «Урана».

— Перестаньте дразнить мое любопытство! — восклицает Поэт-Криминолог.

— Поверьте, что я заинтригован не меньше вас, — говорит Литературовед, устремив взгляд на неподвижную морскую гладь. — Как и в прошлый раз, Юлий заказал жаркое из рыбы и блины — ужасно жирные, какие делают в таких испанских cantina и которые я ненавижу. «Хватит литературных мифов! — бросил Юлий. — Нет ничего более познавательного, чем мифы, скрепляющие семейные узы. Семейные истории не представляют никакого интереса, если в их основе не лежат мифы. Когда мы — Карл, я и наш младший брат Арно — были подростками… — Он надолго замолчал, потом спросил: — «Карл рассказывал вам об Арно? Конечно же нет! Даже я сейчас не буду вдаваться в подробности его смерти. Кто может знать, что произошло? В любом случае нас было трое: Карл, я и Арно. Запомните: из нас троих именно Арно должен был написать то, что ни Карл, ни я никогда не смогли бы сочинить. И если Арно продолжает жить, то это в сочинениях Розы и Курта! Да, именно их сочинения проникнуты этой юностью, этой изящной бесполезностью, этим чистым удовольствием — писать!» Затем он начал вспоминать свое детство, от которого так и не смог «излечиться». «Я болен своим детством. Мое детство — тяжелейшая болезнь, от которой я никогда не вылечусь. Арно умер подростком. А вот Карл убил свое детство в самом себе. Он положил на это всю жизнь. Я же стал неизлечимым инвалидом. Подростками мы все втроем увлекались мифами и были в них очень подкованы. Мы наблюдали за различными группами людей и, не без иронии, переносили их в различные мифы. И это действовало божественно! Из нас троих Карл быстро пошел в гору, обо мне не будем говорить, а вот Арно, к несчастью… или, может, к счастью, не дожил до своего семнадцатилетия, когда человек еще верит в чувства. Арно был Арно, а мы с Карлом были влюблены в него. Представляете, какие прозвища мы себе дали: Минос, Радаманф и Сарпедон! Нас зачали Европа и Зевс. Бедная, брошенная Зевсом Европа, которой удалось женить на себе Астерия! Ну как, вы заинтригованы, молодой ученый? — внезапно спросил Юлий, наполняя мой бокал сладким черно-красным вином, которое делают в деревнях в окрестностях Гранады. И, насмехаясь надо мной, продолжил: — Не упускайте ничего из того, что я вам говорю. Всё хорошенько записывайте. Пейте и слушайте, мы работаем над вашей книгой, и поскольку я принимаю в этом участие, мы ее обогатим! Итак, знайте, что семейство Найев пишет под диктовку призрака — призрака Арно, склонившегося над плечом каждого члена нашей литературной семьи. Несмотря на то что Арно умер пятьдесят лет назад, его сердце бьется в каждом из нас. Когда вы встретите Курта и Розу, то увидите, что они вдвоем образуют, придают форму призраку нашего младшего брата, которого мы убили. Да-да, все верно: убили, Карл… и я».

— Постойте, постойте! — восклицает Поэт-Криминолог. — Что он хотел сказать этим «Карл и я»?

— Просмотрев незаконченные рукописи Карла и Юлия, я подумал об одной вещи, о которой сейчас не хочу говорить. В своей книге я упоминал о ранней смерти их младшего брата. И я изобразил Карла и Юлия слишком сентиментальными, так как каждый из них посвятил одно из своих произведений Арно. Я даже подчеркнул, что, продолжая писать после его смерти, они испытывали одновременно стыд и гордость, и я действительно верил, что это оправдывало страшное признание Юлия «мы его убили».

— А теперь вы считаете, что между этим таинственным событием пятидесятилетней давности и загадкой «Урана» есть связь? Да, но от чего умер молодой Арно?

— Насколько я знаю, никто никогда не мог с уверенностью этого сказать.

— Боже! Еще одна загадка! Вы шутите?

— Это на самом деле могло бы походить на шутку, если бы все факты не были доказаны. Я смог это проверить, когда собирал солидные аргументы, на которых рассчитывал построить свое исследование. В то время смерть Арно породила множество слухов. Два брата из добропорядочной провинциальной семьи задержаны полицией. Их долго допрашивают и с сожалением отпускают. Что же произошло на самом деле? Никто так и не смог дать исчерпывающий ответ. Как погиб Арно? Однажды утром его нашли мертвым рядом с двумя братьями. Утверждали, что все трое хотели покончить жизнь самоубийством, но только самому младшему удалось это сделать. Говорили также, что два старших брата помогли младшему умереть. Изучив практически все газеты того времени, рассказывающие об этом ужасном событии, я отказался сформировать собственное мнение. Я также не смог ничего вытянуть ни от Карла, ни от Юлия, ни от Курта, ни от Розы и Франца, с которым провел несколько дней в Гамбурге. Один Густав Зорн похвалялся, что многое знает об этом «преступлении», этом «убийстве», этой «ужасной смертельной игре», этом «жалком результате пари, которое могли придумать лишь безответственные молодые люди из добропорядочной семьи». Но все это попахивало сплетнями, от которых страдали даже Роза и Курт. Смерть их дяди должна была оставаться под покровом мрака. Это был семейный секрет. Он действительно брал начало в мифах, как сказал Юлий в Гранаде. И именно эти намеки на миф проливают свет на загадку «Урана» и делают ее очень захватывающей.

— То, что говорил Юлий о семье, можно отнести и ко всей криминологии. Самые изощренные преступления — от каннибализма до выплескивания наружу самых потаенных запретов — зарождаются в лоне семьи. Именно в семьях происходит по тысяче убийств в год и насилий, а каждый ребенок может стать жертвой тайных преследований, в основе которых — постель и порок.

— Мне кажется, я проник в тайну, сравнивая рукописи братьев. Многочисленные намеки, особенно в сочинениях Юлия, натолкнули меня на мысль, которая, когда я писал книгу, даже на мгновение не могла прийти мне в голову.

— Так что же произошло?

— Как я уже говорил, Арно нашли на кровати, в комнате, смежной с комнатой его братьев. Его сердце не билось, и вскрытие показало, что смерть наступила приблизительно в полночь. Некоторые детали привлекли внимание следователей. Сапоги Арно были выпачканы в грязи. С другой стороны, его накидка — как и все денди того времени, братья носили так называемые кучерские накидки — тоже была выпачкана грязью, кроме того, слева, с изнанки, она была порвана. Руки, особенно ногти, тоже были в той же грязи. Было очевидно, что трагедия произошла вне этой комнаты. Юноша умер снаружи, и кто-то дотащил его до постели. Но кто? Понятное дело, два старших брата. Но их обнаружили почти без чувств, так как они приняли очень большую дозу сильнодействующих снотворных. Их сапоги были в той же грязи, что и сапоги Арно.

— И что дальше?

— А ничего!

— Перестаньте меня разыгрывать! Как это, ничего?

— Повторяю: ничего! Хотя после того как дело закрыли, слуги нашли в глубине парка ржавую шпагу, на которой остались следы той же грязи, что и на сапогах трех братьев. Однако следствие отказалось принимать во внимание этот неудобный предмет, и дело зашло в полный тупик.

— А что вы думаете по этому поводу? Вы считаете, что находитесь на пути к разгадке?

— Почти. Я случайно нашел в незаконченных рукописях Карла и Юлия намеки на то, что они собираются написать произведения на одну и ту же тему.

— То есть один и тот же…

— Да, один и тот же рассказ.

— И вы думаете, что в этом рассказе…

— Да, я почти уверен, что нашел ключ к разгадке.

— Подумать только! Но что же это за рассказ?

— Речь идет о необычном пари. Один из подростков бахвалится, что воткнет свою шпагу в могилу погребенного в этот день друга. Веселая компания провожает его до ворот кладбища. Естественно, что всё происходит в полночь. Подросток блуждает между могилами, а вся остальная компания ожидает его со все возрастающим нетерпением. Наконец, когда уже начинает светать, а он не возвращается, они тоже заходят на кладбище и обнаруживают его мертвым, стоящим на коленях на еще свежей могиле.

— Мертвым? Как это мертвым?

— Мертвым от страха. Совершенно случайно он воткнул шпагу в край своей накидки, а когда захотел подняться, то почувствовал, что его кто-то держит. И он тут же умер от страха.

— И вы думаете, что оба старика собирались в своих рассказах описать смерть Арно?

— На это указывают и другие признаки. Но то, как они подошли к этой теме, очень интересно, если, конечно, моя интуиция меня не обманывает. Юлий описывает события еще более скупо, чем я вам рассказал. Грязь, пальто, а не накидка, шпага, взятая из коллекции оружия и ради смеха воткнутая в могилу погребенного в тот день друга. Страх. Эмболия… Карл же описывает все это совсем в другом тоне. Вот два подростка. Конечно же, они дерутся на дуэли. Один убит. Его хоронят. В ночь после похорон «убийца, опьяненный гордостью», заключает пари, что воткнет шпагу побежденного в еще свежую могилу. Вызывающий жест в виде дани уважения, на манер Дон-Жуана. И, как Дон-Жуан, он умирает, вопя от страха, думая, что его тащит под землю рука мертвеца. Оцените всю разницу между двумя братьями.

— Это был бы прекрасный конец для «Дуэли» Конрада[3]. Но какое значение имеет сегодня дуэль? Жаль, что старики писатели не закончили свои рассказы.

— Что касается Карла, то тут все понятно. А вот с Юлием совсем по-другому. Что он сделал из этой вечной драмы? Юлий уничтожал истории. Его письмо было кислотой, разъедающей истории, и он приглашал вас принять участие в этой жестокой игре по разрушению. Он действовал на виду, перед свидетелями, ему удавалось превратить письмо в искусство фокусника и довести его до такой степени, что вы заражались его безумством. Почти как у Борхеса, когда многочисленные планы один за другим раскрываются на глазах читателя и история распадается на столько граней, сколько может вместить человеческий ум. В этом был весь Юлий! А вот у Карла, хоть он и отчаянно ссылался на мифы, истории оставались лишь вечными историями, написанными и переписанными тысячью мелких сочинителей историй. Правда, в его произведениях все время чувствуются угрызения совести, которые пожирали его до последнего вздоха… если следы на «Уране» означают то, что я предполагаю. Признание Юлия по поводу мифологических имен, заимствованных тремя братьями, показывает, как им хотелось восстать против семейной лжи. На следующий день мне удалось в отсутствие Карла продолжить начатый разговор с Юлием, и он признался: «Мы с братом не разговариваем еще и потому, что смерть Арно оставила огромную пустоту в наших душах. Мы прозвали его Сарпедоном — гигантом, изгнанным с Крита, блуждавшим по морям и доплывшим до Кари, где царил Анакт, сын Урана. Сарпедон-Арно таинственно погибает! С тех пор я не живу. И Карл не живет тоже. С тех пор я жду. Чего? Ничего! Карл тоже ждет. Я знаю, чего ждет Карл, и боюсь этого. Я знаю, чего жду я, но не боюсь этого. После смерти Арно мы с Карлом стали самоубийцами. Однако нас возвратили к жизни. С тех пор мы медленно умираем, и это длится уже пятьдесят лет. Карл стал «великим» Карлом Найем, а я? Карл продолжает жить, убеждая себя, что он есть Арно. Вы удивлены, юный исследователь? И однако, так оно и есть! Это не Карл Най пишет произведения Карла Найя, это Арно диктует Карлу произведения Арно-Карла Найя. Вот во что верит мой брат. «В тот день, когда призрак Арно сочтет, что его произведение закончено, — признался мне Карл, когда мы плыли на «Уране», — в этот день я переверну песочные часы и мы все полетим в тартарары, туда, где он нас ждет. Это предрешено: не только мы с тобой должны будем умереть в одно и то же время, но и все Найи, как мне предсказывали, должны исчезнуть таким же таинственным образом, как исчез Арно». Вот в каком бреду живет Карл», — заключил Юлий.

— Смотрите, смотрите! — восклицает Поэт-Криминолог, показывая на парусник, скользящий за фарватером. — Это Следователь и его драгоценная жена. Вот почему он так спешно покинул нас. Она ждала его на свидание. С какой грустью и завистью я смотрю на этот белый парусник, направляющийся в открытое море. Почти каждый день, наслаждаясь нежностью осени, они в некотором роде покидают Землю, оставляя всех других людей заниматься своими делами… Однако вы понимаете, что сейчас мне сказали? Все семейство Найев должно исчезнуть! Тогда всё указывает на старика Найя!

