– Надеюсь, я все четко объяснил, мистер Спенсер.

– Вы предельно четко все объяснили, Хамид, старина, – небрежно бросил Спенсер. – Должно быть, очень увлекательно для вас. Гениальная идея, да? Он просто замечательный парень, этот мистер Аплярд, и при этом стопроцентный самоучка. То есть я и не могу предположить, что он учился в каком-то университете. Он неординарная натура, может, даже гениальная.

– При всем моем уважении к таланту мистера Аплярда я осмелюсь предположить, что здесь задействованы гораздо более влиятельные силы, которые используют его просто как инструмент.

– Что, черт побери, вы имеете в виду?

– Наверное, я сказал лишнее. Я не намеревался умалить гениальность вашего работодателя. Всем известно, что он очень влиятельная финансовая фигура в своем кругу.

– Запомните, Хамид, он мой партнер. Партнер, а не работодатель. И будьте добры пояснить, что вы имеете в виду.

– Спорами здесь ничего не добиться, мистер Спенсер, – сказал я. – А тем более ссорами. Но я уверен, мы оба знаем, у кого родилась идея, и даже более того, где изготовлены эти самые поддельные бумаги.

– На что, черт возьми, вы намекаете? – настаивал Спенсер.

– Вы не настолько наивны, насколько хотите казаться, – возразил я. – Ваш партнер, мистер Аплярд, получил фальшивые бумаги от людей, которые могут потратить неограниченную сумму денег и времени на подобные документы. Людей, которые не стеснены в средствах для печати, приобретения бумаги, краски и оплаты работы мастера, чтобы добиться необходимой точности. И, поверьте мне, они добились этого. Есть только одна категория людей, которые выигрывают, если свободной банковской зоне Бейрута будет нанесен удар по спекуляции и махинации с ценными бумагами и валютой. Особенно это касается спекуляции с фунтом стерлингов.

До Спенсера не сразу дошло то, что я сказал.

– Вы хотите сказать… – при этом он тихо присвистнул. – Вы хотите сказать, что британское правительство стоит за спиной Аплярда в этой махинации?

– Как я вижу, вы посвящены не во все дела вашего партнера? – иронично отметил я.

– Вы хотите сказать, что ему дали ценные бумаги… – Спенсер не закончил фразы, а снова присвистнул. – Все совпадает. Обед с премьер-министром… Вот почему он не учитывает стоимости бумаг. Он сказал мне, что вкладывает три четверти миллиона. Вот лжец. Теперь мне все ясно.

Я дал возможность Спенсеру обдумать мою теорию и сделать некоторые выводы, а затем сказал:

– Теперь вы понимаете, почему я настолько уверен, что все пойдет по плану?

– Еще бы, – ответил Спенсер. – Подумать только! Британское правительство подносит Аплярду на тарелочке десять миллионов фунтов. Невероятно.

– Вы не так сформулировали, мистер Спенсер. Ему дают только бумаги. Деньги дают ему наши бейрутские банки.

– Да, – согласился Спенсер. – Вы совершенно правы.

– Я прав, – кивнул я.

Спенсер резко свернул в узкую улочку, которая одновременно была задним двором отеля «Савой», и остановил машину у отеля, спереди удивительно напоминавшего радиатор «роллса».

– Жду вашего звонка тринадцатого числа, – попрощался я.

Он жал стартер, пока не оглушил меня звуком ревущего мотора.

– Об этом не волнуйтесь, – крикнул Спенсер. – Вы получите от меня сообщение. А пока держите рот на замке, иначе Аплярд вам уши оборвет.

– Правда? – переспросил я спокойно.

– Шутка, – ответил Спенсер и улыбнулся своей ослепительной улыбкой, став вдруг похожим на рекламу какой-то слишком дорогой вещи.

Я кивнул. Спенсер уже наверняка прикидывал, как получить свой мешок и обойти «тайный рычаг европейской финансовой политики». Идея не так уж плоха.

Рита небрежно махнула мне рукой на прощанье, и они умчались с оглушительным ревом. Я перешел на противоположную сторону, где меня ожидал шофер в моем «роллсе». Не успел я опустить автоматические жалюзи, как машина уже повернула на Стрэнд и направилась к Трафальгарской площади. Я откинул крышку самодельного портативного трюмо и включил свет за длинным зеркалом. Налив немного теплой воды в умывальник, разделся до пояса и начал с мылом смывать слой краски, затем, обильно смазавшись кремом, рывком содрал накладные усы и спиртом удалил остатки клея. Из гардероба я достал чистую рубашку и костюм, и к тому времени, когда мы выбрались из пробки на Трафальгарской площади, я был уже почти готов. Я снял туфли на платформе, которую скрывали мои длинные одежды, и надел пару практически без каблука. И благодаря небольшой сутулости, нажитой после многих лет канцелярской работы, я сделал Лонгботтома по крайней мере на три дюйма ниже араба Хамида. Довольный результатом, я налил себе стаканчик виски.

