– Нет, я ничего не понимаю. Ты предлагаешь мне идти на рынок и продать этот порошок? Ты же понимаешь, что я этого никогда не сделаю.

Он поехал. Мы сунули велосипед на заднее сиденье его старого «паккарда» и двинулись на запад. Стояла ясная лунная ночь, и скоро мы доехали до той деревушки без названия.

– Конечно! Об этом и речи быть не может! – удовлетворенно потер руки Игнатенко. – Я предлагаю тебе совсем другое дело, гораздо проще и… приятнее.

— Я знаю эту деревушку, — сказал Датт. — Иногда гуляю до нее пешком. Там есть фазаны.

– Что именно?

Я сказал ему, что гулять так далеко от города опасно. Он улыбнулся и ответил, что нет никакой опасности для доброжелательного человека.

– Товар очень ждут в Москве.

– Мне отвезти его туда?

Я понял, что что-то неладно, едва мы остановились, потому что в обычных условиях кто-нибудь обязательно прибежал бы если не улыбнуться, то посмотреть. Стояла мертвая тишина. Пахло обычным гнилым мусором и горящим деревом, как во всех деревнях, но не раздавалось ни звука. Даже ручей молчал, а за деревней рисовые поля сверкали под луной, как пролитое молоко. Ни собак, ни кур. Все исчезли. Там были только люди из Сюрте. Винтовку нашли. Кто знает, кто ее обнаружил: информатор, враг или староста. Улыбчивая девушка тоже там была. Мертвая. Ее обнаженное тело было покрыто маленькими круглыми ожогами, которые оставляет зажженная сигарета. Два человека поманили Датта. Он вышел из машины. На меня они особо внимания не обращали, лишь сбили с ног ударом пистолета. А вот Датта они начали пинать ногами. Они били его, и били, и били. Потом они передохнули, выкурили по «Голуаз» и снова начали его бить. Оба были французами, не старше двадцати, а Датт уже тогда был немолод. Но они беспощадно били его ногами. Он кричал. Сомневаюсь, что они сочли нас за членов Вьетминя. Они прождали несколько часов, пока кто-нибудь явится за винтовкой, а когда мы остановились поблизости, схватили нас. Они даже не спросили нас о винтовке. Они били его, потом помочились на него, рассмеялись, закурили по очередной сигарете, сели в свой «ситроен» и уехали.

– Ты послушай сначала.

– Так не тяни, говори!

Я не очень пострадал. Я всю жизнь прожил с «не тем цветом» кожи и знал, что делать, когда тебя пинают ногами. А Датт не знал. Я втащил его в машину — он потерял много крови и был тяжелым. Он уже тогда был полным. «Куда вы хотите, чтобы я вас отвез?» — спросил я. В городе был госпиталь, и я отвез бы его туда. Но Датт сказал: «Отвези меня к товарищу де Буа». Я все время в разговоре с Даттом произносил слово «товарищ», но сам Датт, возможно, впервые произнес его тогда. Пинок в живот может очень быстро и доходчиво объяснить, кто на самом деле тебе товарищ. Датт был зверски избит.

– В Москве товар с огромным нетерпением ждет один очень высокопоставленный человек. Он встретит тебя прямо на аэродроме в Чкаловске, где приземлится ваш самолет. Кстати, предупреждаю сразу – если захочешь выбраться отсюда легальным способом, на рейсовом самолете или на поезде, то заплатишь такую кучу денег, какой ни разу не видел. Все билеты туда, на Большую землю, давным-давно скуплены и превратились в отличную статью дохода для местной мафии. Да и вообще, ты в аэропорту месяц просидишь, пока хоть какой-нибудь билет добудешь. Это я тебе по собственному опыту говорю.

— Похоже, сейчас он уже оправился, — заметил я. — Если не считать хромоты.

– Какой у тебя опыт? Ты же все время транспортниками летаешь.

— Сейчас он оправился, если не считать хромоты, — подтвердил Кван. — И если не считать того, что с тех пор он не может иметь дело с женщинами.

– Офицеры наши летали.

Кван пристально посмотрел на меня, ожидая реакции.

– А ты меня небось сможешь отправить быстро и без всяких проблем?

— Это многое объясняет, — сказал я.

– Естественно. И главное – без таможенного и пограничного досмотра. Это значит, что ты сможешь запросто провезти в Москву и мешок, и оружие.

– Твой пистолет?

— Неужели? — с издевкой бросил Кван.

– Нет, зачем? Мой ты отдашь мне – это табельное оружие, закрепленное за мной, я за него расписался, и утерять его мне не хотелось бы.

— Нет. Какое он имеет право отождествлять бандитизм с капитализмом?

– Тогда про какое оружие ты говоришь?

Кван не ответил. На кончике сигареты повисла длинная колбаска пепла, и он прошел через комнату, чтобы стряхнуть ее в раковину.

– У меня есть еще кое-что. Из подарков, которые мне дарились местным населением.

— Почему он считает себя вправе совать нос в жизнь других людей и предоставлять вам результаты?

– \"Духами\"?

– Я же ясно сказал – местным населением.