— Постойте, постойте! Всё указывает на него и всё его оправдывает. Сколько еще таких же весомых аргументов совершенно неожиданно могут вызвать наши подозрения! Поэтому сейчас самое время вернуться к рукописям.

— Мне, кстати, тоже пора с вами расстаться, — говорит Поэт-Криминолог. — Что я делаю с большим сожалением. На некоторое время я должен забыть о нашем расследовании, проститься со своим хорошим настроением и спуститься во влажный и душный подвал своей настоящей жизни. Вечером мы можем встретиться в бюро моего друга Следователя, или же вы предпочитаете, чтобы я заехал за вами и мы втроем поужинали в Морском клубе?

9

На исходе дня Следователь приходит к Литературоведу в отель.

— Я пока один, мой друг Криминолог присоединится к нам позже в Морском клубе. Кажется, он слишком внезапно с вами расстался, но вы его извините, когда узнаете причину. Этот человек уже несколько лет переживает жуткую драму. Вообще-то, правильнее сказать, они с женой переживают жуткую драму. Их ребенок болен миопатией. Вначале ничто не предвещало подобного несчастья. Ребенок был очарователен, хотя что-то было не так! Но что? Ни мой друг, ни его жена не могли этого сказать. Просто что-то было не так. Ребенок ползал, но не поднимался. Если он лежал на спине, то не мог перевернуться на живот, а если лежал на животе, то не мог перевернуться на спину. «Ваш ребенок, — сказали им педиатры, — никогда не будет ходить, говорить и долго не проживет. Он будет узнавать вас, но никогда не поймет, где он и с кем он. Вы должны отдать его в специализированное учреждение, пока еще не привязались к нему и он не привязался к вам, как маленький зверек». — «Я оставлю его», — сказала жена моего друга и сделала это. Вначале ребенок выглядел довольно приятным и нормальным, учитывая его безнадежное положение. Он не говорил, не вставал, ползал все с большим трудом, пищал или хныкал. Они дали ему очень милое имя, на которое он периодически откликался. И действительно, как предсказывали врачи, они к нему страшно привязались — так привязываются к тем, кто целиком и полностью зависит от вас. Скажу даже больше: слабость вынудила их открыть в себе какую-то примитивную животную силу. Очаг стал действительно очагом, а крыша — своего рода защитным покрытием, что очень печально. Счастье еще, что мой друг завален работой, и это позволяет ему без лишних угрызений совести удирать за крепостную стену, которую они с женой возвели вокруг себя и своего ребенка — инвалида, разрушающего их жизнь. Понимаете? А иначе как ему вырваться из цепких объятий этой болезненной нежности, из мира, где существует лишь постоянно жалобно хнычущий ребенок, похожий на беспокойно мычащего теленка, только что оторванного от груди своей матери. Кстати, и сам ребенок стал постепенно походить на мирного и растерянного теленка, а его молочного цвета кожа кажется немного влажной и пахнет молодым зверьком, которого без конца облизывает мать. И действительно, мать все время его ласкает, подбадривает, держит возле себя так, словно он никогда не покидал ее плоть, словно ее предназначение — носить его в себе, чтобы никогда не превратиться в женщину, свободную от груза, женщину беззаботную и независимую, которую когда-то любил мой друг. С годами ее лицо приобрело блаженное выражение, а когда смотришь ей в глаза, то видишь такую печаль, что всё внутри переворачивается. Признаюсь вам еще в одной вещи. Я не люблю говорить о своих личных делах, но эта драма спровоцировала другую, которую можно классифицировать как симметрично противоположную. Я говорил вам, что на приеме, устроенном Карлом Найем в Морском клубе по случаю спуска на воду последнего «Урана», я находился там со своей молодой женой?.. Мы с ней сейчас расстались, хотя и не по-настоящему. Я всегда был безумно влюблен в нее. Я говорю «всегда», так как влюблен в нее с детства. И, поверьте, она тоже всегда была влюблена в меня. Мы с Поэтом-Криминологом — неразлучные друзья с юности. Смешав любовь и дружбу, мы решили назначить наши свадьбы на один день. Это решение привело в восторг наших женщин и показалось забавным еще и потому, что мы с Криминологом практически не расставались, помогая друг другу в раскрытии преступлений или причин необъяснимых кораблекрушений. И вдруг катастрофа! Не сразу, нет! Через какое-то время. У прекраснейшего ребенка наших друзей, счастливыми крестными которого мы собирались стать, обнаруживают миопатию. Последствия этого ужасного открытия стали симметрично разрушительными. И его жертвами оказались не только наши друзья — моя жена неожиданно объявила, что не сможет больше нормально жить со мной. Однажды утром она сказала: «Я люблю тебя, ты даже не представляешь, как я люблю тебя, мой дорогой, но я не смогу больше нормально жить с тобой». Вот что она сказала, узнав о диагнозе, приговорившем ребенка наших лучших друзей… приговорившем наших лучших друзей. И, вы не поверите, она немедленно собрала свои вещи и переехала в отель. «Я хочу любить тебя вечно, — говорит она, — я хочу, чтобы мы любили друг друга, но чтобы ничто нас к этому не обязывало или подталкивало». И сейчас я более, чем когда-либо, влюблен в свою жену, ставшую для меня больше чем жена. Стоит ей подать знак — и я тут как тут. Стоит мне захотеть увидеть ее — и я бегу. Вы улыбаетесь? Улыбайтесь! В определенном возрасте любовь выглядит смешной. Во всяком случае, такая любовь. Однако забудьте все, что я вам рассказал.

Следователь осторожно передвигается по комнате, заваленной рукописями.

— Кажется, вы заметно продвинулись в ваших раскопках. Мой друг Криминолог сказал, что вы гуляли по берегу моря и он с большим интересом слушал ваши рассказы: «Конечно, подозрения падают на Карла Найя, но мне кажется, что нам нужно заняться слишком светлой личностью Юлия». Он рассказал мне, как была обставлена — «уж слишком поэтично!» — смерть их младшего брата.

— Но я повторяю: это не точно! — возражает Литературовед.

— Вот именно, это не точно, а потому вполне могло быть!

— С тех пор как я расстался с вашим другом, я уже сто раз изменил мнение. Возвратившись в этот номер, превратившийся, если можно так выразиться, в гробницу творений семейства Найев, я пролистал еще три рукописи, каждый раз натыкаясь на новую грань алмаза, образованного всеми этими неожиданными смертями. Вот дневник Лоты Най. Вот несколько волнующих поэм Курта о «желании быть осужденным».

— Не понимаю. Как это — «быть осужденным»?

— Очень интересные стихи, где Курт говорит, что человечество предпочитает быть осужденным и гореть на вечном огне, чем раствориться в небытии.

— Ну и какая здесь связь? — начинает нервничать Следователь.

— Это желание быть осужденным, вернее, приговоренным, выраженное в стихах, показывает, насколько сильно он был ожесточен, а значит, мог создать такую ситуацию, когда человек решается на самое страшное.

— Сожалею, — говорит Следователь, — но я не вижу здесь никакого мотива или обещания отправить всю семью вместе с собой на морское дно.

— Подождите, это еще не всё! Посмотрите эти стихи, обласкайте их взгладом!

— Ну и что? Ничего не вижу, — все больше нервничает Следователь.

— Вам ничего не бросается в глаза?

— Нет, ничего.

— Да это же акростих! Читайте!

— Вот это да! ВСЕ УТОНУЛИ! У меня даже мурашки по коже пробежали, — восклицает Следователь. — Но теперь мы знаем имя виновного!

— Лично я в это не верю. Я нашел и другие акростихи у Курта. Но пока предпочитаю ими не заниматься. Вначале мне нужно сравнить их с текстами Юлия, зашифрованными с помощью зеркала, на манер Леонардо да Винчи. Я расшифровал несколько страниц — это довольно трудное упражнение. Но эти странности показывают, что Юлий был совсем не тот человек, каким хотел казаться. Эти зашифрованные тексты — самое жуткое, самое дьявольское, что мне приходилось читать о ревности. Судя по ним, Юлия снедала зависть. И так было с самого детства. Эти зашифрованные слова ужасны! И почти непереводимы на «нормальную» каллиграфию. Юлий! Такой интересный человек, которым я так восхищался в Гранаде! Кажется, он был равнодушен ко всему, что не имело отношения к его мизантропии! Но это вовсе не доказывает, что он был ангелом-мстителем. Возможно, он и хотел, чтобы вся семья отправилась на тот свет, поскольку этому старому холостяку не было чего терять и он не был привязан ни к чему и ни к кому. Однако некоторые высказывания Карла на его счет не дают мне покоя и сегодня. Он говорил об этом, когда мы прогуливались в цветущих садах Генералифе и во Дворе львов. «Я знаю, что ночью вы были в цыганском квартале, где Юлий, напиваясь, прожигает свою жизнь. Не бойтесь, — сказал он, когда мы сидели на краю бассейна во Дворе львов, — и не смущайтесь, я не завидую Юлию. А вот Юлий, напротив, завидует мне». В тот момент из-за его настойчивости я как раз думал обратное. Кому обычно завидует бессмертный человек? Тому, кто имеет то, чего нет у него, и тому, у кого нет того, что есть у него. Юлий подкупил меня своим поведением, и я поверил, что он действительно ничего не желает в этой жизни, что он равнодушен, как Диоген, поскольку потерял то, что называют сдержанностью, — то есть всякий стыд. Казалось, он выше стыда. Нечего скрывать, нечего желать… «кроме смерти», которую он считал высшей точкой покоя. Покой! Разве в то время я мог подозревать, какой смысл он вкладывал в это слово? Эти небольшие отрывки, которые мне удалось расшифровать, ясно показывают, что означает «покой», к которому он так стремился.

10

Немного позднее к ним наконец присоединяется Поэт-Криминолог и Следователь рассказывает ему о странных открытиях, сделанных Литературоведом, после чего вся троица отправляется ужинать в Морской клуб.

— И что же всё это нам дает? — спрашивает Поэт-Криминолог после того, как все заказали обильный ужин из даров моря.

— Вы собираетесь работать за едой? — удивляется Литературовед.

— А почему бы и нет? Речь же идет не об историях, каких полно в книгах Карла Найя и от которых я засыпаю, а о настоящем расследовании его тайной жизни и жизни членов его семьи. То, что все видели, — это одно, а то, как они жили на самом деле, — это другое. Жизнь любого «великого человека» независимо от того, на самом ли деле он великий или его таковым считают, наполнена страхом. В человеческом обществе царит обычный биологический порядок: женитьба, рождение детей, возможность властвовать над как можно большим количеством других людей. Однако у некоторых индивидов, как опухоль, разрастаются тщеславие, гордость, постоянно неудовлетворенные желания, что выделяет их из общей массы. Эти индивиды пользуются теми же, обычными средствами, методами, что и другие люди, но никто не знает, как им удается становиться незаурядными личностями. Одни, уловив дух времени, проявляют себя великолепными стратегами и быстро приобретают славу «великих». Другие, как Юлий, возводят эшафот под свою жизнь… или, скорее, делают из своей жизни эшафот.

— Совершенно верно! — восклицает Литературовед. — Всю свою жизнь Юлий подставлял шею под лезвие гильотины, и оно то и дело опускалось на нее. Из этих повторяющихся неудач и ранений он умудрился извлечь таинственный яд — ужасный и в то же время прекрасный нектар. Да, проза Юлия прекрасна, красива, как «красивы», по вашим словам, бывают некоторые преступления. Она великолепна еще и потому, что является выдумкой чистейшей воды, словно загадочный кусок будущего слишком рано попал в настоящее. Насколько меня никогда не привлекал путь, которым шел Карл, настолько меня завораживал «антипуть», который выбрал Юлий. Точно так же меня завораживают «антипути» Розы, Курта и Франца, особенно когда понимаешь, какие тонкие нити связывают их с настоящим «величием» Юлия.

— Давайте перейдем к делу! — просит Следователь. — Нас интересует не эстетическая траектория их творений, а связь между произведениями и загадкой «Урана».