В «Новую Зеландию» я вошел через боковой вход, пройдя крытым переходом сквозь ларьки с книгами и цветами.

Боб был без пиджака, хотя день стоял довольно прохладный. Он надел темные брюки и белую рубашку с короткими рукавами и открытой шеей. В руке он держал блокнот, на котором был закреплен секундомер. Время от времени он делал какие-то заметки.

Они со Спенсером стояли возле доски объявлений, где жители «Новой Зеландии» могли получить информацию о времени начала балета и об опасностях, подстерегающих их со стороны мошенников. По-моему, когда я пришел, Боб как раз занимался тем, что читал Спенсеру вслух о проделках авантюристов. Я слышал, как он сказал, что не прочь сам сойтись один на один с каким-нибудь мошенником и как следует задать ему.

– Да, – серьезно соглашался Спенсер.

– А вот и Лонгботтом! – закричал Боб, завидев меня. – Сколько нужно времени, чтобы подняться на восьмой этаж и спуститься обратно?

– Я старался идти как можно скорее, сэр, – оправдывался я.

– Не рассказывайте сказок, – ворчал Боб. – Вы теряете хватку, Лонгботтом. Мне нужен Скороботтом.

Спенсер рассмеялся, чего я ему как-нибудь обязательно припомню. Он просто аристократический мужлан. Задумавшись о незаслуженной грубости Спенсера, я немного задержался с ответом. И воспользовавшись тем, что я немного наклонялся вперед, чтобы казаться ниже своего роста, Боб (с намеком на то, что я плохо слышу) сказал, чуть повысив голос:

– Я сказал Лонгботтом, что вы теряете хватку. – И затем, даже не удосужившись снизить тон, добавил: – Старый болван глух, как тетерев.

– Я не глухой, – возмутился я.

– Читает по губам, – беззвучно проговорил Боб Спенсеру.

– Я не читаю по губам, – рассердился я, прежде чем до меня дошло, что я только подыграл им.

Боб и Спенсер дружно расхохотались. Рита висела на руке Спенсера и пялилась на меня, как ласка. Она не смеялась.

– Эту оставьте здесь, – сказал Боб, тыкнул кончиком карандаша в Риту.

Спенсер шепнул ей что-то, и девушка без единого слова отправилась в зал.

– А где же документы? – обратился ко мне Боб. – Где телексы из Нью-Йорка, протокол сегодняшнего дневного совещания?

– Она еще не закончила печатать, – сказал я. – Через несколько минут все будет готово.

– Вот так, надо купить билет и идти пешком, – с отвращением проговорил Боб. – Ладно, я сам все возьму.

Волоча за собой Спенсера, он влетел в лифт, как только дверь со скрипом открылась. Я едва успел войти вслед за ними.

– Из вас чуть не сделали полуботтома, Лонгботтом, – сказал Боб.

Спенсер снова засмеялся. На пятом этаже, Боб вышел из лифта и прошествовал по коридору, будто здание и впрямь принадлежало ему, как он и говорил Спенсеру. Он наугад распахивал двери кабинетов и кричал:

– Вы сегодня видели Чарли Робинсона?

Работники смотрели на него непонимающе, на что Боб отвечал:

– Ладно, не надо, – и с грохотом захлопывал дверь.

Потом он отдал мне приказ:

– Уволить к черту этого работника, Лонгботтом. Он совершенно бесполезен.

После молниеносного налета на один из офисов Боб вернулся, размахивая листом с телексом, гласящим: «Можно начинать. Бумаги готовы к рассылке». Он дал листок Спенсеру, который прочитал депешу и сунул было ее в карман, но Боб остановил его:

– Отдайте, Спенсер, дружище. Это подлежит уничтожению. Да еще с обратным кодом! Вы меня до виселицы доведете.

Этого было достаточно, чтобы Спенсер уверился в том, что он собственными глазами видел запретный код, прежде чем вернул бумагу Бобу. Это был код компании с мировым именем, занимающейся выпуском правительственных ценных бумаг, денежных знаков и почтовых марок. Телекс был, конечно же, фальшивый, с поддельным обратным адресом. Боб прикрепил листок с телексом к своему блокноту.