— Вы дурак, — улыбнулся Кван, прислонившись к раковине. — Мой дед родился в 1878 году. В тот год в Китае умерли от голода тринадцать миллионов человек. Мой второй брат родился в 1928-м. В тот год пять миллионов китайцев умерли от голода. Мы потеряли двадцать миллионов в японско-китайской войне, и во время Великого похода националисты убили два с половиной миллиона. Мы не страна и не партия. Мы целая цивилизация и движемся вперед со скоростью, которой доныне не знала история. Сравните наш промышленный рост и Индии. Нас невозможно остановить.

– А какая разница между \"духами\" и местным населением? Что-то я ее не улавливаю.

Я ждал продолжения, но он замолчал.

– Мне не нравится слово \"духи\". \"Духи\" были \"за речкой\", когда мы все знали – там Союз, здесь Афган. Наши – коммунисты, враги – \"духи\". А сейчас? Тот самый Карай-хан, которого, если тебе верить, ты кончил в горах…

— И что? — просил я.

– А ты не веришь?

— А то, что нам не нужны клиники, чтобы изучать ваши глупости и слабости. Нам совершенно не интересны ваши мелкие психические отклонения. То, чем себя развлекает Датт, не представляет ни малейшего интереса для моего народа.

– Почему же? Ты – можешь.

— Тогда зачем вы его поощряли?

– Могу.

— Ничего подобного мы не делали. Весь этот бизнес он финансировал из собственного кармана. Мы никогда ему не помогали или приказывали. Не брали мы и эти его пресловутые досье. Нас это не интересует. Он был нам добрым другом, но, как любой европеец, он далек от наших проблем.

– Так вот, тот же Карай-хан – таджик. Я нахожусь в Таджикистане и, значит, гость его земли.

— Вы просто использовали его, чтобы досадить нам.

Так почему я должен называть его \"духом\"?

— Это я признаю. Мы не мешали ему создавать проблемы. А с чего бы? Возможно, мы и использовали его довольно бессердечно, но революция должна использовать так каждого.

– Ладно, кончай философствовать.

Он вернул мне пачку сигарет.

– Я просто объясняю тебе свои взгляды.

— Оставьте себе, — сказал я.

– Что ты там рассказывал насчет Москвы? Кто меня встретит и что я должен сделать?

— Очень любезно с вашей стороны, тут еще осталось десять штук.

Аркан, услышав о возможности так скоро попасть домой, начал смотреть на предложения Игнатенко с иной стороны. Теперь он видел перед собой новые возможности – возможности для самой суровой и беспощадной мести. Мысль о том, что все виновные в гибели его взвода должны получить свое, что возмездие должно совершиться именно его, Аркана, руками, – руками единственного оставшегося в живых, – эта мысль полностью овладела им.

— Не так уж много для семисот миллионов, — сказал я.

Он ранее уже думал о том, как заставить Игнатенко вывести его на продолжение наркоцепочки, – Аркан хотел проследить ее до самого конца. Теперь же судьба сама подбрасывала ему такую возможность в виде предложения начальника штаба.

— Это верно, — согласился он и прикурил следующую сигарету.

Так почему бы и не воспользоваться этим неожиданным подарком?

Глава 36

– А что, ты согласен? – оживился полковник – Я должен сначала узнать, кто меня встретит и что я должен буду сделать.

Меня разбудила хозяйка в половине десятого.

– Пойми, старшина… – улыбнулся Игнатенко, почти уверенный в том, что Аркан клюнул.

— Пора принять ванну и поесть, — сказала она. — Муж предпочитает выехать пораньше, иногда сюда заглядывают полицейские за выпивкой. И будет лучше, если вы в этот момент уже уйдете.

Настроение полковника улучшалось с каждой минутой, и он не отказал себе в удовольствии продемонстрировать это своему мучителю. – Пойми, этот человек – слишком большой человек. Фамилию его ты узнаешь только тогда, когда согласишься работать на нас.

Думаю, она заметила мой взгляд в сторону соседней комнаты.

– Допустим, я соглашусь. И все же – что я должен буду сделать и что я за это получу? На что мне соглашаться, когда ты пока ничего толком не сказал – одни намеки?

— Ваш коллега уже встал, — сообщила она. — Ванная комната в конце коридора. Я там положила мыло, а горячей воды в это время суток вполне достаточно.

– Ты должен улететь в самолете со своим мешком в обнимку и не спускать с него глаз. В общем, твоя задача – довезти его в целости и сохранности.

— Спасибо, — поблагодарил я. Она молча вышла.

– И все?

Ели мы в основном в тишине. На ужин подали копченую ветчину, форель «меньер» и пирог с начинкой из рисового пудинга. Фламандец сидел напротив и жевал хлеб, запивая вином, чтобы составить нам компанию за ужином.

– Ну ты же сам понимаешь, что это именно ты нашел порошок и возвратил его в систему…

– Я ничего еще не возвращал.

— Сегодня командую я.

– Но согласен возвратить. А мы тебе за это, естественно, с удовольствием заплатим И немало – я думаю, что ты получишь не меньше пятидесяти тысяч – Долларов, что ли? – конечно, Аркану было неимоверно трудно даже представить себе такую сумму в своих руках, поэтому и изумление в его голосе было совершенно неподдельным.