— Послушайте, — говорит Криминолог, — но если есть загадка, то она должна выглядеть как постскриптум в конце их произведений и жизней. И я благодарю Бога, что наш друг Литературовед среди рукописей Юлия нашел зашифрованные тексты, подтверждающие его тайную болезнь — зависть. Теперь нужно узнать, чему завидовал Юлий. Может, успехам Карла?

— Только не им, — возражает Литературовед.

— Тогда любовному или семейному счастью Карла?

— Тоже нет.

— Огромным гонорарам?

— Тем более нет! Юлию нужно было почти ничего или крайне мало.

— Тогда чему? Может, он завидовал зависти, которую вызывал у Карла? Завидовал, что не испытывает зависти?

— Вы просто неистощимы на парадоксы! — восклицает Следователь.

— Вовсе нет, — отрицает Поэт-Криминолог. — Люди всегда завидуют другим, — и, обращаясь к Литературоведу, добавляет: — Вспомните новеллу Генри Джеймса[4] «Зверь в джунглях». В чем заключался секрет «зверя»? Конечно же, в Зависти, но не в обычной, на первый взгляд, зависти. Всю свою жизнь зверь провел в джунглях, думая, что живет, чувствует, не подозревая о своем безразличии до тех пор, пока его женщина, подруга, сообщница внезапно не умерла.

— Согласен, — говорит Литературовед, — более красивой метафоры не существует.

— И вот этот «зверь», являющийся человеком, не способный ни любить, ни отвечать на любовь, стоит перед могилой своей подруги в полнейшей растерянности и не понимает, чего ему не хватает. Не кого-то, а чего-то. Он не в состоянии понять, что его внимательная подруга была настолько деликатна, что он никогда не догадывался о ее любви к нему. И вдруг он замечает на соседней могиле…

— Плачущего незнакомца?

— Да! И «зверь» внезапно понимает, что завидует неприкрытой печали незнакомца. Завидует его рыданиям! Зависть и ревность часто путают. Можно не ревновать, а завидовать сильному чувству — признаку полноценной жизни. Как вы считаете, завидовал ли Карл в глубине души неудачам Юлия? Хотел ли он оказаться на его месте и испытать то, что чувствовал Юлий в глубочайшем одиночестве, о котором все говорили с уважением и неловкостью? Для Карла Юлий был «зверем». Или, наоборот, для Юлия Карл был «зверем»? И что все-таки в жизни Карла вызывало зависть Юлия, как он признался в этом в своих зашифрованных бумагах?

— В Гранаде Юлий однажды удивил меня странным признанием по поводу не своих литературных неудач, — наоборот, он не считал себя неудачником в литературе и в глубине души был уверен в высоком качестве своих произведений, — а неудачной жизни. «Я не хочу прийти к какому-то концу, — заявил он. — Я не хочу достичь какой-то цели, я не хочу целей. Для меня достижение цели равносильно смерти. Я хочу жить и испытывать неудачи. Неудачи необходимы мне даже больше, чем это вино». Поскольку я невольно улыбнулся, он продолжил: «Это не поза. Неудачи необходимы мне больше, чем воздух. Я не хочу, чтобы меня восхваляли или не восхваляли. Я хочу быть ничем! Не хочу быть заключенным в какую-то форму».

— Если присовокупить к его зашифрованным сочинениям еще и эти ужасные слова, то мы могли бы с полным основанием обвинить его в том, что он спровоцировал трагедию на «Уране».

— Не уверен… — продолжает Литературовед. — Он сказал еще: «Я не хочу иметь какой-то статус в обществе. Я чувствую постоянную ностальгию по своему детству. Я хочу остаться подростком».

— Убрать лестницу… Разве это нельзя назвать «шуткой» подростка? Юлию нравится нагонять страх. Он убирает лестницу и смеется, глядя на родственников, барахтающихся в воде и не воспринимающих всерьез «веселую шутку» своего дядюшки. Он и сам не воспринимает ее всерьез. Но в какой-то момент, увидев, как задыхается его брат и, постепенно теряя последние силы, приходит в ужас, как поддерживают его на воде другие, он ощущает такую радость, такое умиротворение, что ему хочется, чтобы муки Карла продолжались бесконечно. Однако остальные тоже выдыхаются, к тому же старый Карл ужасно тяжелый…

— И вы думаете, что, увидев, как его брат…

— Да, увидев, как «великий Карл» теряет последние силы, захлебывается, задыхается, Юлий не может удержаться от того, чтобы не совершить непоправимое.

— А затем он что, бросается к остальным в воду?

— Да, причем с радостью! С радостью подростка. И со смехом.

— Значит, это он перевернул песочные часы?

— Это было бы заманчиво… — внезапно Поэт-Криминолог становится серьезным и говорит словно сам с собой: — Как было бы заманчиво перевернуть раз и навсегда песочные часы.

— Но только песок от этого не меняется.

— Вы правы, — продолжает Поэт-Криминолог, и его лицо становится все более напряженным. — Но как быть с иллюзией? Иллюзией освобождения. Иллюзией, которой удовольствовался виновник гибели «Урана», чтобы оправдать свой поступок. Что это значит — совершить поступок? Это последовательность длинного, чрезвычайно длинного тайного пути. То же самое в криминологии. Преступление — это конечное звено цепочки, состоящей из невыносимых страданий, единственный выход из которых — покой, о котором говорил Юлий. Я встречал преступников, очень крупных авторитетов, приговоренных к смерти, которые в один голос заявляли, что преступление останавливало их страдание и они испытывали огромное облегчение, словно у них лопались все нервы. Если бы вы спросили у них, что это было за страдание, то услышали бы в ответ: просто Страдание. То есть раньше они страдали, а теперь не страдают! Они уже и раньше жили как мертвые. И преступление для них — это всего лишь возврат на дорогу, ведущую к их собственной смерти.

— Убить себя — это еще куда ни шло, но совершить самоубийство, пригласив окружающих последовать вашему примеру, — это самый ужасный пример трусости, — говорит Следователь, не сводя настойчивого взгляда с Поэта-Криминолога. — Нет, не существует «красивых» преступлений, точно так же как нет оправдания самоубийцам, если только их к этому поступку не толкает физическое страдание!

— Аполлинер говорил почти то же самое, — подает голос Литературовед.

— Помните его знаменитую фразу? — восклицает Поэт-Криминолог. — «Избавьте меня от физических страданий, а с моральными я разберусь сам».

— Вот именно!

— И он умер от трепанации черепа.

— Давайте вернемся к делу, — нервничает Следователь.

— Вы правы, — со смехом отвечает Поэт-Криминолог. — Итак, мы остановились на том, что наш Литературовед днем прогуливался с Карлом, а ночи проводил в пивной с Юлием. И, рассказывая об одном, он, в результате, обрисовывал нам другого. Их сочинения — это как эхо, улавливаемое летучими мышами. Они не просто дополняют друг друга — мы находим в них то, что раньше было от всех скрыто. Так при раскопках в Помпее находили слепки от тел людей, которых извержение вулкана застигло во время сна. Задохнувшиеся от испарений, засыпанные раскаленным пеплом, они, медленно разлагаясь, пролежали нетронутыми две тысячи лет. За это время пепел под действием дождей превратился в цемент, такой же твердый, как и базальт. И вот каким-то археологам, не лишенным художественного мышления, пришла в голову замечательная идея залить гипс в эти слепки, чтобы получить отпечатки погибших во сне. Невыносимая по своей жестокости картина.

— Понимаю, к чему вы клоните, — говорит Литературовед. — Вы говорите об иносказаниях, да? Думая при этом о Рильке и женщине, о которой он пишет?

— Вот именно! И о том, что его почитатели, не имея возможности назвать ее прямо, оставляли лишь многоточие…

— Помните известную фразу Витгенштейна[5]: «То, что нельзя сказать…»? Слова необходимы человеку для того, чтобы высказываться и таким образом выражать невыразимое. А эта фраза Витгенштейна, цитируемая по поводу и без, могла бы, наоборот, означать, что невозможность высказаться приводит к иносказаниям, завуалированный смысл которых становится ясным лишь по прошествии времени.

— «Не забывайте, — говорил мне Юлий, — что Карл без Юлия — ничто и что без Карла Юлий не был бы Юлием. Своим существованием мой брат вызывает у меня желание перестать существовать. Там, где его считают писателем, я не считаюсь писателем. Если он решает создать, как говорят, семейный очаг, я остаюсь один и без семейного очага. Он женится. Я — нет. И представьте себе, что, не любя ту, которую звали Бель, но закрепив этот семейный союз без любви тремя детьми, Карл завел Юлия в окончательный и бесповоротный любовный тупик, так как Юлий всю жизнь мечтал только о Бель». Вот в чем признался мне Юлий в cantina. А днем Карл, говоря о Юлии, пытался выведать, что сказал тот ночью. Представляете, как ликовал литературовед во мне, слушая уклончивые ответы двух старых братьев! Прошлой ночью в неоконченной рукописи Карла я нашел странные фразы: Нигилистический восторг Тристана. Состояние нирваны. Смертельное восхищение романтизмом. Какой мощью нужно обладать, чтобы противостоять темным колдовским силам? Является ли любовь волшебным лекарством, способным обратить во благо жизни всё двусмысленное и разрушительное? Но как тяжело изучить язык любви! Какую стыдливость нужно преодолеть, сколько проявить угодливости! Это основные высказывания, а их там — пруд пруди. А в конце одной страницы я прочитал наспех набросанные слова: Я не жил. Я писал. Я не сделал ничего, что потом не описал бы. Фатальная абсурдность! Может, мне удастся хотя бы моя смерть? Затем он зачеркнул несколько слов — конечно же, главных! — и дальше написал: Смерть — это загадка, которую мы должны сделать еще более… тут слово таинственной вычеркнуто и заменено на проблематичной. Есть еще одна вещь, о которой я вам пока не хотел говорить, — признается Литературовед, закуривая сигарету: — У меня возникло одно подозрение, которое очень быстро превратилось в уверенность: незаконченная рукопись Карла написана не только его рукой.

— Как это?! — подскакивают от неожиданности Следователь и Поэт-Криминолог.

— Вначале вы не понимаете, что не дает вам покоя при чтении. Но понемногу становится очевидным, что чья-то другая рука сделала вставки, замечания, зачастую язвительные, но тем не менее умные и ясные. Неужели Карл изменял почерк, редактируя свои записи, подумал я. Потом, открыв наугад дневник Лоты Най, я узнал его.

— Вы считаете, что Карл давал ей читать то, что пишет, а она делала свои комментарии? — спрашивает Поэт-Криминолог. — Это довольно часто встречается, вспомните Набокова.

— Да, но Набоков таким образом хотел покрасоваться, а я не думаю, что Карл Най красовался перед своей молодой женой.

— Тогда что?

— Мне кажется, таким способом, на полях страниц, она говорила ему то, что хотела сказать в реальной жизни, где он отказывался ее слушать. Но еще больше меня поразило то, что дневник самой Лоты испещрен небольшими рисунками и странными знаками, сделанными, несомненно, рукой Карла. Это говорит о том, что между ними шел бурный диалог. Он марал ее дневник ужасными рисунками, а она отвечала ему язвительными замечаниями на полях рукописи. Ночью, я думаю, он снова рисовал в ее дневнике какую-нибудь гадость, которой его научил, насколько мне известно, бенгальский колдун, с которым он консультировался в Нью-Йорке, а она своим решительным и четким почерком наносила ему очередной укус… и он…

— Постойте, — прерывает его Следователь, — неужели старик Най пытался заколдовать свою жену?

— Думаю, это так.

— А может, старик Най просто делал эти граффити ради забавы, как Набоков, рисовавший на обоях в своих апартаментах в швейцарском отеле, где он проводил последние годы жизни со своей женой? — рассуждает Поэт-Криминолог. — Подобная мания присуща почти всем преступникам. Они оставляют свою подпись. Естественно, в письменном виде. Кстати, вспомните Хамберта Хамберта, преступника, который любил писать и который утопил свою жену во время прогулки на лодке.

— А не вернуться ли нам в Гранаду? — восклицает Следователь. — Вы сказали, что оба брата сделали вам очень важные признания?