Трудно сказать, что произвело на Спенсера большее впечатление – телекс или властное шествие Боба по служебным помещениям. И чем больше почтения выказывал Спенсер, тем больше расходился Боб. Одна из распахнутых им дверей вела в машбюро. Я заметил, что Боб удивился, но быстро овладел собой и крикнул:

– Всем поменять ленты! – На него уставились несколько десятков удивленных глаз. – Здесь будет полная реорганизация, – заявил он. – И начнем мы с борьбы за чистоту машинописи.

В конце коридора пожилая женщина расставляла чашки на подносе…

– Вы Глэдис, не так ли? – спросил Боб.

– Меня зовут Элис, – ответила женщина.

– Правильно, – не смутился Боб. – Глэдис работала на этом месте до вас.

Женщина заволновалась. Боб бросил сахар в три чашки и подал чай мне и Спенсеру.

– И еще печенье, – предупредил Боб. – Тогда я не буду больше пить чай сегодня. – Он отхлебнул из своей чашки. – На этой неделе чай уже лучше, чем на прошлой, – одобрил он и поощрительно похлопал женщину по плечу.

– Да, сэр, – ответила бедняжка, которая, ни разу в жизни не видевшая Боба до этой минуты, начала с тревогой подозревать, что страдает потерей памяти. В конце коридора открылась дверь и оттуда вышла машинистка.

– Мне нужно поговорить с мисс Шмидт, – пробормотал Боб.

Он поспешил по коридору и заговорил с девушкой. Бог знает, что он там плел, но, вернувшись, он объявил нам, что через пять минут должен присутствовать на совещании. Мы вдвоем подпихнули Спенсера к лифту, и я вошел туда вместе с ним. Когда мы входили, оттуда вышел важного вида человек. И прежде чем дверь успела закрыться, Боб сказал:

– К четырем в приемной директора. Им нужны визы в Аргентину и валюта…

Лифт уехал, а Боб остался выкручиваться из этого разговорного гамбита, что он сделал, представившись, как я полагаю, агентом бюро путешествий, который что-то принес для учреждения.

На Спенсера все это произвело неизгладимое впечатление, но когда я усаживал его в машину, он вдруг поинтересовался:

– Вы когда-нибудь встречались с этим парнем, Хамидом?

Рита, усевшаяся рядом со Спенсером, внимательно следила за моей реакцией.

– Да, – ответил я. – Встречался.

– Он чем-то похож на вас, – пояснил Спенсер.

– Никогда не замечал ни малейшего сходства, – отрицал я. – Вы хотите сказать, что я похож на араба?

– Немного, – улыбнулся Спенсер.

– До свидания, мистер Спенсер, – попрощался я.

– До свидания, Лонгботтом, – ответил тот, потрепал меня по голове, взял за мочку уха и повернул мою голову так, чтобы заглянуть мне в лицо. – Чуть-чуть похож на араба. – Он засмеялся, а Рита оставалась невозмутимой.

Я отпрянул от него, потирая мочку уха, а его белая спортивная машина с ревом растворилась в клубах дыма. От слез ярости у меня все поплыло перед глазами. Казалось, будто все вокруг сговорились унижать меня. Боб задевал меня каждую минуту, и этот Спенсер не преминул тут же последовать его примеру. Лиз спряталась от меня за спасительными головными болями и посещениями парикмахерской именно тогда, когда была мне больше всего нужна. Я пошел на север, не отдавая себе отчета, куда именно направляюсь, бродил среди прохожих и возле Пикадилли едва не попал под такси. Я услышал собственные рыдания, но остановиться уже не мог. И тогда понял, как повлияли на меня события последних нескольких недель. Если бы Боб потерпел неудачу, было бы не так обидно, но у него дела шли великолепно. У всех все было в порядке. И всех их я люто ненавидел.

Я мог бы устроить, чтобы Боб провалился. Его унижение стало бы для меня бальзамом. О боже! Что это со мной? Неужели всерьез захотел предать своего товарища? Отец убил бы меня за такие мысли. Так я бродил долго, думая обо всем сразу и не приходя ни к какому решению.

Я изрядно устал, присел и вдруг начал просить отца, чтобы он взял меня на руки. Тот ответил, что нам обоим лучше немного отдохнуть. И еще он сказал, что, если мы присядем на старое дерево на пять минут, я наберусь достаточно сил, чтобы идти домой пешком. Идти было меньше трех миль. Мы вдвоем уселись под огромной березой, чьи серебряные пятна напоминали мне седину отцовских волос. Мы сидели тихо, очень спокойно. Вскоре послышался гомон птиц. Наверное, они готовились спать, потому что темнело, хотя время было раннее.