— Хорошо, — сказал я. Кван кивнул.

Игнатенко понимающе и торжествующе улыбнулся, снисходительно кивнув в ответ:

— Нет возражений? — спросил меня фламандец. Он не хотел демонстрировать Квану, что главный тут я, поэтому представил все как договоренность между друзьями.

– Конечно! Не рублей же, в самом деле.

— Меня устраивает, — сказал я.

– А если…

— Меня тоже, — подтвердил Кван.

– А если ты сглупишь и не согласишься выполнить эту мою небольшую просьбу, то, во-первых, сам будешь добираться до Москвы, во-вторых, останешься без денег, в-третьих, велика вероятность того, что загремишь лет этак на десять за торговлю наркотиками в особо крупных размерах.

— У меня есть для вас пара шарфов и теплых шерстяных свитеров. Встреча с его куратором назначена на пристани. Скорее всего вас вывезут на лодке.

– А вы мне в этом поможете?

— Не меня, — возразил я. — Я сразу возвращаюсь назад.

– Не знаю. Это будет зависеть от твоего поведения, – снова нагло улыбнулся Игнатенко.

– А если я тебе сейчас пущу пулю в лоб и конец всем этим базарам?

— Нет, — сказал фламандец. — Насчет этого даны очень четкие указания. — Он потер лицо, чтобы собраться с мыслями. — Вы перейдете под командование его куратора, майора Чена, в точности как вот он сейчас подчиняется моим приказам.

– Мне это, конечно, не доставит удовольствия. – Полковник был уже настолько уверен в своем успехе, что не считал нужным скрывать свои эмоции от Толика – он откровенно подтрунивал над парнем. – Но для тебя лично это будет просто катастрофой – помимо трех перечисленных выше пунктов, на твою голову обрушится пункт четвертый – преднамеренное убийство. Так что, старшина, думай, пока не поздно.

Кван бесстрастно смотрел на него.

В принципе Аркан уже давно решил, что на предложение Игнатенко нужно соглашаться. По крайней мере, сделать вид, будто согласился – толика доверия со стороны наркоторговцев поможет выйти на главных организаторов всей этой авантюры с порошком. А уж там, в Москве, он придумает, каким образом поквитаться с ними за все.

— Думаю, вы им понадобитесь на тот случай, если они встретят береговую охрану или рыболовецкий патруль, короче, что-то неожиданное. Эти предосторожности нужны только в территориальных водах. Вы скоро узнаете, нужно ли что-то их куратору.

Главным сейчас было не показать вида, что предложение Игнатенко его устраивает. Следовало изобразить мучительные колебания, борьбу с собственной совестью – только тогда полковник поверит в искренность его намерений подзаработать на транспортировке наркотиков.

— Это все равно что зайти в рефрижератор проверить, выключается ли свет, — хмыкнул я.

Демонстрируя глубокое и мучительное раздумье, Толик склонил голову, уставившись в какую-то точку прямо перед собой и сурово сдвинув брови Игнатенко не мешал парню, с ехидной улыбкой молча посматривая на бравого спецназовца.

\"Куда ты денешься, пацан! – думал начальник штаба. – За такие бабки мать родную продашь, – что там погибший взвод!\"

Аркан наконец поднял голову:

— Они наверняка что-то придумали, — сказал фламандец. — Лондон должен…

– Хорошо, я согласен.

Он осекся и снова потер лицо.

– Ну вот и умница. Я с самого начала надеялся, что мы станем друзьями…

— Все нормально, — успокоил я. — Он знает, что мы представляем Лондон.

— Кажется, Лондон считает, что все пройдет хорошо.

– Друзьями мы все же вряд ли станем.

— Ну просто бальзам на мою душу, — фыркнул я.

– Хорошо, пусть не друзьями. – коллегами.

Мужчина хихикнул.

Партнерами, в конце концов. Я вот сколько смотрю на тебя за эти два дня, столько и думаю.

— Да, — сказал он, — да.

– О чем же, интересно?

И принялся снова тереть лицо, пока на глазах не выступили слезы.

– О том, что вот такие крутые ребята, как ты, пропадают почем зря. А ведь твои способности, твое умение ценятся не только в горах.

— Думаю, теперь я сгорел, — проговорил он.

– В смысле?

— Боюсь, что так, — подтвердил я. — Это ваша последняя работа на нас.

– Гораздо более высоко тебя могут оценить как раз там, на гражданке, в Москве, например. Такие ребята, как ты, между прочим, очень нужны нашей организации. И что самое приятное для тебя – твой труд там будет цениться не только в моральном плане. Ты меня понимаешь?

Он кивнул.

– Я-то понимаю. Но не об этом сейчас разговор, – Аркан решил, что не лишним будет немного подыграть Игнатенко.

— Мне будет не хватать этих денег, — грустно сказал он. — Именно тогда, когда с их помощью мы бы могли так много сделать.

– Конечно, конечно! О том, сотрудничать ли с нами в дальнейшем, ты еще успеешь подумать – во время полета. Сейчас гораздо интереснее другое…

– Например, каковы гарантии того, что я получу свою долю в Москве, что меня просто-напросто не пришьют?