— Да, поскольку в то время я был молодым исследователем и все скрупулезно записывал, то каждый из них с радостным ликованием рассказывал мне о другом. Мои наивность и добрая воля вдохновляли их на продолжение глухой борьбы даже на страницах моей будущей книги. Однажды, когда мы находились в самой высокой части садов Генералифе, я обратил внимание Карла на то, что именно в этом месте Малколм Лаури[6] встретил свою будущую жену, ставшую впоследствии прототипом «трогательной и воинственной» Ивонны в одном из его романов. «Все женщины трогательны и воинственны, — ответил Карл с хмурым видом. — Лота — трогательна и воинственна, моя первая жена Бель была трогательна и воинственна, Роза тоже трогательна и воинственна, но это не мешает им умирать. Когда женщины трогательны и воинственны, но не имеют детей, как Лота, их смерть воспринимается как ужасное событие, но все же не настолько ужасное как тогда, когда у умершей женщины остаются трое детей. Мать не имеет права рано умирать! Такая мать, умирая, совершает самую большую подлость! Моя первая жена Бель была слишком слабой, чтобы жить, и слишком сильной, обременив меня тремя детьми. И что за жизнь! — воскликнул он, вырвав своей тростью несколько цветков. — Она вынашивает в своем крепком животе одного за другим троих детей и забывает, что мать не имеет права умирать, оставляя их на руках начинающего писателя. Как может быть природа настолько недальновидной, чтобы не забрать и троих детей! Как может быть природа настолько тупой, чтобы позволить умереть рожающей женщине! Я думал только о себе, и для меня смерть Бель была настоящим скандалом. Невыносимым скандалом. Пожалуйста, вот вам Франц, и она умирает! Не сразу, нет! Она умирает, не сводя глаз с ребенка, который ее убил! Возможно ли испытывать такую любовь к своему убийце? «Будь мужественной, — говорил я ей. — Превозмоги свою усталость. Ты не имеешь права оставлять меня одного с тремя детьми, которых ты мне дала. Мое дело — писать, а твое — растить детей. Ты должна жить! А я должен писать!..»

— А знаете, — прерывает его Поэт-Криминолог, — в этом крике Карла Найя не было фальши. Какой мужчина возьмет на себя ответственность за ребенка, данного ему женщиной? Разве он на самом деле его? Ребенок, рожденный женщиной, принадлежит женщине. Задача мужчины — поддерживать ее, помогать ей быть трогательной и мужественной… Но он не может брать на себя ответственность…

Поэт-Криминолог на мгновение замолкает, потом смущенно улыбается.

— Такой эгоизм писателя заставил меня вспомнить Достоевского, — продолжает Литературовед, — рожающего «Записки из подполья» в комнате, в которой умирала его жена. В письме к своему брату он писал: «Каждый день наступает момент, когда мы думаем, что она умрет. Ее страдания ужасны. Иногда мне кажется, что это плохо, но я пишу, и пишу с вдохновением. Не знаю, что из этого выйдет. И еще одна вещь: боюсь, что смерть моей жены не будет быстрой. МНЕ, КОНЕЧНО, ПРИДЕТСЯ ПРЕРВАТЬ РАБОТУ. Если бы не было этой остановки, я бы, без сомнения, закончил».

11

— Пока нам несут по третьей чашке кофе, — говорит Поэт-Криминолог, — я расскажу вам одну волнующую историю о писательском эгоизме. Один писатель, которого я немного знаю, так как читал его прозу и стихи, посвященные его жене, описывает в одном произведении реальное событие. Он описывает его то от первого, то от третьего лица, словно боль и ужас мешают ему смириться с действительностью. В общем, этот писатель уже более сорока лет влюблен в свою жену. Невероятно, но и она безумно влюблена в него. Такое сильное чувство встречается крайне редко, и оно проходит красной нитью через все его сочинения. Они страстно любят друг друга. И в этой страсти столько свежести и радости, что кажется, ничто и никогда не омрачало их дней и ночей, прожитых вместе. Но вот однажды писатель вставляет в свою автобиографию несколько отрывков, написанных его женой. Недавно мы говорили об иносказательности. Когда человек не может сказать то, что хотел бы, он прибегает к иносказательности — и именно это попытался он сделать. Будучи жертвой своей глубокой страсти, которая в буквальном смысле его парализовывала, он считал, что не смог литературными средствами показать настоящий портрет женщины, которую обожал всю жизнь. И поэтому он рискнул включить в свою книгу, в которой описывал их жизнь, тексты, принадлежавшие ей. Таким способом, казавшимся ему изящным и остроумным, он хотел еще больше привязать ее к себе и своим творениям, героиней и вдохновительницей которых она всегда была. К несчастью, в одном из текстов, написанных его женой, шла речь о воспоминаниях ее молодости. Она рассказывала об одном молодом музыканте, в которого была влюблена в юности, но очень быстро потеряла его из виду. Это произошло за несколько лет до встречи с писателем, с которым ее связала такая страсть, что они превратились в двух близнецов, одинаково думающих и чувствующих. Сила этой страсти была такой, что юношеская любовь стала для нее просто приятным и далеким воспоминанием. Но оказывается, что могут проходить долгие годы, а воспоминания сохранять свою силу и новизну. Время прошло, но пара не заметила этого. Может быть, здесь и кроется причина того, что этот неосторожный писатель решил издать автобиографический роман, включив в него светлые и чистые воспоминания своей жены. И тут Судьба решает зло подшутить над ними. Эта книга попадает в руки умирающего от страшной болезни мужчины. Он читает воспоминания жены писателя и узнает в них себя. Он вспоминает влюбленную в него когда-то девочку и чувствует такое потрясение, что ему кажется, будто это любовное послание специально дошло до него через столько лет, пока смерть не забрала его. Он незамедлительно пишет письмо этой женщине, сообщая о своем безнадежном состоянии и о том, что тоже никогда не забывал ее все эти годы. Эта новость сражает ее. И сражает писателя. Письмо отличается ужасающей откровенностью, где незнакомец, в прошлом молодой музыкант, описывает свою боль с невыносимой жестокостью. Вот приблизительное содержание этого короткого рассказа, который писатель не мог не написать. Но это еще не всё! Два очень ярких абзаца на одной из страниц заставили меня сильно задуматься. В какой-то момент писателю кажется, что его жене хочется сесть на поезд и поехать к этому умирающему незнакомцу, призыв которого, хоть и скрытый между строк, давит на них обоих тяжким грузом. Писатель прогуливается со своей женой и видит — более отчетливо, чем во сне, — как она уезжает, как он проводит без нее время, как страдает от ее отсутствия. Он видит ее рядом с умирающим, которого она совсем не узнает, но который, весь во власти далеких воспоминаний о молоденькой девушке, хочет обратить вспять ход времени, перевернуть песочные часы. Всё это проносится в воображении писателя, пока он прогуливается со своей беззаботной, веселой женой по набережной в одном итальянском городке. И его охватывает такая боль, что он еле сдерживается, чтобы не упасть и не потерять сознание. И именно эта боль воображения, а также признание в своем жутком эгоизме больше всего поразили меня в этом рассказе.

— Постойте! — прерывает его Следователь. — Так она поехала к умирающему или нет?

— Нет.

— Она осталась с писателем?

— Да. Спустя какое-то время новость о смерти этого ожившего призрака поставила точку в столь печальной и недолгой истории.

— Хотелось бы знать, вдохновили ли эти фантазии писателя на роман?

— Нет!

— Как?! Он ничего не написал?

— Только любопытную поэму о дружбе, любви и смерти. Она называется «Ревность музыки».

— Давайте вернемся к «Урану», — просит Следователь. — Вы говорили о Карле, о рождении его детей и о смерти его жены Бель. Кажется, мы окольными путями медленно, но верно приближаемся к разгадке.

— Все-таки странно, — размышляет Поэт-Криминолог, — что у каждого пассажира «Урана» были причины прыгнуть в воду. То есть, если дойти до абсурда, можно представить, что они все спонтанно прыгнули в воду.

— Вы хотите сказать, что это был коллективный прыжок, продиктованный нелепой логикой, вылившейся в одно-единственное, чуть ли не инстинктивное движение? — заметно раздраженный, спрашивает Следователь. — То есть, по-вашему, у таких совершенно разных людей проявился какой-то биологический инстинкт, как у насекомых?

— Или у американских леммингов. Замечено, что два раза в столетие у них происходят массовые самоубийства. Эти маленькие животные, обычно не покидающие родных мест, вдруг, охваченные неистовым возбуждением, все как один отправляются в дорогу к берегам Тихого океана, где высокие скалы, словно стена, отрезают путь назад. И они — миллионами! — бросаются в море, чтобы добровольно утонуть. Что за сигнал они получают? Что за биологический процесс толкает их на самоубийство? И почему сразу всех?

— Не надо впадать в крайности. Если мы начнем искать объяснение в необъяснимом, то нам следует прекратить расследование. Точно так же нам вряд ли стоит рассматривать многочисленные гипотезы, касающиеся логики сумасшедших и их игры ума. Вернемся-ка лучше в Гранаду, — предлагает Следователь, поворачиваясь к Литературоведу.

— С удовольствием. Так вот, мы прогуливались в садах Генералифе. «Я безумно люблю Двор львов, — сказал Карл. — Может быть, это не оригинально, но что касается меня, то я не оригинален».

— Вы слышали? Он сказал: что касается меня! — восклицает Поэт-Криминолог. — Может быть, он отделял себя от всей семьи?

— Пусть продолжает, пусть продолжает! — машет рукой Следователь.

— Действительно, Карл Най всегда подчеркивал, что не является «эксцентричным», как «мои дети, на которых, когда они были еще маленькими, мой брат оказал плачевное влияние». В общем, в течение нескольких дней Карл диктовал мне мою книгу, которую не хотел бы увидеть опубликованной. «Я очень израненный человек», — сказал он, когда мы находились в апартаментах Принцессы. Иногда он останавливался в небольших нишах, чтобы полюбоваться пейзажем через бойницы. «Этот пейзаж меня успокаивает, как и огромный пляж в Палсе, как и Сьерра-Невада, как и эта вода, бегущая по склонам садов, эта холодная пенная вода, цвет которой напоминает изумруд. Да, я чувствую себя умиротворенным вдали от моих близких и в то же время вблизи от Юлия. Только когда я знаю, что он рядом и что я могу воздействовать на него некоторыми магическими средствами, я спокоен. Когда я в Палсе, я хочу, чтобы он тоже был там. Я еду к нему в Гранаду, где он снимает жилье в квартале грязных cantinas и темных закоулков. Он любит темные закоулки. Он избегает меня, и я избегаю его. Иногда, по ночам, я обхожу все cantinas, зная, что найду его мертвецки пьяным и что он не узнает меня. Я сажусь возле него и смотрю. Он ничего не говорит. Он пьян и ничего не говорит. Я тоже ничего не говорю. Так мы молча сидим друг напротив друга до самой зари. Так мы оцениваем нашу близость и ужасающее расстояние, разделяющее нас после смерти Арно. Затем я оставляю его и спешу к старой цыганке, живущей на скалистом отроге Генералифе. Она живет в хибаре, похожей на курятник, в окружении кур и котов. Как и женщина с петухом, она читает все мерзопакостные мысли, скопившиеся в моей голове. А знаете, что в Греции статуи привязывали к постаментам, чтобы не дать им убежать? — спросил Карл, неожиданно переходя к совершенно другой теме. Я же был весь внимание и всё запоминал. — В Аргосе статуя Геры была привязана к постаменту из золота и слоновой кости, — продолжал Карл, — так как горожане боялись потерять свою богиню и лишиться ее покровительства. Вы знаете, кем была Гера? Гера была матерью Ареса, Гефеста и Гебы. У Зевса от Геры было трое детей, как и у меня от Бель. Эти дети были зачаты в тот момент, когда Гера коснулась кое-какого цветка. Улавливаете, что это значит? Ее дети были зачаты без полового контакта. Она зачала их, лаская себя. Эти дети принадлежали только ей. Ее сын Гефес, не желая верить в такое непорочное зачатие, схватил свою мать и посадил на механический трон, ручки которого складывались и больно сжимали того, кто в нем сидел. Он держал в нем свою мать до тех пор, пока она не поклялась именем Стикс[7], что не обманывает его и что его брат и сестра тоже родились в результате определенных ласк с кое-каким цветком. Гера в переводе с греческого означает Защитница. Теперь вы понимаете, почему после смерти Бель я не мог защитить ее троих детей? Эти дети были не от меня, а от Бель. Почему я не привязал ее к жизни, почему у меня не было такого механического трона, чтобы не дать ей умереть?! Вот о чем я думал, возвращаясь с кладбища. Нельзя иметь троих детей и посвящать себя литературному творчеству! Нельзя жить в доме, где отсутствие Бель угнетает и не дает работать! Я закрылся в своем кабинете и провел там несколько дней без еды, беспрерывно куря и размышляя. Я слышал своих… детей Бель, слышал, как они носятся по коридорам и лестницам большого пустынного дома, и, уверяю вас, если бы я мог перевернуть песочные часы, то сделал бы как в античные времена, когда отцы ревностно соблюдали право. Завтра, возможно, я расскажу вам, какую роль во всем этом сыграл Юлий. И как я со своим разыгравшимся воображением, не имея на то оснований, стал подозревать его во всех злодеяниях, включая слишком красноречивое молчание в присутствии Бель, когда она носила Франца, и потом, когда дети стали сиротами». Вот так, понемногу, я стал понимать, до какой степени свихнулся старый Карл из-за Юлия. И каждый раз, когда он хотел объяснить свое нелепое поведение, то прибегал к помощи мифов. Когда я закончу сравнивать рукописи, я приведу вам еще больше примеров. Но пока между тем, что говорил и писал Карл, мало что сходится.