Когда я уходил, мать пекла пирог. До сих пор помню его запах…

Я поднялся со старого пня и сказал, что уже готов. К отцовским штанам пристали куски папоротника и грибов. Он не заметил их, когда мы садились. И на моем пальто оказались пятна. Огромная береза тихо стонала на вечернем ветру, и я прислонился к ней.

– Я толкну ее, – сказал я отцу.

Он кивнул. Я толкнул дерево. Береза шевельнулась, заскрипела и с жутким стоном начала падать. Они падала, срывая по дороге ветки, с которых сыпались мелкие зеленые листочки. Треск эхом отдавался в темной листве. Я с криком бросился к отцу, испугавшись, что береза раздавит нас. Отец не шелохнулся. Вокруг нас на земле валялись мелкие обломки и листья.

– Я столкнул дерево, – сообщил я отцу, гордый и напуганный тем, что натворил, и пнул упавшее дерево. Древесина рассыпалась, как порошок. Внутри оказалось множество личинок жуков и тли.

– Оно уже давно мертво, – сказал отец. – Его сердце съели грибы и личинки.

– Оно было раз в шесть больше меня, – удивился я.

– Даже больше, – уточнил отец.

– Я не знал, что оно мертвое, – сказал я. – А с виду такое сильное и солидное. Казалось, оно никогда ни за что не упадет.

– Да, – согласился отец. – Никто не знал.



Бейрут. Ливан. Я прилетел туда среди недели, оставив Лиз и Боба завершать дела в Лондоне. Я шагнул с самолета прямо в сухое пекло дня. Яркое солнце обжигало глаза, пахнуло воздухом моей молодости. И немудрено, ведь именно здесь молодой человек, которым я когда-то был, умер однажды в сорок первом и родился заново, чтобы превратиться в седовласого ветерана, умело увиливающего и от чужих пуль, и от своих обязанностей. Может, здесь мне суждено снова умереть? Или же мне предстоит начать новую жизнь?

Улицы были такими, какими запомнились мне. Тележки со сластями и вой бездомных собак. Сверкающие американские машины, скользящие вдоль набережной в пыльной тени пальм. Мужчины в мешковатых шароварах, спорящие пронзительными голосами. Стриженная под ежик молодежь, полная энергии и знаний, потоком направлялась от здания Американского университета к продавцам прохладительных напитков и жадно приникала к стаканчикам с клубничным коктейлем. Запах специй, отходов и пустыни пробудил во мне воспоминания. Я вышел на Пиджен-Рок и пошел вдоль скал, наблюдая за смертельной схваткой морских волн с острыми черными утесами. Там где раньше были склады и где подавали краденые армейские пайки и домашнее виски, теперь появились роскошные виллы, обвитые плющом, покрашенные и увешанные гирляндами неоновых трубок.

Однако отель ничуть не изменился. Старая развалина возле порта, в котором папаша Кимон смеялся так оглушительно, что содрогались прогнившие половицы. Из моего окна были видны серые ржавые корабли. Они ухали и стонали, когда краны и крюки вонзались в их нутро и выкладывали изъятые внутренности вдоль причала, чтобы их оценили знатоки и торговцы.

Нужно было проделать некоторую подготовительную работу. Теперь, когда мне отведена роль бессловесного статиста в услужении Боба, забота о деталях целиком легла на меня.

За семьсот фунтов стерлингов я купил автомобиль «лендровер». Не так-то дешево, но мне нужна была машина в отличном состоянии. На машине стояли баки для воды и горючего, лопаты, подставка для ружей, стальные полозья на случай, если машина забуксовала, тяжелая лебедка, грубый компас, припаянный к крылу, и дополнительный бензобак. Я приспособил туда также радиопередатчик дальнего действия и четыре небольших рации для местной связи, выкрасил машину в самые яркие тона, потому что мне объяснили в бейрутском гараже, что это помогает найти машину с воздуха, если она потерпит аварию. Я приобрел также и обычное снаряжение: спальные мешки, одеяла, аэрозоль от мошкары, карты местности, палатку, которую можно пристроить к автомобилю, и крошечный японский генератор, который может давать свет и вырабатывать энергию для дрели или насоса. К сожалению, не обошлось без недоразумений. Часть подготовительных работ производилась на неподходящей колесной базе, и мне стоило больших трудов, чтобы убедить продавцов переделать ее, однако в конце концов они сдались, и, когда прибыли Боб и Лиз, все было готово. Бобу очень понравилось. Он ходил вокруг, поглаживая автомобиль, и восторгался каждой деталью.

В воскресенье мы отправились в горы через Зофар и Бар-Элиас. Погода была отменная, и мы мчались через сирийскую границу на Дамаск. Там мы пообедали и повернули на Бейрут во второй половине дня. На полпути между двумя горными хребтами мы свернули с главной дороги.