– Ну ты что! Твоя гарантия, собственно, ты сам.

Глава 37

Во-первых, прилетишь ты на военный аэродром в Чкаловске. Слышал о таком городке? Вокруг вооруженные караульные, техники, аэродромные рабочие. Сам понимаешь, что в таких условиях никто тебя отстреливать не станет.

Мария постоянно думала о смерти Жан-Поля. Это выбило ее из колеи, и теперь ее мысли клонились в одну сторону, как человек с тяжелым чемоданом в руке. Ей приходилось все время контролировать раздрай в собственных мыслях.

— Какая тяжелая утрата, — произнесла она вслух.

– Допустим. А потом, в городе?

– У тебя будет при себе оружие. И насколько я заметил, управляться ты с ним умеешь. Это как раз и есть твоя вторая гарантия, самая надежная.

Еще с детства у Марии завелась привычка разговаривать сама с собой. И постоянно смущалась, когда кто-то заставал ее, высказывающей вслух свои мысли и желания. Мать не обращала на это внимания. Не важно, что ты разговариваешь сама с собой, говорила она, важно лишь, что именно ты говоришь. Мария попыталась взглянуть со стороны на свою нынешнюю дилемму. И начала анализировать вслух. Сущий идиотизм. Вообще вся ее жизнь — нечто вроде пантомимы, но что ей придется гнать загруженную карету «скорой помощи» через Северную Францию — такого она не могла вообразить даже при самом буйном полете фантазии. «Скорую помощь», набитую восемьюстами досье и порнофильмами. Ей почти хотелось рассмеяться. Но только почти.

– Ладно. Как ваши люди там, в столице, узнают, что товар привезу именно я?

– Мы им сейчас вместе с тобой позвоним, сразу и обговорим все подробности.

На повороте дороги машину повело, и Марии пришлось ее выравнивать, но один из ящиков упал и повлек за собой следующий. Мария протянула руку и поправила жестяные коробки, сложенные на аккуратно заправленной койке. Коробки позвякивали, но ни одна не упала. Она любила водить машину, но тащиться на этой древней развалюхе по разбитым проселочным дорогам Северной Франции было совсем не весело. Ей приходилось избегать основных магистралей. Мария знала — нутром чувствовала, — которые из них будут патрулировать. Она знала, что дорожные патрули выполнят приказ Луазо перехватить Датта, его досье, фильмы и магнитофонные записи, Марию, Квана и англичанина или любого из них, кто попадется. Ее пальцы в третий раз пробежались по приборной панели. Она включила «дворники», выругалась, выключила их, нащупала дроссель, затем зажигалку. Где-то должен был быть тумблер, регулирующий эту чертову оранжевую подсветку, из-за которой ящики, коробки и жестянки отражались в ветровом стекле. Ехать с таким отражением было опасно, но останавливаться Мария не хотела! Времени у нее хватало, просто она не желала задерживаться. Не хотела останавливаться, пока не покончит со всем этим делом. А потом можно будет остановиться, отдохнуть, а может, и снова сойтись с Луазо. Мария покачала головой. Она вовсе не была уверена, что хочет снова сойтись с Луазо. Куда лучше думать о нем вот так, абстрактно. Представлять его среди гор грязной посуды, с дырявыми носками, одиноким и печальным. Но если посмотреть мрачной правде в глаза, то он вовсе не одинокий и печальный. А самодостаточный, несгибаемый и удручающе довольный своей холостяцкой жизнью. Это неестественно, но быть полицейским само по себе неестественно.

– О\'кей!

– Есть, правда, еще одна проблемка. Но она, как мне кажется, небольшая.

Она вспомнила, как познакомилась с Луазо. В деревушке в Перигоре. На ней было жуткое розовое хлопчатобумажное платье, которое ей продала подруга. Много лет спустя она снова там побывала, в надежде, что его призрак будет сопровождать ее там и что каким-то чудесным образом до него дойдет, и он вернется к ней, и они будут снова по уши влюблены друг в друга, как в былые времена. Но возвращаясь в прошлое, обнаруживаешь, что ты там чужой. Люди, официантки, музыка, танцы — все новое и незнакомое, и тебя никто не помнит.

– Что за проблемка? – сразу же насторожился Арканов, подозрительно поглядев на полковника.

– Наш общий знакомый, журналист, – кивнул на дверь Игнатенко. – Что с ним делать? Ведь он благодаря тебе слишком много знает.