— Но, может быть, в этих расхождениях и кроется разгадка, — размышляет Поэт-Криминолог. — В любом расследовании нужно исходить из привычного взгляда на вещи. Пока же судьба дала нам уникальную возможность пойти другим путем. И этот путь — вы! Вы не только хорошо знали всех Найев, но и изучили их творчество.

— С тех пор как вы обратились ко мне и я побывал на пустой яхте, я в этом глубоко сомневаюсь, — возражает Литературовед. — Раньше я был спокойным и беспристрастным исследователем, а теперь, когда вы взвалили на меня все эти рукописи, я совершенно лишился покоя и не могу уже быть по-прежнему беспристрастным. Я подхожу к каждому слову писателя как исследователь. Я подхожу к каждой запятой писателя как исследователь. Но исследователь должен обладать беспристрастностью, чтобы уличить в небеспристрастности любого хорошего писателя. Хотя я всей душой обожаю свою работу, я начинаю ненавидеть исследователей и себя в том числе! С тех пор как я узнал о гибели всех Найев, я ненавижу свою книгу, а одна мысль о том, что мне придется сутками копаться в их рукописях, приводит меня в удручающее состояние. Теперь слишком поздно — я всего лишь специалист по творчеству литературного семейства Найев. Я отдал столько лет своей жизни, чтобы написать эту книгу, я буквально жил ею, и теперь вся эта работа поставлена под сомнение! Если бы вы знали, что скрывается в этих рукописях! Все то ценное, что я собрал об их семействе, в один миг обесценилось! Это полный провал! Есть все основания пустить себе пулю в лоб. Вам смешно? Я тоже смеялся всю ночь среди этих графоманских отбросов. Я не рассказывал вам об одной исследовательнице, пишущей на тему «Почему лорд Джим?» Всю свою жизнь она посвятила тому, чтобы доказать, что Джозеф Конрад, прожив в Йере во Франции, сбежал из этого городка из-за нелепой истории с разорванной помолвкой. Чудесным образом избежав мести пуританского общества, он погрузился в творчество и превратился в писателя Конрада. Исходя из этого факта, она проводит параллель между ним и лордом Джимом. Лорд Джим, виновный в том, что сбежал вместе с паломниками с судна, за которое нес ответственность, бросив его в открытом море, олицетворяется ею с молодым Конрадом, убегающим от любви. По ее мнению, без этого романа не было бы Фолкнера, Лаури, произведений о разбитых сердцах, как у Юлия Найя и Розы Зорн-Най.

— По-моему, нам пора возвратиться к Карлу Найю, рождению его детей и смерти Бель, — с нетерпением говорит Следователь.

12

— Итак, встречаясь то с одним, то с другим братом, я внезапно осознал, что конченым человеком является вовсе не тот, о ком все думают, — рассказывает Литературовед. — Юлий был изначально сильной личностью, обладавшей незаурядным умом. Карл, наоборот, отличался невероятно слабым характером. Всемирно уважаемый писатель представал перед публикой в тщательно продуманном обличье, скрывавшем его слабые стороны — он не мог обходиться без всякого рода ясновидящих, к примеру, женщины с петухом, или колдуньи из Гранады, или бенгальца из Нью-Йорка. А когда их не было под рукой, он подбадривал себя мифами. «Знаете, почему Юлий, сам того не подозревая, поселился в Гранаде? — спросил у меня Карл. — Потому что Гера держит в руке гранат и кукушку: птица и фрукт, похожий на кору головного мозга. Юлий не знает, что я знаю — да! — всё! Кукушка откладывает яйца в чужие гнезда. Гранат подарила мужчине женщина, чтобы он проник в глубины своего сознания. Гера отдалась сама себе, дотронувшись до своего цветка, и родила троих детей. Я несчастный герой своей собственной жизни, — жаловался Карл Най. — Я герой, превращенный при жизни в памятник благодаря моим книгам и позиции ярого гуманиста, человек, раздавленный слишком безмерным восхищением почитателей — убивающим восхищением». Карл надолго замолчал, воображая, конечно же, что я начну переубеждать его, но я продолжал молча шагать рядом с ним. Наконец он сказал: «Каждая моя книга — это скала, на которую я взбираюсь вопреки искушению поддаться этому восхищению. Я взбираюсь, преследуемый всеми этими горящими ждущими взглядами». — «Вы считаете, что люди ждут вашей неудачи?» — с улыбкой спросил я. — «Нет, наоборот, больше всего меня угнетает то, что этим нетерпеливым читателям не хватает настоящего чтива. И эта мысль давит на меня и мешает писать. Вы не поверите, но я завидую Юлию, книги которого не имеют такого значения — то есть их ждут не с таким нетерпением, как мои. Что делать, когда эта творческая скала становится слишком крутой и на нее невозможно взобраться? Тогда я еду в Гранаду к старой цыганке с котами или отправляюсь в Нью-Йорк к слепому бенгальцу, предсказания которого самые неожиданные, самые точные. Вот как духи участвуют в моей работе! Особенно это касается Арно, который водит моей рукой и вторит моим мыслям. У меня есть целый набор тайных средств, чтобы заставить себя писать. Не смейтесь, молодой человек, это мои лекарства против сильнейшей боли — писать. Знаете, от какого слова происходит герои? От греческого heros. Эрос — несчастный бог, принесенный в жертву богине Гере. Его тело осталось под землей, а душа унеслась в рай, расположенный за северными широтами. Так вот, я, каким вы видите меня сейчас, старым и уставшим, с мешками под глазами и усами, пропитанными табаком, я — этот несчастный бог. Сразу же после смерти Бель мои дети превратились в кукушек, пожирающих меня. На протяжении многих лет они высасывали из меня то, что Бель не смогла им дать. Дети Бель пожирали меня. Курт пожирал меня. Роза пожирала меня. Франц пожирал меня еще больше, чем эти двое, так как он убил свою мать, чтобы явиться жить с нами. Все пожирали и пожирали меня! Пожирали читатели! Пожирали коллоквиумы по поводу моих книг! Пожирали критики! Пожирали фотографы! Пожирал долг быть гуманистом! А что в это время происходило с Юлием? Ничего! Он как был, так и остается безвестным! Меня раздирают на части, а он — безвестен. Я же был вдовцом Геры, несчастным божеством, пожираемым своими детьми. Кукушка в руке Геры символизировала обман в любви. Гранат и кукушка! Кора человеческого мозга и песнь! Какую любовь я получил от Бель? Троих детей, принявшихся писать раньше, чем рисовать, только для того, чтобы высосать из меня все соки. Нормальные дети рисуют и выставляют на обозрение свои рисунки точно так же, как в младенчестве выставляют свои экскременты, за что удостаиваются шумных похвал. Мои же дети, едва появившись на свет, сразу начали писать. Кипы страниц! Необъяснимое врожденное чувство стиля! И чем больше я отступал и, закрывшись у себя в кабинете, погружался в работу, тем больше Юлий превращался для этих кукушек в отца. «Это прирожденные писатели», — говорил он, протягивая мне листки, написанные Куртом и Розой. — «Не бывает прирожденных писателей, — спорил я. — Может быть, есть прирожденные музыканты, но только не писатели! Может, ты сам им это надиктовал?» — «Уверяю тебя, Карл, эти тексты написали наши дети!» Это «наши» вывело меня из себя, и я выгнал Юлия из дома. Абсурд, да и только! Я понимаю, когда дети гадят, шумят — так делают все нормальные дети! Ребенок рождается, крича и гадя. Он может быть начинающим музыкантом или художником. Но что он может выразить с помощью слов? Какие умные мысли? Скажите, какой отец смог бы терпеть маленьких монстров в своем доме? Поскольку вы собираетесь писать книгу, попросите Юлия показать первые сочинения этих детишек. Кстати, Юлий ловко подменил меня в роли отца, принимая любовь этих деток, которых только бонна-датчанка умела держать в ежовых рукавицах, требуя соблюдать тишину на верхнем этаже дома. А знаете, на что я надеюсь? На то, что когда-нибудь вы откажетесь от трофеев, добытых у меня и моей семьи. Я раздавлю вас массой деталей, и тогда ваша книга начнет вас душить и угаснет сама собой».

— Да уж, есть от чего отказаться, — прерывает его Поэт-Криминолог.

— Поверьте, я бы и отказался, если бы он нарочно не подстегивал мое любопытство. «И потом, что доказывает, что я говорю правду? А что вам рассказывает Юлий? Что доказывает, что он тоже говорит правду? А может, мы все лжем, чтобы запутать вас и чтобы вы не смогли собрать воедино все абсурдные вещи, которые мы рассказываем?» Тут он занервничал и, внезапно остановившись посреди аллеи, под глициниями и розами, начертил своей тростью на песке какие-то странные знаки.

— Думаете, те самые?

— Несомненно, те самые, что обнаружены на корпусе «Урана». «Посмотрите на эти знаки, — сказал он. — Мне достаточно нарисовать их на земле, на воде или в воздухе, чтобы защититься от любого, кто готов причинить мне зло. Если я захочу, то могу даже парализовать ваши мысли. Или спастись из безвыходной ситуации, когда другие этого сделать не смогут».

— Вы нарисовали нам портрет человека, не способного отличить реальное от иррационального. Почему такой человек, утопив всех родных, не смог выбраться сам, несмотря на то что умел пользоваться магическими знаками? Знаете, в его семье происходили вещи, в которые трудно поверить!

— Да, он несколько раз рассказывал мне о сеансах левитации, которые проводил его бенгалец. Он также верил в контакты с окружающими нас духами. «Посмотрите на эту толпу, — сказал он мне в Нью-Йорке, когда мы шли к слепому бенгальцу, — все эти люди, которые толкают нас на тротуаре, ничто по сравнению с невидимой толпой, окружающей нас… современная физика доказала, что мы воспринимаем лишь ничтожную часть материи, из которой состоит Вселенная». Я слушал его, недоумевая про себя, как такой здравомыслящий человек может верить в подобные глупости? Понятное дело, что я помалкивал.

— Но зачастую именно здравомыслящие люди верят в духов и ангелов. Материалист Виктор Гюго вместе с семьей проводил спиритические сеансы. Он не только верил в стучащих духов, но и выполнял их приказы, — говорит Поэт-Криминолог. — И, поверьте, я бы тоже охотно прибегнул к их помощи! В жизни есть такие проблемы, когда хотелось бы решить их с помощью или поддержкой высших сил. Бальзак тоже верил в духов. Когда читаешь то, что он говорил об Эммануэле Сведенборге[8] и его «Тайнах небесных», так и хочется обратиться к духам.

— В моей семье происходило такое… — возбужденно произносит Следователь.

— Подождите, удивительное только начинается, — смеется Литературовед.

— Кажется, мы засиделись, — замечает Следователь. — Давайте зайдем ко мне на работу и посмотрим увеличенные снимки «Урана». А затем вы продолжите изучение рукописей.

— После того что мы узнали о Карле Найе и его вере в тех, кто помогал ему преодолевать его страхи, я больше не сомневаюсь, что на снимках мы увидим те же знаки, что и на яхте, — заявляет Поэт-Криминолог по дороге к порту.



После долгого изучения увеличенных снимков Литературовед говорит:

— Это те же знаки, которые рисовал Карл Най. И такие же, немного измененные знаки я нашел в дневнике Лоты Най.