Я велел Бобу повернуть на заброшенную параллельную дорогу и, когда мы подъехали к повороту, незаметному с главной трассы из-за двух небольших деревьев, сообщил ему, что это и есть Рандеву Два.

– В случае чего встречаемся здесь, – сказал я.

Мы посидели там всего несколько минут, просто вдыхая запах разгоряченной земли.

– Люди говорят, это нехорошее место, Бвана, – произнес Боб. – Люди говорят, дальше нет ходить.

– Все это ваши древние племенные предрассудки, Уруанда, – презрительно рассмеялся я. – Мы найдем затерянные сокровища древних царей.

Боб повторил:

– Люди говорят, это нехорошее место, Бвана. Люди говорят, дальше нет ходить.

– Разве затерянное царство не будоражит твою кровь, Уруанда? Хоть ты и дикарь, но легенды о затерянных городах не могут не волновать тебя.

Боб твердил:

– Люди говорят, это нехорошее место, Бвана. Люди говорят, дальше нет ходить. – Он дважды хлопнул в ладоши, окинул взглядом пустынный пейзаж. – Смотри, хозяин, носильщики сбежали. Они верят в легенду о семиглавом питоне, который правит этой запретной землей.

– Это все бабские сказки, Уруанда.

Боб опять заладил:

– Люди говорят, это нехорошее место.

– Ты слыхал о древних сокровищах Королей Огненной Земли? Это рубины, бриллианты, золото, которое лежит тут – только руку протяни. Их много – целые горы. Бы будешь богатым-пребогатым. Богаче, чем тебе когда-либо снилось, Уруанда. У тебя будет много скота, жен и, может, даже собственный велосипед.

– Я иду с тобой, хозяин.

– Вот это сила духа, – сказал я и вышел из «лендровера» навстречу протянутой руке Боба.

На нас была походная одежда – шорты хаки и рубашки из суровой ткани. Солнце пекло, и мне оно казалось душем, обдающим тело, изгоняющим зиму, разогревающим суставы. На дороге не было машин. Много лет назад ее перекрыл оползень. Местные дорожные инженеры устали все время переносить ее и решили построить новую дорогу высоко наверху, по которой теперь мчались яркие машины и дымящие грузовики из Дамаска в Бейрут и обратно. Лиз расстелила на земле одеяло, сбросила одежду и осталась в купальнике. Она легла, вытягиваться в изнеженных позах, которые женщины обычно принимают и какое-то время устраивалась поудобнее, меняя позы, одна заманчивее другой, как ленивая домашняя кошечка. Воистину, великолепный день!

– Это лучше, чем аэропорт? – спросил Боб.

– Что угодно лучше, чем аэропорт, – ответил я. – Они еще помнят катастрофу Интра-банка. Когда рухнул Интра-банк, отголоски были слышны во всех уголках финансового мира. Правительство сразу потеряло популярность. Половина населения не могла выплатить свои долги из-за потери сбережений, а другая половина не платила долги, утверждая, что потеряла все свои сбережения. – Я помолчал. – Но, вероятнее всего, Спенсер будет молчать как рыба, – предположил я.

– Разумеется, – согласился Боб. – Именно поэтому я настаивал на долларах, чтобы он переправил их из какого-нибудь своего загашника в Швейцарии или на Багамах, или откуда бы там ни было. Он и не сможет никому пожаловаться на эту потерю.

– Все равно, – возразил я, – если только появится хоть малейший намек на мошенничество где-то возле банка, полиция мгновенно перекроет все границы. И первым делом они бросятся в аэропорты. Где же еще ловить покидающих страну? Мы же будем экспедицией, направляющейся в древний город, погребенный в песках пустыни…

– Вавилон, – подсказал Боб.

– Именно. Ты можешь даже для убедительности воспользоваться своей археологической нудотой. А когда мы доберемся до Дамаска, то бросим «лендровер» и сядем на самолет. Расписание у меня есть. Один замечательный Рейс на Калькутту дает нам большой запас времени.

– Покажите-ка мне канистры еще раз, – попросил Боб.

Канистры были специального образца для перевозки долларовых банкнот.

– Они будут готовы завтра поздно вечером, – сообщил я.

– Это и будет репетицией, – сказал Боб. – Или я что-то не так понял?

– Да, генеральной репетицией, – подтвердил я.

– Ну, вы знаете устав, – продолжал Боб. – Вы обязаны знать, старый болван, сами же его писали.

– Сам писал, – ответил я, – сам и буду нарушать.