Чертова тяжеленная машина! Подвески и рулевое управление тугие, как у грузовика. За машиной, видимо, не следили, резина совсем лысая. Когда она проезжала через деревни, колеса с трудом цеплялись за мостовую. Деревушки были старыми и серыми, с парой-тройкой ярких вывесок с надписью «Пиво» или «Фритюр». В одной деревушке бросились в глаза яркие вспышки сварки — деревенский кузнец трудился в ночи. Мария услышала раздавшийся сзади настойчивый сигнал быстрой машины. Она ушла вправо, и мимо проревел синий «лендровер», сверкнув фарами и благодарно бибикнув. Синяя мигалка на крыше осветила призрачным светом темный ландшафт и исчезла. Мария притормозила — она не ожидала встретить на этой дороге полицейский патруль и осознала вдруг, что у нее сердце выпрыгивает из груди. Она выудила сигареты из глубокого кармана замшевого пальто, но когда поднесла пачку ко рту, сигареты высыпались ей на колени. Она поймала одну и сунула в рот. Теперь она ехала медленно, лишь вполглаза следя за дорогой. Пламя зажигалки горело слишком сильно и дрожало. Она отрегулировала его, и тут впереди, на горизонте, мелькнули куда более яркие вспышки. Штук шесть или семь. Маленькие огненные шарики, как ограждение у могилы Неизвестного солдата. Дорога стала черной и гладкой, как водная поверхность глубокого озера, но это никак не могла быть вода, дождя не было неделю. Мария представила, как вода поглотит «скорую», если она не остановится. Но не остановилась. Под передними колесами плеснуло. Мария представила, как над ней смыкаются темные воды, и вздрогнула. Это вызвало у нее приступ клаустрофобии. Она открыла окно, и ее окатило запахом красного вина. Сквозь вспышки пламени виднелись горящие лампы и огни фар. Чуть дальше группа людей толпилась у небольшого здания, стоявшего поперек дороги. Сперва она подумала, что это пост таможенного контроля, но потом увидела, что это вовсе не здание. Огромный виновоз завалился на бок и перекрыл дорогу, из разошедшихся швов хлестало вино. Передняя часть машины зависла над кюветом. За разбитыми стеклами вспыхивали огоньки, а мужчины пытались вытащить водителя. Мария затормозила. Полицейский, отчаянно мотая головой, велел ей прижаться к обочине.

– Ну, поговорить с ним…

– Не знаю, не знаю, – неуверенно покачал головой начальник штаба. – Мне он кажется каким-то ненадежным. У меня такое чувство, что он, надавав сегодня любых обещаний, на следующий день запустит материал в эфир.

— Быстро вы, — сказал он. — У нас тут четверо погибших и один раненый. Ноет, но, думаю, у него лишь царапины.

– А что ты предлагаешь?

Подскочил еще один полицейский.

– Может, его убрать? – осторожно заговорил Игнатенко, боясь возмутить спецназовца. – Несчастный случай в горах – выпал из вертолета, сорвался со скалы, к примеру. Или пуля \"духа\" мимо пролетала – \"и ага\"…

— Сдайте задом к машине, и мы его загрузим.

– Да пошел ты! Убийцей, в отличие от тебя, я становиться не собираюсь ни в коем случае, – Аркан так яростно сверкнул глазами, что на душе у Игнатенко противно заскребли кошки. – Если уж и стоит пристрелить кого-то, так это тебя, сука!

Первым порывом Марии было уехать, но она сумела взять себя в руки.

– Ну-ну-ну, раскипятился, как самовар! – вкрадчиво, успокаивая парня, промолвил полковник. – Успокойся, прошу тебя.

— Приедет еще одна «скорая», — сказал она, затянувшись сигаретой. Ей хотелось убраться отсюда до появления настоящей «скорой».

Но, помолчав мгновение, Игнатенко заговорил совсем иным, жестким и категоричным тоном:

— Зачем это? — изумился полицейский. — Сколько пострадавших вам назвали по телефону?

– И еще, старшина. Выбрось из головы все обиды. Не надо мне здесь дешевых мелодрам. Мы все работаем за большие деньги. В работе нашей случаются досадные моменты, про которые нужно забывать, иначе свихнешься. А уж попрекать чем-то партнера – вообще последнее дело, ясно?

— Шесть, — солгала Мария.

Изо всех сил сжав зубы, Аркан взял себя в руки и кивнул.

— Нет, один раненый и четверо погибших, — возразил полицейский. — Водитель легковушки ранен, четверо в автоцистерне умерли мгновенно. Два водителя и два автостопщика.

– А потому я больше не хочу слышать про то, что ты чем-то недоволен или кому-то за что-то желаешь отомстить, – в голосе полковника звенел металл. Теперь это был уже прежний начальник штаба – грозный, твердый, решительный. – Ты меня хорошо понял, мальчишка?

У дороги полицейские складывали обувь, сломанное радио, карты, одежду и полотняную сумку. Причем выкладывали все строго по прямой линии.

– Ладно, сядь. Все ясно.

– Вот так-то лучше… Так что ты предлагаешь сделать с Самойленко?

Мария вышла из машины.

– Элементарно, – мгновение подумав, предложил Аркан. – Во время полета я просмотрю отснятый им здесь, в Таджикистане, материал. То, что касается нашего дела, я или отберу, или постираю с кассет.

– Слушай, да ты же просто молодец! Голова! – оценив предложение, радостно потер руки Игнатенко.

— Дайте мне взглянуть на автостопщиков.

– Слушай, полковник, кончай мне комплименты отвешивать, очень тебя прошу!

– Ладно, ладно. Вот видишь, ты даже более толковый парень, чем кажешься с первого взгляда.

— Да мертвые они, — сказал полицейский. — Уж поверьте, я знаю.