— Значит, никто, кроме него, не мог их нарисовать? — спрашивает Следователь.

— Я в этом уверен. Когда мы летели в Нью-Йорк, Карл сказал: «Лично я хотел бы, чтобы вы отказались от своей затеи написать книгу, но, если вы все-таки решили продолжать во что бы то ни стало, совершенно необходимо, чтобы мой слепой бенгалец благословил вас. Он должен нарисовать на вас кое-какие знаки, без чего всё, что вы напишете о моей семье, не будет соответствовать действительности. Вы должны показать в своей книге скрытую часть моих произведений, а также всех остальных членов семьи, так как во всех нас живет Арно и это под его диктовку мы пишем». Он также сказал, — продолжает Литературовед, рассматривая снимки под светом настольной лампы: — «Великие книги — это те, в которых человечество с трудом осмеливается признать себя. Это огромные безвоздушные пещеры в форме черного зеркала. Великие книги — это обрушивающиеся на вас скалы. Великие книги в отличие от всяких книжонок, которые читают в самолетах, поездах и других местах, давят на вас, как давит сама жизнь. Это действительно жизненные книги, настоящая душегубка. Вот почему, бесконечно взбираясь на вершину, я все еще пытаюсь написать великую книгу. И я очень надеюсь задушить своей последней великой книгой всех исследователей типа вас». И тут он добавил еще несколько ужасных фраз, о которых я не могу вспоминать без дрожи: «Я собираюсь написать великую книгу о семье человеческих крыс и молниеносном размножении этих крыс-литераторов. Всё будет внешне выглядеть прилично, уравновешенно, внушать доверие, но потом, под этой внешней поверхностью, произойдет мерзопакостная вещь. Это будет бездонная по своей глубине книга, где всё закончится на дне морском».

— Вы уверены в словах, которые употребил Карл Най? На вашу память случайно не повлияло то, как они все погибли?

— Такую историю о «человеческих крысах» нарочно не придумаешь, — замечает Поэт-Криминолог. — Сколько презрения и отвращения к людям нужно иметь, чтобы мечтать о том, чтобы все утонули.

— Но я еще не сказал, — продолжает Литературовед, — что он собирался издать эту книгу под псевдонимом. Достигнув всемирной славы, он хотел, чтобы эту книгу читали без предубеждения, как книгу неизвестного автора.

— Это уже верх гордости.

— Да, конечно, но и желание обрести то, чего не имеешь. Мне кажется, что старый писатель, устав от своих огромных успехов, почувствовал что-то вроде желания оправдаться… уйти в тень… Побыть немного Юлием… и самим собой. Побыть собой… и своими детьми. Собой… и тем, кем он никогда не был. Так иногда происходит со стареющими писателями, которые вместо того, чтобы прояснить какие-то моменты в своем творчестве, начинают запутывать следы. Достаточно почитать его последнюю рукопись. А вот последние сочинения Юлия, наоборот, отличаются болезненной откровенностью. В любом случае, — заканчивает Литературовед, откладывая в сторону фотографии, — могу вас заверить, что это знаки Карла Найя. Косые лучи солнца, при которых проходила съемка, очень отчетливо их выделили.

13

Расставшись со Следователем, Поэт-Криминолог провожает Литературоведа до отеля.

— Я просто потрясен вашим рассказом. Всё указывает на Карла Найя, и тем не менее я считаю, что он не виновен в этом коллективном убийстве или самоубийстве. Скажите честно, а вы считаете его виновным?

— Откровенно говоря, нет.

— О, мне приятно это слышать! В этой истории всё так запутано. Если следовать классической теории криминологии, то лишь ясный след может привести нас к успеху. Все преступники, пытаясь замести следы, делают их слишком очевидными. Классические криминолог и следователь похожи на туристов, побывавших на леднике. Они рассказывают, что видели лишь бесконечную белизну скованной льдом воды. Я могу на минутку заглянуть к вам в номер? Хочу признаться, что это расследование и сопровождающие его сюрпризы приносят мне облегчение. В вашем присутствии я забываю о тяготах собственной жизни. Ваши рассказы о Найях отвлекают меня от моих ужасных проблем, и я забываю о своей личной драме, которая давит на нас с женой днем и ночью. Могу ли я признаться вам в одной вещи, на которую вы не обязаны реагировать, искать успокаивающие слова. Но если я мешаю, скажите об этом честно, и я сразу испарюсь. Мой слишком серьезный тон вас настораживает? Я тоже насторожился бы, если бы какой-то криминолог ворвался ко мне в комнату и пустился в ужасающие откровения. Что такое драма «Урана» по сравнению с некоторыми тайными драмами?! Что значат несколько страшных часов по сравнению с годами страха и отчаяния? Скажите, есть ли более жестокая пытка, чем та, когда видишь страдания дорогих сердцу существ? Если загадку «Урана» невозможно ни описать, ни вообразить, то как рассказать об инвалиде, неподвижно лежащем в лодке Шарона уже несколько лет? Не знаю почему, но загадка «Урана» заставляет меня думать о своих бесконечных страданиях. Да, гибель семейства Найев — когда все плачут, кричат от страха, царапают ногтями неподвижное судно, отталкивают друг друга, карабкаются друг на друга, пытаясь уцепиться за борт, и, обессиленные, зная, что умирают, идут ко дну — ужасающая картина, но разве можно сравнить ее с каждодневными страданиями ребенка, у которого разрушены все мускулы? Поймите, это же мой ребенок! Поймите, какую пытку переживает моя жена! И какая для меня пытка — выглядеть веселым и энергичным, когда я нахожусь вне дома! Я нисколько не сомневаюсь, что утопающие, обломавшие до крови ногти о белоснежную лакированную поверхность «Урана», испытывали адский ужас. Но моя жена переживает такой же адский ужас уже многие годы! Пытка для самых крепких из семьи Найев длилась не более сорока восьми часов, а для самых слабых — не более семи или восьми. И я даже уверен, что когда Карл и Юлий поняли, что идут ко дну, то они просто перестали бороться. И вот теперь я спрашиваю вас, иностранца, должен ли я бороться или пойти ко дну, увлекая за собой свою жену и своего сына? Нет! Ничего не отвечайте! Я сожалею об этой вспышке. На днях, возможно, я принесу вам почитать свои стихи. Поэзия, на мой взгляд, это воспоминания о страданиях, которые невозможно выразить другими средствами. Вся наша жизнь — сплошное страдание.

— Ваш друг рассказывал…

— Это мой единственный друг, самый близкий друг, и поэтому я не могу исповедаться перед ним так, как перед вами.

— Он…

— Умоляю вас! Больше ни слова на эту тему! Иногда мне кажется, что какая-нибудь загадка завладевает людьми с такой мощью, что все остальное кажется им нереальным. Только необъяснимая загадка представляется реальностью. Загадка, какой бы неразрешимой она ни была, иногда из-за этой самой неразрешимости кажется более реальной, чем Бог или Вселенная, в существовании которых никто в точности не уверен. И я говорю себе, что Оскар Уайльд или Борхес, каждый по-своему, предложили бы нам литературную игру по поводу загадки опустевшего «Урана», чей гладкий корпус был испещрен непонятными царапинами, которые, возможно, так и останутся неразгаданными. Позвольте мне еще немного побыть вместе с вами, посидеть на этой кровати, заваленной рукописями. А затем я пойду туда, где меня ждут другие вопросы. Продолжайте рассказывать о Найях, спасите меня на какое-то время от ночного кошмара!

— С удовольствием, — смущенно бормочет Литературовед.

— Я знаю, что после моей исповеди — и я благодарен вам, что вы не пытались меня утешить — вам, конечно же, тяжело продолжать. Однако вы даже не представляете, до какой степени мне не терпится узнать новые сведения о Густаве Зорне, Курте и Розе. А что вам рассказывал Карл о Франце и Лоте?

— Зная, что все они будут фигурировать в моей книге, старый писатель, естественно, высказал о них свое мнение. Больше всего он ненавидел Густава Зорна. «Это неудачник-актеришка, — сказал он, когда мы летели в Соединенные Штаты. — Он очарует вас так же, как очаровал Курта и Розу, на которой женился, чтобы жениться через нее на Курте. «Не забывайте, что я их отец, — сказал я Зорну в день этой странной свадьбы на троих. — И что бы там ни было, они мои дети». И знаете, что этот чертов любовник моих детей ответил мне своим издевательским тоном? «Но я их люблю!» Увидев, что я почти вышел из себя, он не преминул уточнить: «Я люблю Курта и люблю Розу, и они меня тоже любят. И поскольку Курт и Роза были влюблены друг в друга еще до знакомства со мной, то мне ничего не оставалось, как влюбиться в них обоих. Я люблю ваших детей намного больше вас!» Вот что он осмелился мне сказать». Наш самолет приближался к Нью-Йорку, огни которого виднелись сквозь облака.

— А вы написали о Зорне в своей книге?

— Не много, лишь то, что он рассказал о себе при нашей встрече. Кстати, это действительно обаятельный человек. Он говорил о своих отношениях с Куртом и Розой с такой откровенностью, что даже сегодня, когда современными либеральными нравами удивить трудно, его ликующее бесстыдство выглядело шокирующим. И однако, что нового мы можем узнать о плотской любви? Чему еще можем поразиться? Пока я жил на их вилле в окрестностях Вены, то мог вблизи — с их разрешения — наблюдать за жизнью этого трио. Между Куртом и Розой пробегали очень мощные флюиды. Не сомневаюсь, что они с самого детства жили в своем собственном замкнутом мирке, и к этому миру, одновременно чувственному и романтичному, Зорн страстно желал присоединиться. Женясь на Розе, он главным образом провоцировал гнев Карла Найя, которого этот тройственный союз выводил из себя. А Карл был не тот человек, которого подобные вещи выводили из себя. Разве он по каждому поводу не ссылался на мифы, где инцест и антропофагия были делом самим собой разумеющимся? Он, современный писатель, неизменно ссылался на Древнюю Грецию. «Зорн, — сказал Карл, — на самом деле женился на Курте, а не на Розе. Он действовал как вор, проникший к своей жертве без взлома. Роза послужила отмычкой, которой воспользовался этот хитрый вор».

— Карл хотел этим сказать, что, женившись на Розе, Зорн без взлома проник в семью Найев?

— Вот именно! Старик считал себя центром Вселенной. Он был одержим этой мыслью. Когда самолет кружился над Нью-Йорком и мы находились в томительном ожидании, он сказал: «Да, до того злосчастного дня, когда Зорн проник в нашу семью, никто, кроме Юлия, не удосужился узнать, а любил ли я детей, которых оставила мне Бель? Никто! Даже мои дети! Что бы они сделали с любовью человека, полностью погруженного в свое творчество, живущего своим творчеством в окружении теней, связанных с его творчеством? После смерти Бель мои дети родились во второй раз, как Дионис в трех ипостасях, которого прозвали дважды рожденным ими сыном двойной двери. Мои дети, — продолжал Карл, — родились дважды: от Бель и, против моей воли, от меня. Зевс изменял Гере с Семелой. По наущению ревнивой Геры Семела потребовала от Зевса, чтобы он оставался верен хотя бы ей, поскольку надеялась, что ее меняющийся облик будет способен его удовлетворить. Но Зевс отказался, и в отместку красавица Семела запретила ему присутствовать при родах. И тогда разъяренный Зевс, представ в сверкании молний, испепелил Семелу и ее терем. Но Гермес спас младенца Диониса, которого носила Семела. Поскольку с момента зачатия прошло только шесть месяцев, Гермес зашил Диониса в бедро Зевса. В положенный срок Гермес распустил швы, и Зевс родил Диониса. Мои дети тоже в некотором роде были зашиты в мое бедро, — продолжал жаловаться Карл Най. — В течение многих лет я носил этот тяжкий груз. Они питались мною и пожирали изнутри. И представьте себе, что это Юлий вбил себе в голову мысль освободить их от меня, когда решил, что они к этому готовы».

— Жалобам Карла можно только посочувствовать, — говорит Поэт-Криминолог. — Но что в этой истории делает Семела?