– Нет, не будете, Лонгботтом, – усмехнулся Боб. – Я не ошибся, именно Лонгботтом. Вы потому так убедительно выглядите в роли секретаря, что вы стали секретарем, и притом не самым лучшим. Что, думаете, я не видел, как вы лакали виски из фляги, будто не можете и десяти минут обойтись без подбадривания? Думаете, никто не замечает, как у вас дрожат руки, и вы то и дело ошибаетесь? То «лендровер» с короткой базой, то канистры. Вы хоть что-нибудь в состоянии сделать правильно?

– Прости, Боб, – подыграл я, вовсе не желая ссориться. Это не входило в мои планы.

– Вот так-то, – сказал Боб и потер лицо руками. – Вы просто немного устали. Продержитесь только до следующей недели, а потом мы все сможем немного расслабиться.

Я ответил:

– Ты начальник.

– Никаких начальников, – демократично уступил Боб.

– Поедем обратно, я сам сяду за руль, – предложил я.

Через горы мы переезжали уже в сумерках. Бейрут горел под нами миллионами огней, а за городом в последних лучах заходящего солнца пылало море. Зрелище было неописуемое.

Я сидел за рулем «бедфорда», рядом со мной – Брайан, а рядовой Виллер и Тодди устроились сзади, рядом с запасным горючим. Было темно, и караванов, тянущихся к фронту, было почти не видно, не говоря уже о пеших арабах, которые брели посередине дороги, и не подозревая, что на них движутся машины. Канистры с горючим звякали и дребезжали за моей спиной, и Брайан все время озирался и вглядывался в ночь.

– Успокойтесь, сержант, – сказал я.

– За это можно попасть под трибунал, – волновался Брайан.

– Успокойтесь, – повторил я.

– Вы немного пьяны, – заметил Брайан. – Может, я сяду за руль?

– Успокойтесь, ради бога, – осадил его я и обогнул парочку «матильд», припаркованных у обочины.

– Десять лет, – не унимался Брайан. – И причем не гражданской тюрьмы. Десять лет военной тюрьмы возле Алекса. Двойной марш-бросок с полным снаряжением под палящим солнцем, и эти трусливые армейские лягавые, которые так и норовят пристрелить. Шепчут, что новозеландцы прибили одного из своих капралов, которого застукали на продаже армейского горючего.

– Это не армейское горючее, – поправил я. – Это бензин, который мы захватили у итальяшек. Мы с вами, и с Виллером и Тодди. Это наш бензин.

Брайан радостно улыбнулся.

– Я бы не рассчитывал на это оправдание, – сказал он и, высунувшись из кабины, крикнул: – Правда, Тодди?

Солдат, сидящий сзади, махнул рукой в знак подтверждения. Я нажал на газ. Нам предстояло проехать тридцать-сорок миль через пустыню до места, где нас ждал Кимон, торговец с черного рынка.

– Впереди танки, сэр, – заорал Тодди из кузова грузовика и со всей силы заколотил кулаками по крыше кабины. – Танки стоят! – кричал он, но было уже поздно.

На танках не горели огни. Мы на скорости миль пятьдесят врезались в стоявшие на дороге танки Шермана. До сих пор понять не могу, отчего вспыхнули баки с горючим.

Боб остановил «лендровер», мы вышли и постояли, любуясь пылающим закатом до тех пор, пока не исчезло солнце, а когда совсем стемнело, продолжили наш путь в Бейрут. Этим вечером мы нарядились и съели и выпили больше, чем полагалось бы. Впереди было три дня отдыха. Мы плавали и загорали, катались на водных лыжах и ездили в Библос и Три, и нам вместе было так хорошо, как никогда раньше.

Глава 15

Боб

Сайлас уехал в Бейрут, оставив нас с Лиз избавляться от нашей квартиры и сокращать багаж до размеров ручной клади, чтобы мы могли свободно перемещаться после окончания операции. В Лондоне нам будет слишком неуютно. Этот негодяй Спенсер разнесет все в пух и прах, когда поймет, что его надули.

Я потратил на него немного времени. Его старик купил ему по кусочку разных компаний, в которых он стал совладельцем. Это были компании, владеющие недвижимостью, из тех, что сносят старые улицы, чтобы соорудить там сверкающие отели. Сайлас называл это развитием. Правда, люди, выброшенные на улицу, называли это совсем иначе. Лягавые и всякие там чиновники из мэрии приходили выселять этих несчастных, чтобы предложить им взамен железную кровать в какой-нибудь вонючей ночлежке. Я бы, не дрогнув, свернул Спенсеру шею, не получив с этого ни пенса. И, конечно же, я вытащу из него четверть миллиона, даже если это будет последним делом в моей жизни. Даже если мне придется для этого пробраться в его квартиру на Итон-Сквер через кухонное окно, я все равно достану его. Для меня это вопрос чести.