Отличное решение нашел! Сначала все стереть, ничего не оставить, а потом пусть идет куда пожелает – хоть на свое телевидение, хоть в ФСБ, хоть в ГРУ. Пусть попробует что-то доказать. Никаких улик! Любой суд на нашей стороне будет…

– И я об этом.

— Дайте мне взглянуть. — Мария посмотрела на дорогу, опасаясь появления «скорой».

– Но только ты внимательно просмотри его кассеты – чтоб ни словечка, ни одного кадра подозрительного не пропустил. Ты понимаешь?

Полицейский направился к лежавшей посреди дороги куче. Там из-под брезента, который полицейские патрули возили специально для таких случаев, торчали четыре пары ног. Полицейский приподнял край брезента. Мария посмотрела вниз, готовая увидеть изломанные останки англичанина и Квана, но увидела бородатых юнцов в джинсе. У одного из них на лице застыла ухмылка. Мария в сердцах отшвырнула сигарету.

– Без вопросов.

— Говорил же я вам, — сказал полицейский. — Мертвые они.

– Ну все, решено. Тогда звоним Тихонравову…

— Раненого я оставлю следующей «скорой», — сказала Мария.

– А это кто?

— Чтобы он ехал с четырьмя жмуриками? Не в этой жизни! — отрезал полицейский. — Его заберете вы.

– Тот, кто тебя встретит. Генерал из штаба ВВС, начальник управления.

Красное вино по-прежнему лилось на дорогу. Раздался скрежет металла, когда кабину разрезали гидравлическими ножницами, чтобы извлечь водителя.

– Ого!

— Послушайте, — в отчаянии сказала Мария, — у меня утренняя смена. Я не смогу уехать, если придется регистрировать пострадавших. Вторая «скорая» возражать не будет.

– А ты думал?! Я же тебе говорил – работа там идет на самом высоком уровне, комар носа не подточит. И порошочек наш они ждут не дождутся.

Так что, парень, вылетать тебе нужно как можно быстрее…

— Милашка, а ты особым рвением не страдаешь! — хмыкнул полицейский.

— Пожалуйста, — похлопала ресницами Мария.

Часть четвертая

— Нет, дорогуша, никак нельзя. Раненого заберешь ты. На жмуриках не настаиваю, раз, как ты говоришь, сюда едет вторая. Я ее дождусь. Но раненый тут не останется. — Он протянул ей маленький узелок. — Его личные вещи, не потеряй.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

— Нет, я не говорю по-французски! — громко сказал кто-то на английском. — И отпустите меня уже, могу и сам доковылять, спасибо.

Полисмен, пытавшийся дотащить парня, отпустил его и смотрел, как тот осторожно залезает в «скорую» через заднюю дверь. Второй полицейский залез перед ним и смахнул с койки жестяные коробки.

— Тут полно хлама. — Он поднял коробку с фильмом и принялся рассматривать.

— Это медицинские записи, — сказала Мария. — О переводе пациентов в другие клиники, документация, отснятая на пленку. Утром я отвезу их в другие клиники.

Английский турист — высокий парень в черной шерстяной рубашке и розовых полотняных штанах — растянулся на койке.

— То, что доктор прописал, — довольно проговорил он.

Полицейский тщательно закрыл заднюю дверь. Мария услышала, как он говорит:

— Ну что же, жмуры пусть пока тут полежат. Вторая «скорая» их найдет. А сами займемся пробками. Ну и ночка! Авария, блокпосты, поиск контрабанды, а потом еще попросят поработать сверхурочно пару часиков!

— Пусть «скорая» уедет, — сказал второй полицейский. — Оно нам надо, чтоб она сообщила, что мы покинули место аварии до приезда второй «скорой».

— Ленивая сучка! — сказал первый и треснул кулаком по крыше «скорой». — Ладно, можете ехать.

Мария обернулась на сиденье и поискала выключатель внутреннего света. Нашла и выключила оранжевую лампу. Полицейский заглянул в окно.

— Смотри не перетрудись! — бросил он.

— Полицейский! — Мария выплюнула это слово как ругательство, и полицейский аж отшатнулся, пораженный глубиной ее ненависти.

— Проблема с вами, медиками, в том, — проговорил он тихо и зло, — что вы считаете только себя единственными нормальными людьми на земле.

Мария не смогла придумать ничего в ответ и просто поехала дальше. Позади нее англичанин произнес:

— Извините, что доставил неприятности.

Говорил он по-английски, надеясь, что интонация передаст смысл слов.

— Все нормально, — ответила Мария.

— Вы говорите по-английски! — возрадовался парень. — Это здорово!

— Нога болит? — Мария старалась говорить профессиональным тоном.

— Ерунда. Просто упал, когда бежал по дороге в поисках телефона. Это правда смешно: четыре трупа и совершенно целый я, если не считать сбитого при падении колена.

— А ваша машина?

— Ей каюк. Дешевенькая, «форд-англиа». Движок был в салоне, когда я ее видел в последний раз. Конец ей. Водитель грузовика не виноват. Бедолага. И не моя вина тоже, разве что я ехал слишком быстро. Я всегда гоняю, мне все об этом говорят. Но я не мог ничего сделать. Он ехал прямо посередине дороги. Тяжелые грузовики часто так ездят по дорогам с выпуклым профилем. Я его не виню. Надеюсь, он тоже не очень на меня сердится.