— Если я правильно понял из некоторых записей Юлия, следует полагать, что два брата, хотя никогда не объяснялись на эту тему, всю жизнь приписывали себе право на отцовство детей Карла. Зная Карла и его отвратительную манеру извращать мифы, я могу лишь предположить, что для него Гера и Семела были одной и той же женщиной. Только одна действительно делила с ним постель, а вторая каким-то фантастическим образом оказывалась в постели с Юлием. Но кто знает, какие смутные мечты роились в голове одинокого Юлия!

— Вы хотите сказать, что для Карла верить в то, во что на самом деле он не верил, было просто злой забавой?

— Да, благодаря этой хитрости Карл придумал себе оправдание, почему он отказывается признавать отцовство своих собственных детей.

— А Юлий, со своей стороны, охотно вошел в эту роль?

— Да.

14

Проведя всю ночь за чтением бумаг, Литературовед, совершенно обессилев, наконец засыпает.

— Надеюсь, вы не очень раздосадованы моим появлением, — говорит Следователь, тормоша Литературоведа. — Я прождал вас все утро в своем кабинете, но, поскольку вы не пришли, я решился зайти к вам. Мой друг Поэт-Криминолог тоже придет сюда. Кажется, вы заснули, даже не раздеваясь, прямо во время чтения? Итак, есть что-нибудь новенькое?

— Еще сколько! — отвечает, зевая, Литературовед.

— Если позволите, я присяду на край кровати. Можно переложить эту кипу рукописей?

— Осторожнее! — восклицает Литературовед. — Это сочинения Розы Зорн-Най. Замечательные тексты, редкие по своей лаконичности. Читая их этой ночью, я все время думал, что хотя женщин-писательниц постоянно недооценивают, их идеи очень ловко крадут и выдают за свои в мужских произведениях.

— Какой мужчина может понять женщину! — вздыхает Следователь.

— Особенно когда она пишет! На этих листах, на которые вы положили свой локоть, Роза как раз демонстрирует жесткость стиля и мыслей: «Когда придет день, — пишет она, — я, не колеблясь, как ты, Вирджиния, моя сестра, войду в воду с карманами, полными камней!»

— В воду! С карманами, полными камней!

— И это еще не все! Чуть дальше она описывает старого человека, до такой степени одержимого рисованием таинственных знаков, что он не может сделать ни жеста, ни шага, не начертив в уме или на самом деле ряд символов, и в конце концов погибает в им же созданном лабиринте. Она описывает его перстень с печаткой. И я знаю, что это за перстень! У Карла был точно такой же. Нефритовая печатка с такими же знаками, как и те, что были обнаружены на корпусе «Урана». В Гранаде, когда я спросил у Карла, что означают эти знаки, он ответил: «Вспомните Валтазара!» — «Какого Валтазара?» — «Из «Поисков абсолюта» Бальзака».

— Ужасная книга! — прерывает его Поэт-Криминолог, входя в комнату.

— Вот тут я с вами не согласен, — говорит Литературовед, отодвигая в сторону несколько рукописей, чтобы Поэт-Криминолог мог сесть. — Какой писатель не хотел создать своего Фауста? Для Бодлера, к примеру, Фауст Бальзака превосходил…

— Прошу вас, вернемся к кольцу и к вашему рассказу о Розе. Войти в воду с карманами, полными камней, это почти то же самое, что и бросить лестницу в воду? Вы считаете, что у нее были основания желать гибели всей семьи? Вы что-то нашли в ее рукописях, указывающее на это? Может, неуравновешенное состояние души?

— У какого писателя может быть уравновешенное состояние души? — вопрошает Литературовед.

— Значит, ни один из них…

— Не был уравновешенным!

— Но Зорн, насколько я знаю, не писал!

— Он не писал сам, но оставлял замечания на полях рукописей своей жены и Курта.

— То есть Лота вмешивалась в то, что писал Карл, а Зорн — в то, что писали Роза и Курт? — недоумевает Следователь.

— Да, и у меня тому много доказательств.

— А какую роль во всем этом играли Юлий и Франц?

— О, с Францем всё совсем по-другому! Я расскажу об этом позже. Я несколько раз встречался с ним в Гамбурге. Из всех Найев он самый мягкий, самый умный и самый изобретательный. Его исследования в области чувств — самые значительные из всех, что предпринимались до настоящего времени, а его философские труды отличаются такой оригинальностью, что мало кто из интеллектуалов может угнаться за его мыслью. Франц всегда был любимчиком Юлия. Насколько Карл отталкивал от себя этого ребенка, называя его «убийцей своей матери», настолько Юлий старался оградить его с самого нежного возраста от нападок Карла. Конечно же, Карл ревновал своих детей к Юлию. Он даже признался, что, старея, все чаще сожалел о том, что не сумел стать для своих детей обычным отцом. «В этом виноват Юлий. После смерти Бель он вбил себе в голову, что должен оградить моих детей от меня. И ему не пришлось прилагать много сил, чтобы восстановить их против меня. С удивительным упорством он незаметно подчинял их себе. Он до такой степени серьезно отнесся к их детской писанине, что даже заставил их слишком рано начать публиковаться, совершенно не беспокоясь о том, чье имя они себе присвоили. То, что он сам нагло стал подписывать свои творения моим именем, только указывает на его необычайное самомнение. Но когда с его подачи все мои дети пошли тем же путем — это уж слишком! Признаюсь вам в одной вещи при условии, что вы ни под каким предлогом не вставите ее в свою книгу. Клянетесь?» — «Клянусь», — сказал я, зная, что он жаждет прямо противоположного. «Всю свою жизнь я поддерживал Юлия. Я не хотел, чтобы кто-нибудь сказал, что Карл Най дал подохнуть своему брату с голоду. Я постоянно оставлял ему часть своих гонораров». В то время мы еще были в Гранаде, и он знал, что каждый вечер я встречаюсь с Юлием в cantina. Я думаю, он хотел, чтобы эти слова дошли до его брата. «О, не будем больше говорить о моей семье! Только не о ней! — воскликнул он как-то утром. — Я устал от такого количества Найев! И от свояка Зорна-Найя в том числе! Этот брак был чистым шантажом. Чудовищной вещью! Вы и представить себе не можете, какие суммы вымогает у меня Зорн, но по какой причине — я не скажу. Думаю, вы понимаете, как сильно я ненавижу это чудовище! Не желая обострять отношения со своими детьми, я делаю над собой усилие и регулярно приглашаю их провести некоторое время на моей яхте. Включая Зорна! Всем претит это путешествие, но никто не пытается уклониться от этого, в некотором роде, морского обычая. Включая Зорна! — подчеркнул Карл Най. — Моя яхта — это лодка с безумцами. Я даже признаюсь, что нам нравится ненавидеть друг друга на отдыхе». Вот, — заключает Литературовед, — в каких выражениях Карл Най говорил о своей семье и, в частности, о Зорне, чье обаяние действовало на него странным образом.

— А вы тоже испытали на себе его обаяние?

— Безусловно! Зорн словно был не от мира сего. Казалось, он здесь мимолетом, остановился лишь на мгновение, случайно проходя мимо, что он живет в далеких краях, недоступных для человека, и все это создавало вокруг него ореол манящей тайны. Я уверен, что Карл Най видел в нем посланца — то ли полу-ангела, то ли полу-дьявола — какого-то промежуточного мира. Во всяком случае, я вынес это из его обрывочных рассказов.

— Давайте подключим воображение, — предлагает Поэт-Криминолог. — Когда вы встретились с Зорном, вы составили о нем мнение?

— Нет, в общем-то, нет.

— Но вы можете представить его в ситуации, которая нас интересует?

— То есть на борту яхты, когда все остальные…

— Борются за жизнь в воде. Вы можете представить, как он убирает лестницу, а затем прыгает в воду к обезумевшим Найям? Что им движет? Хватает ли вам фантазии, чтобы выдать его нам, как говорится, связанного по рукам и ногам?

— Если вы хотите понять его поведение, то нам лучше обратиться к творчеству Розы. Вы читали «Мемуары» Казановы?

— Только отдельные куски…

— Как и все! Побег из венецианской тюрьмы Пьомби! Это не только самая поучительная книга об обществе того времени, но некоторые ее страницы о Вольтере или Екатерине Великой…

— Давайте вернемся к Зорну! Хватит отступлений! — кричит Следователь. — Зорн! Зорн!

— Но я как раз и говорю о Зорне! — восклицает Литературовед. — В «Мемуарах» Казановы есть такой пассаж: казнь Дамьена, фанатика, совершившего покушение на Людовика XV. Казанова сидит на балконе, который он снял специально для этого случая, в окружении своих друзей. Это самые жуткие страницы, показывающие эротическое воздействие как на мужчин, так и на женщин картины казни: скрипящие колеса, крики, стоны, хруст ломающихся под железными спицами костей, кровь, рвота, дефекация, нескончаемая агония. Этот спектакль бесконечно долгой смерти — четыре часа искусственно дозированных пыток! — до такой степени возбуждает зрителей и зрительниц, что Казанова очень ловко позволяет себе определенные жесты и действия с женщиной, стоящей перед ним и зажатой со всех сторон на переполненном балконе. Пока несчастный медленно умирает от жутчайших нечеловеческих пыток, Казанова детально описывает, как, испытывая одновременно ужас и возбуждение, он дает и получает наслаждение… Вот какая фантазия родилась у меня в воображении, — со смехом заключает Литературовед.

— Если отбросить это сравнение Зорна с Казановой, вы действительно думаете, что любовник Розы и Курта был способен получать удовольствие при виде идущего ко дну семейства Найев?

— По-моему, вы не читали рассказов Розы Зорн-Най.

— Ну почему же, кое-что читал.

— А вы заметили, как часто женщины-писательницы выбирают невыносимо жестокие темы? Самые ужасные преступления за всю историю мировой литературы были совершены писательницами. И зачастую ими были милые любезные старушки. Так вот, то, что писала Роза Зорн-Най, было достойно самых жестоких образчиков этих гениальных англичанок, не отступавших перед описанием никаких ужасов. В одном из своих рассказов она как раз и показывает «дьявольскую парочку», которая…

— В криминологии, — прерывает его Поэт-Криминолог, — часто встречаются настоящие «дьявольские парочки», как их называют. Нужно ли литературе уделять столь пристальное внимание криминальным происшествиям? Вам не кажется, что подобным дамам, помешанным на описании ужасов, не хватает уверенности в себе, а вдохновение они черпают в страхе?

— Вы говорите о Мэри Шелли[9]?

— Вот именно! Она изобрела самый отвратительный персонаж во всей литературе. Эта женщина занималась своего рода литературным пэчворком, используя в качестве лоскутков куски трупов. Мэри Шелли разрывалась между Байроном и своим мужем Шелли. В некотором роде, Роза Зорн-Най является сестрой Мэри, писательницей, связанной с двумя мужчинами.

— Один из которых, кстати, утопился!

— Вот именно! Роза Зорн-Най, современная сестра Мэри Шелли, влюбленная… в своего брата и в актера, претендующего на гениальность… На самом деле этот денди был слишком умен, чтобы играть комедию где-то еще, кроме как в жизни. Каждый раз, когда я встречал Зорна, то видел перед собой не только другого человека, но и другой типаж. Иногда он носил длинные гладкие светлые волосы, а его жесты и даже походка выглядели совершенно беспечными; иногда он брился почти наголо и вел себя как прусский офицер; иногда отращивал усы или бороду… но всегда в глубине его глаз чувствовалась непреклонность. Хищнический смех. Руки длинные, нервные, с ногтями, более ухоженными, чем у женщины. «Значит, вы, — сказал он мне, — в некотором роде литературный сыщик?» — «Да, — ответил я в таком же насмешливом тоне. — Я провожу расследование по поводу всех Найев». — «Вы знаете, кто я?» — настойчиво продолжил он, обнажив зубы не в улыбке, а в ухмылке, которая все-таки была удивительно обаятельной. Есть же такие типы! Ужасно опасные и этим необычайно притягательные. Он был опасно неотразим. И, наверное, был таким с детства. То, что он знал об этом, чувствовалось во всех его жестах, во всем его поведении. «Да, вы — Густав Зорн, и я многое о вас знаю». — «Без сомнения, все плохое». — «Вы почти угадали. Карл Най говорил мне о вас». — «Вы хотели сказать: плохо говорил обо мне». — «И да и нет. Он наблюдает за вами с беспокойством и восхищением». — «Не слушайте Карла Найя. Этот старик уже не в своем уме. Если вы собираетесь написать о нем, его детях и брате, то вам лучше не обращать внимания на то, что одни говорят о других». Вот какой была моя первая встреча с опасным Густавом Зорном, — заключает Литературовед.