Конечно, я не проявлял своих чувств. Лиз и Сайлас считали меня слишком неосторожным и безразличным, а я не стал их переубеждать. Временами я дразнил их, наблюдая за ними украдкой в те минуты, когда они думали, что я переигрываю.

Мы с Лиз отлично сошлись в последнее время. Она перестала вредничать, даже говорить стала как-то более по-человечески. Ну, я, разумеется, по ней с ума сходил, это вы уже, наверное, поняли. Высокие, ширококостные блондинки всегда нравились мне, а Лиз была лучше всех. Она всегда давала мне понять, что она не для таких, как я. Но за последнее время она сильно изменилась. Между ней и Сайласом все было кончено. И не нужно быть Филиппом Марлоу, чтобы понять это. Но она обращалась с ним слишком мягко. Я сказал ей об этом, но она разозлилась. Лиз сказала, что все еще любит Сайласа и всегда будет любить, но иногда со стороны виднее.

Нам было от чего избавляться. Ну куда деть «Британскую энциклопедию»? Не хотелось продавать ее по дешевке. Наконец Лиз сказала, что ее мать может присмотреть за некоторыми вещами. Я одолжил фургон у одного знакомого парня из Ислингтона и с его помощью погрузил все наши пожитки, чтобы отправить их к матери Лиз в Дорсет.

День для поездки выдался отличный. Как на картинке в календаре. Только там не было маленького, крытого соломой коттеджа. Мать Лиз вела хозяйство настолько по-английски, что оно напоминало съемочную площадку в Парамаунт: мальвы и спаниель, фасоль так красиво цветет. Мне даже захотелось попросить садовника сорвать нам парочку. Садовник!

Лиз постучала в дверь, пока я шел по садовой дорожке между двумя рядами каменных человечков, которые призывали:

– Гномы мира, воссоединяйтесь!

Дверь открыла мать.

– Вам нечего терять, кроме своих пьедесталов, – не очень удачно пошутил я.

Она только мельком взглянула на меня.

– Элизабет, дорогая, как приятно.

Это была седая пожилая леди около шестидесяти пяти в грубом твидовом костюме, шерстяных чулках и башмаках. Черно-белый пес затеял какую-то игру с моими шнурками. Они были кроликами, а он пытался спугнуть их.

– Милый песик, – сказал я, хватая его за шкирку.

– Не дразните собаку, – приказала миссис Мейсон. – Она может укусить.

– Это Боб, мама, – представила меня Лиз.

– Все это внесите через заднюю калитку, – велела мама, внимательно рассматривая мою одежду.

– Идет, миссис, – согласился я.

– Это Боб, мам, – повторила Элизабет. – Он работает с Сайласом. И со мной.

– Этот грузовик нельзя оставлять на дороге, – твердила свое мама. – Викарий не сможет выехать.

– Но я только разгружусь, – пояснил я.

– Аллея слишком узкая, – ответила миссис Мейсон, твердо намереваясь не уступать.

Я начал вынимать связки книг и вещи Лиз, сваливая их в кучу в гараже. Это было мрачное место, затянутое паутиной и покрытое пылью, где под грязным брезентом покоился утконосый «Моррис».

– Это машина полковника, – пояснила миссис Мейсон. – С введением ограничений на горючее он перестал на ней ездить.

– И когда это было? – поинтересовался я.

– В начале войны, – ответила Лиз.

– У полковника была служебная машина, поэтому он обходился без этой.

Миссис Мейсон величаво удалилась в дом. Я дыхнул на медный радиатор и рукавом протер маленькое окошко. Появилось мое отражение с огромным желтым носом.

– Пойдем попьем чаю, – предложила Лиз.

– Потрясное местечко! – восхитился я. – Никогда не видел более красивого домика.

– Тебе действительно нравится? – Вопрос Лиз прозвучал так, будто ее действительно волнует ответ.

– Конечно, – заверил я.

– Это очень хорошо. Я прожила здесь большую часть своей жизни. И мне трудно надолго отлучаться отсюда.

– Пошли, – позвала миссис Мейсон. – Вера уже накрыла стол к чаю.

– Кто такая Вера, твоя сестра?

Лиз фыркнула. Когда мы вошли в дом, на столе уже стояли пирожные и бутерброды.

– Хотите помыться? – спросила миссис Мейсон.

– Нет, все в порядке, – ответил я. – Я все сделал, когда мы останавливались в деревне.

– Не задирайся, – шепнула Лиз. Она знала, когда я начинал ехидничать.

– Хорошо, – согласился я и пошел умываться.