Мария не ответила. Она надеялась, что парень уснет и она сможет спокойно обдумать создавшуюся ситуацию.

— Вы не могли бы закрыть окно? — попросил он.

Мария прикрыла окно, оставив все же небольшую щелочку. У нее снова начинался приступ клаустрофобии, и она локтем ткнула оконную ручку, в надежде незаметно для парня приоткрыть окно пошире.

— А вы были резкой с полицейскими, — заметил парень.

Мария согласно хмыкнула.

— А почему? Не любите полицейских?

— Вышла замуж за одного.

— Да ладно! — Парень немного поразмыслил. — А вот я никогда не был женат. Жил, правда, с одной пару лет…

Он замолчал.

— И что произошло? — спросила Мария. Ей было наплевать, ее куда больше занимала дорога. Сколько впереди блокпостов? Насколько тщательно они будут проверять документы и груз?

— Она меня бортанула, — сказал парень.

— Бортанула?

— Ну, отвергла. А вы?

— Полагаю, мой меня тоже бортанул.

— И вы стали водителем «скорой», — с юношеским простодушием изрек парень.

— Да, — расхохоталась Мария.

— С вами все в порядке? — озабоченно спросил парень.

— В полном, — сказала Мария. — Но ближайший приличный госпиталь находится за границей, в Бельгии. Так что когда будем пересекать границу, ложитесь и стоните погромче, изобразите тяжелораненого. Все понятно?

Мария специально взяла восточнее, вокруг леса Сен-Мишель, через Ватиньи и Синьи-ле-Пти. Она намеревалась пересечь границу с провинцией Эно.

— А если граница перекрыта? — спросил парень.

I

— Предоставьте это мне.

Мария свернула на узкую дорожку, возблагодарив высшие силы, что не начался дождь. В этой части мира после получасового дождя грязь развезет так, что ни проехать, ни пройти.

Ирина Снежкова, в девичестве Тихонравова, дочь известного генерала из штаба ВВС, свою машину, почти новую \"девятку\", ненавидела всей душой. С того самого дня, когда, получив от отца в подарок на свой день рождения ключи, она села за руль этого чудовища и попыталась сделать круг по кварталу, Ирина поняла, что этот автомобиль никогда, как бы ни старался, не сможет завоевать ее сердце. И чем больше времени проходило, тем сильнее и глубже становилась ненависть.

— Вы ясно знаете обходные пути, — прокомментировал парень. — Живете где-то поблизости?

— Моя мать живет.

Ирину раздражала топорная угловатость форм произведения волжских автостроителей, несравнимая с мягкой элегантностью \"рено-твинго\" или \"опеля-корса\", типично женских автомобильчиков, которые были у ее подруг. Ее бесили ужасные звуки – скрипы, стоны, стуки, – которые ухитрялись издавать во время езды обшивка салона и передняя панель. Ей не нравилось, как гулко и твердо, словно телега, проходила \"девятка\" стыки и неровности асфальта на московских улицах. Окончательно добивали Ирину руль – тугой, неудобный – и посадка.

— А отец нет?

— Он тоже, — рассмеялась Мария.

Хоть кресло в \"девятке\", как она где-то слышала, и называлось \"анатомическим\", никакого восторга своим комфортом оно у женщины не вызывало – спина ее затекала и начинала ныть уже через полчаса езды, а ноги так и не смогли приноровиться к неудобно расположенным педалям. Наконец, Ирина так и не смогла привыкнуть к идиотской коробке передач, поскольку так и не обнаружила разницу во включении первой и задней передач.

— С вами все в порядке? — снова спросил парень.

Ей довелось ранее немного поездить на \"БМВ-316\", которую ее подруге Лариске иногда доверял муж, и Ирина не переставала удивляться, насколько более информативен рычаг коробки с точно такой же компоновкой у машины из Баварии, насколько проще было в ней с первого раза включить именно ту передачу, которая требовалась.

— Это вы пострадавший, — напомнила Мария. — Ложитесь и спите.

Но выбора у Ирины не было – отец, с которым она уже несколько раз заговаривала о необходимости сменить марку автомобиля, всегда резко обрывал ее:

— Простите, что беспокою, — извинился парень.

– Дочь, я подарил тебе именно \"Жигули\". Ты думаешь, я по старости своей не знаю, что существуют иные автомобили? Ты думаешь, я не слышал про все эти \"вольвы\" да \"мерседесы\"? Не ездил на них?

«Простите, что дышу», — подумала Мария. Англичане вечно извиняются.

– Я знаю, что ты ездил. И сам мог убедиться, что \"Жигули\" и в подметки..

– Иришка, если я что-то делаю, я всегда думаю обо всех последствиях. Вот выйду на пенсию – разъезжай хоть на \"крайслере\", мне будет уже все равно. А пока…

Глава 38

– Ну папа!

– Дочь, откуда у тебя может появиться дорогой автомобиль? Что обо мне могут подумать, увидев тебя в \"мерседесе\", и какими неприятностями может обернуться для меня твоя прихоть?