15

— Вы не ответили на мой вопрос, — говорит Поэт-Криминолог.

— Пусть он продолжит, — возражает Следователь. — Как это заманчиво — представить в роли виновного Зорна.

— Именно по этой причине его следует исключить из числа подозреваемых. Когда слишком много улик, то чаще всего это заканчивается ничем.

— Итак, Зорн! — продолжает настаивать Следователь.

— Во время нашей первой встречи Зорн сказал: «Роза и Курт пожелали, чтобы именно я принял вас. Для такого масштабного исследования вы выглядите слишком молодо. Что конкретно вам нужно от Розы и Курта?» — «Поговорить об их книгах, отце, дяде Юлии, может, о Лоте Най… да и о вас тоже. Кстати, вы носите фамилию преждевременно умершего великого швейцарского писателя». — «А, вы говорите о моем однофамильце! Его рак переносят на литературу. И где? В Швейцарии! Этой маленькой опухоли, зажатой между Францией, Италией и Германией, которую до сих пор никто не решился ампутировать. Мы здорово поиграли в Швейцарии! Два века спустя после известного письма Руссо мы развратили жителей Женевы, показав им комедию. И им понравилось! Очень ехидная комедия Розы. Только на следующий день до них дошел ее смысл. Но они уже приняли ее на «ура». Курт сыграл свою роль, а я — свою. Эта комедия говорила о нас. Мы были плохими. Курт слишком хороший писатель, но не актер. Точно так же как Арто[10] слишком хороший писатель, чтобы посвящать себя театру. Арто очень плохой драматург. Его «Семья Санси» — отвратительная пьеса, без капли жестокости, с невероятно наивными указаниями актерам. Тончайший писатель, но ужасный драматург!» И так далее. Зорн говорил и говорил, стараясь меня спровоцировать. Но я сохранял спокойствие и улыбался.

— То, что он говорил об Арто, особенно о его «Семье Санси», не кажется мне преувеличением, — прерывает его Поэт-Криминолог.

— Повторяю, этот человек был очень умным, обаятельным, с развитой интуицией и умел провоцировать собеседника. Он казался красивым насекомым, выискивающим самое уязвимое место, чтобы укусить. Ему явно хотелось, чтобы его любили и одновременно ненавидели. От него веяло то холодом, то теплом, и он умело это дозировал. Он все время шел по канату, понимаете? Но я сразу понял, что достаточно всего одного слова… слова, принадлежащего кому-то постороннему, чтобы пробудить его и заставить упасть.

— Вы действительно думаете, что наше поведение настолько сильно зависит от мнения других людей? — взволнованно спрашивает Следователь.

— Лично я в этом твердо уверен, — говорит Поэт-Криминолог.

— Вы, мой друг, кто знает всё о моей жизни и моих трудностях, — продолжает Следователь, обращаясь к Поэту-Криминологу, — вы, кто женился в тот же день, что и я, действительно думаете, что она не вынесла постороннего мнения о нас? Неужели брак мог бы погубить нашу любовь? Неужели она побоялась потерять эту любовь? Неужели ее требование, чтобы мы расстались, является доказательством любви? Когда я шел к вам через порт, то заметил на балконе ее номера в отеле красный платок — это условный знак между нами, говорящий о том, что она хочет со мной встретиться. Представляете, — обращается он к Литературоведу, — что она не желает звонить мне по телефону, предпочитая устраивать экспромты. У нее всего один маленький чемодан, который она держит все время открытым, словно готовясь в любой момент убежать. Вы не представляете, до чего она прелестная женщина! И такой она была уже в детстве и юности. «Будем жить настоящим, — без конца повторяет она, — будем жить каждым мгновением». Неужели наша любовь ей настолько дорога?

— Именно это я вам постоянно твержу, — отвечает Поэт-Криминолог, легонько похлопывая своего друга по плечу.

— О, извините, что прервал ваш рассказ о Густаве Зорне, — говорит Следователь. — Обычно я не смешиваю личные и профессиональные дела, но тут меня, к моему стыду, понесло.

— Ничего, — успокаивает его Поэт-Криминолог. — Вы в кругу друзей. И у меня есть предложение: а не пойти ли нам пропустить по стаканчику?



— Итак, — продолжает Литературовед, когда они устраиваются за столиком в Морском клубе, — Густав Зорн легко мог бы сойти за подозреваемого. От него исходили одновременно какое-то томное спокойствие и скрытая порочность. Он разговаривал с вами спокойным, необычайно любезным голосом с ласковыми интонациями, но в то же время вы чувствовали, что он в любой момент может взорваться. Его руки, казалось, душили воздух. Во время первого разговора мы то и дело переходили от Карла к Юлию, потом к Розе, Курту, Францу и Лоте, потом снова к нему, к нему, к нему одному! И так целый час, пока я находился под его обаянием. В момент расставания он мне со смехом сказал, что я выдержал первый экзамен и завтра в это же время могу встретиться с Розой и Куртом. Густав был из тех демонических ангелов, которые мечтают умереть как можно эффектнее, и это проскальзывало во всех его словах. «Смерть — наш друг, — как-то сказал он мне, когда мы познакомились поближе и я спросил, что он думает о книгах своей жены. — Роза пишет о смерти и больше ни о чем. Часы для нее остановились раз и навсегда. Роза, Курт и я поклялись, что, когда пробьет час, мы умрем вместе, но только весело!»

— Когда пробьет час?

— Подождите, это еще не всё! В то время произошла одна ужасная авиакатастрофа, о которой все только и говорили. Первый пилот, чтобы покончить с собой, решил заодно угробить с сотню пассажиров. Его разговор со вторым пилотом, отчаянно пытавшимся переубедить его, записали на командно-диспетчерском пункте. Но никакие уговоры не помогли, и самолет врезался в землю. «Какая прекрасная смерть! — воскликнул Зорн. — Какой летчик не испытывал искушения направить самолет прямо в море?» В то время я знал их уже получше. Зорн и Курт тоже жили на вилле в окрестностях Вены. Они разрешили присутствовать мне на съемках фильма по роману Розы, чтобы мое исследование обогатилось и этим фактом, который должен был показать…

— Как кино убивает литературу, — почти с комической живостью произносит Поэт-Криминолог. — Но согласитесь, что между адаптациями и…

— Хватит! Не отвлекайтесь! — нервничает Следователь. — Мне кажется очень важным то, что вы говорили о коллективном самоубийстве. Умереть эффектно! Вот мощнейшая мотивация, чтобы продумать коллективное утопление, единственное в истории криминологии!

— О, таких эффектных самоубийств хватает и в истории человечества, и в истории криминологии, — возражает Поэт-Криминолог. — Достаточно только вспомнить секты! Со времен сотворения мира до сегодняшнего дня трупов столько, что и не перечесть! Однако, основываясь на том, что вы рассказали нам о Зорне и о сексуальных пристрастиях этой троицы, мы можем выдвинуть прекрасную гипотезу гибели «Урана».

— Предположения вряд ли помогут нам завершить дело, — говорит Следователь. — Пусть наш друг продолжает исследовать рукописи и сохраняет беспристрастность, когда обнаруживает что-то новое. Только беспристрастность поможет нам ответить на вопросы: кто, как и почему? Что это было? Преступление? Коллективное самоубийство? Коллективное убийство одним, двумя, тремя самоубийцами? Несчастный случай из-за всеобщего пьянства? Я даже слышу, как они смеются, прыгая за борт. Знаете, ночью, когда не спишь и всё думаешь, какие только гипотезы не приходят в голову… Я насчитал уже двадцать две. А что еще говорил Густав Зорн о контракте, который они заключили между собой? Каким образом они собирались его осуществить? Если, конечно, Зорн говорил правду, а не морочил вам голову.

— Если бы вы лучше знали Розу и Курта…

— Я часто встречал их в разное время в Морском клубе. И даже несколько раз видел Густава Зорна.

— Значит, вы видели их всех вместе?

— Да уж, этакие денди — не знаю, как их еще охарактеризовать.

— Это достаточно поверхностное суждение. Я некоторое время жил рядом с этим трио и могу сказать, что они уделяли большое внимание не только своему внешнему виду, но и впечатлению, которое производили. И когда Густав говорил о смерти и о том, как они собирались поиграть с ней, уверяю, что вы ни на секунду не усомнились бы в его словах.

— Вы действительно считаете, что эта троица могла задумать коллективную смерть, решив, что момент настал?

— Нет, я так не думаю. Зная Курта, я считаю, что, играя в игру Густава Зорна, которому удалось подчинить его, он никогда бы не согласился на деле воплотить идею, запущенную ради бравады и эстетического наслаждения. Поскольку, признаем, это коллективное утопление — абсолютный эстетизм. Белая яхта, гладкая, лакированная, синее море и ни души вокруг — ни на воде, ни под водой, нет даже трупов, только размытые тени, словно застывшая похоронная процессия, медленно уносимая подводным течением, да еще веселые рыбки по бокам… Такого рода картинки Зорн легко придумывал, что восхищало Розу и Курта. Оба они любили Зорна и, находясь рядом с ним, теряли способность критически мыслить. Оба, такие умные, казались завороженными тем магнетизмом, который исходил от этого изворотливого и неуловимого человека.

16

— Постойте, постойте! — восклицает Следователь. — А вы не думаете, что их дендизм и извращенный эстетический вкус могли стать довольно мощной движущей силой, чтобы устроить художественную постановку собственной смерти?

— Вспомните об эффектном самоубийстве Луп Велес в Беверли-Хиллз, — вторит ему Поэт-Криминолог. — Луп Велес, находясь в самом расцвете своей красоты и славы, решила умереть в тот момент своей жизни, который считала непревзойденным. Еще никогда самоубийство не было обставлено так тщательно и продуманно. Ее великолепный дом был уставлен экзотическими цветами, залит мягким светом, ни одна деталь не была оставлена без внимания. Косметологи, парикмахеры, костюмерши суетились вокруг молодой женщины. И вот наконец она одна. Выпивает яд, подсыпанный в шампанское. И внезапно весь ее план рушится: смесь алкоголя и яда вызывает у нее рвоту, и она устремляется к унитазу, возле которого ее и находят мертвой. Ее прекрасное лицо, которое она так тщательно подготовила, вымазано…

— В случае с Зорном, Розой и Куртом их уход в мир иной оставлял после себя пустоту, — перебивает его Литературовед. — Зорн был хромым бесом.

— Вы подразумеваете Лесажа[11], которого вдохновил Велес де Гевара[12]…

— Не будем своими шутками раздражать нашего друга Следователя. Вспомните, что говорил Дидро в «Жаке-фаталисте»: «Если вы благодарны мне за то, что я сказал, то представьте, сколько я еще не сказал». Не стоит забывать, что Зорн в глубине души был невероятно раним. Когда я узнал его получше, то понял, что он страдает от своей посредственности. Гордый Зорн, интеллигентный и язвительный Зорн, был посредственным актером. Да, посредственным, и он это знал. Розе все-таки удалось пристроить его в фильм, съемки которого начались в Вене. И Зорн был этим глубоко уязвлен. «Нет ничего более забавного, чем видеть, насколько мало значат рекомендации моей жены. Эти люди не нашли ничего лучшего, как предложить мне самую никчемную роль», — сказал он мне. Он пытался шутить по этому поводу, но я понял по некоторым его репликам, брошенным ради смеха как всегда язвительным тоном, что он никогда не простит ни Розе, ни Курту, ни мне как свидетелю такое ужасное унижение, ставящее крест на его актерской карьере. Это была открытая всем взорам рана, поскольку ему дали третьестепенную роль безликого персонажа. «Настоящий удар кинжалом», — говорил он со смехом. «Такое предательство» позволило ему разыгрывать веселую и горькую комедию с Розой и всей остальной семьей Найев. Зорн стал еще более неуловим, обворожителен и опасен. Как только Роза и Курт не понимали, что живут с влюбленным врагом? Что между ними всегда стоит начеку влюбленный в них враг?

— Вам не кажется, что нарисованный вами портрет Зорна, а также его артистические выходки рискуют увести нас от объективного расследования? — спрашивает Следователь. — Не направляете ли вы нас по ложному следу, показывая Зорна настолько отвратительным? Ведь в таком случае можно не сомневаться, что он мог.