Короткий пляжный сезон в больших отелях практически закончился. Кое-где ставни уже закрыты, а официанты просматривают объявления в поисках работы на зиму. Дорога змеилась мимо гольф-клуба и военного госпиталя. Большие белые дюны, сияющие в свете луны, как алебастровые храмы, соседствовали с серыми дотами вермахта. Между песчаными точками и бетонными кубами козодои охотились за мотыльками и прочими насекомыми. Красные огни Остенде теперь были ближе, и желтые трамваи дребезжали вдоль дороги, через мост мимо Королевского яхт-клуба, где белоснежные яхты с тщательно убранными парусами дремали, покачиваясь, как чайки, на серой воде.

– Но я же не прошу \"мере\". Помоги хоть с \"опелем\" или \"фордом\"! Последняя \"фиеста\" – она такая симпатичная, маленькая, как раз для меня…

— Виноват, — сказал я. — Думал, они прибудут раньше.

– Ира, – всегда обрывал ее отец в такие минуты, строго сдвигая брови, – разговор окончен. Ты, в конце концов, уже не маленькая, сама должна все понимать.

— Для полицейского ждать — привычное дело, — ответил Луазо. Он пошел прочь по гальке и кустикам травы, осторожно перешагивая через ржавые рельсы и обходя мусор и брошенные кабели. Убедившись, что он исчез из поля зрения, я двинулся обратно по набережной. Море подо мной мягко шуршало, как аквариум со змеями, потрескивали снасти четырех старых рыболовецких судов.

– Папа, ну почему?..

Но Борис Степанович демонстративно отворачивался от дочери или переводил разговор на другую тему – спорить с ним, как поняла Ирина еще с самого раннего детства, было совершенно бесполезно.

Я подошел к Квану.

Вот и приходилось ей теперь изо дня в день с раннего утра садиться в ненавистную \"таратайку\", как презрительно называла женщина свое средство передвижения, чтобы отвезти детей в садик, показаться на работе, пробежаться по магазинам, съездить на рынок и вылезать из-за руля только поздним вечером, когда все дела оставались уже позади.

— Он опаздывает, — сказал я.

Самое же противное заключалось в том, что московские водители-мужчины не прощали женщине, если только она не сидела за рулем престижной иномарки, ни одной промашки.

Стоило Ирине зазеваться или не успеть \"воткнуть\" нужную передачу на светофоре, не найти вовремя места для парковки или, наоборот, просвета в потоке для выезда со стоянки, как каждый мужик за рулем считал своим долгом показать, что женщина за рулем – национальное бедствие. Они сигналили, крутили пальцами у виска, \"подрезали\" машину Ирины, а иной раз вообще выкрикивали в открытые форточки что-нибудь оскорбительное и мерзкое. На снисхождение, сочувствие или хотя бы понимание ей в своих \"Жигулях\" на московских улицах рассчитывать не приходилось.

Кван ничего не ответил. За ним, намного дальше, на пирсе, огромный мостовой кран загружал грузовое судно. Прожекторы крана освещали порт. Может, их человек заметил Луазо и испугался? С назначенного времени встречи прошло уже пятнадцать минут. Согласно инструкции ждать можно всего четыре минуты, а потом следует вернуться через двадцать четыре часа. Но я тянул резину. Инструкции придуманы исполнительными людьми, сидящими в чистых офисах в чистых рубашках. Я остался ждать. Казалось, Кван не замечает течения времени или, точнее, наслаждается ожиданием. Он терпеливо стоял, не переминаясь с ноги на ногу, не согревая руки дыханием, и не курил. Когда я подошел к нему, он не выгнул вопросительно бровь, не пожаловался на холод, даже не глянул на часы. Он просто смотрел на воду. Лишь слегка покосился на меня, желая убедиться, что я не собираюсь снова заговорить, и опять уставился на воду.

А тем временем ее подруги на престижных иномарках являлись предметом уважения или легкого \"автомобильного\" флирта – им прощалось даже то, что прощать вряд ли следовало… Вот и сегодня, рванув, чтобы не мучиться с включением первой, с последнего светофора на второй передаче, Ирина влетела во двор своего дома в жутком настроении.

Во-первых, снова подвела \"таратайка\" – кнопка в замке багажника вдруг стала нажиматься настолько туго, что Ирина еле-еле смогла открыть багажник, чтобы забросить туда купленные в универсаме продукты. Во-вторых, допек милиционер:

— Дадим ему еще десять минут, — сказал я. Кван посмотрел на меня. Я направился по набережной обратно.

Ирина не успела еще отъехать от работы и пятидесяти метров, как откуда-то взявшийся страж порядка на дорогах безжалостно штрафанул ее за непристегнутый ремень безопасности. Не помогли ни улыбки, ни упрашивания – обычное ее оружие в борьбе с гаишниками. А ведь и в этой неприятности была виновата только машина – ремень находится в ее салоне в столь неудобном месте, что ей, усевшись за руль, приходилось мучительно изгибаться и выворачиваться, пытаясь дотянуться до этого средства пассивной безопасности. Естественно, каждый раз совершать этот подвиг с пристегиванием Ира не собиралась.