Весь дом был разделен неимоверным количеством занавесок и комнатных растений на темные крошечные клетушки. Повсюду висели старые фотографии, а в ванной валялись номера журнала «Сельская жизнь».

– А нельзя ли попить чай в саду, мамуля? – спросила Лиз.

– Полковник не имел обыкновения пить чай в саду. Все так меняется. Чай прекрасный. – Вошла горничная одетая в черно-белую форму со старомодным накрахмаленным кокошником. – Еще кипятку, – попросила миссис Мейсон. – И нарежьте медовый пряник. – Миссис Мейсон держала серебряный чайничек и раздавала угощения и советы.

– Я съем весь ваш медовый пряник и печенье, – извиняясь, сказал я.

– Не имеет значения, – ответила миссис Мейсон. – Полковник мог съесть весь мой пряник за один прием.

– Судя по рассказам, полковник – выдающаяся личность, кем бы он ни был.

– Он был моим отцом, – пояснила Лиз. – Мы всегда называем его полковником. Он погиб во время войны.

– Сочувствую, – сказал я.

– Он воевал вместе с Сайласом, – объяснила Лиз.

– Мой муж командовал танковой частью, – продолжила миссис Мейсон. – Они попали под сильный артобстрел. Полковник выбрался из танка, и его убили, когда он пытался помочь раненному солдату. Он получил Крест Виктории.

– А Сайлас был с ним? – спросил я.

– Да, – кивнула Лиз. – Сайлас был капитаном в подразделении отца. Он находился меньше чем в полумиле от отца в тот день. Тогда танковая часть понесла серьезные потери. Никто так и не узнает, что именно произошло, из части отца никого не осталось в живых, кроме Сайласа. Именно он представил рапорт, по которому отца посмертно представили к Кресту Виктории.

– Об этом я ничего не знал. То есть о том, что Сайлас воевал с твоим отцом.

– Именно так я и познакомилась с ним, – пояснила Лиз. – Он навещает мою мать, когда приезжает в Лондон.

– Милый мальчик, – вступила миссис Мейсон. – Помню его в тридцать девятом году. Он был молодым и очень застенчивым. Полковник часто приглашал сюда молодых офицеров на обед, чтобы поболтать с ними в домашней обстановке, не в казарме. Он говорил, что это поддерживает боевой дух.

– Меня еще на свете не было, когда Сайлас впервые пришел в этот дом, – сказала Лиз.

– Он был милым мальчиком, – повторила миссис Мейсон.

– Так ты знала своего отца? – спросил я.

– Нет. Я была совсем ребенком, когда он погиб, и никогда его не видела.

– Он был замечательным человеком, – продолжала миссис Мейсон. – Таких людей сейчас нет, – добавила она, глядя на меня.

– Мир меняется, – рассуждал я. – Люди – отражение своего времени. Каждое поколение вынуждено приспосабливаться к миру, в который оно приходит.

– Ну, примите мир таким, каким я его вижу, – сказала миссис Мейсон и скрипуче рассмеялась. – Битники бьют полицейских. Вот вам наше молодое поколение. Не знаю, когда все это закончится.

– Но это лучше, чем начинать войну, которая унесет миллионы, – возразил я. – А ваше поколение воевало.

– Битники, – снова повторила миссис Мейсон, будто слово зачаровало ее.

– Лучше уж битники, чем «Гитлерюнгенд», – сказала Лиз.

– Вы все одинаковы, – возразила миссис Мейсон. – Никакого уважения к религии и семье. Хорошо, что твой отец не видит всего этого.

– Ну видит чего? – переспросил я.

– Элизабет, – уточнила миссис Мейсон. – Молодого капитана Лоутера, который колесит по всему свету вместо того, чтобы обустроится и найти себе надежную работу где-нибудь в одном месте. У него была хорошая работа в городе. Почему бы ему не вернуться сюда?

– Это было тридцать лет назад, мама, – ответила Лиз. – Он оставил работу, чтобы вступить в армию.

– Он джентльмен, этот молодой человек, – похвалила его миссис Мейсон.

– Он вовсе не мальчик, – поправила Лиз. – Он уже в возрасте.

– Я бы даже сказал, что он стар, – уточнил я.

– Почему ты всегда перечишь мне, Элизабет? Капитан Лоутер сделал тебе предложение четыре года назад, и мне очень жаль, что ты не приняла его. В конце концов, он отличный офицер и у него две боевые награды.

– Нельзя же выходить замуж за человека только потому, что он герой, – парировала Лиз.

– Даже если у него есть боевые награды, – пробормотал я.

– Ну, полковник был героем, – развивала тему миссис Мейсон. – Поэтому я вышла за него. По крайней мере, и поэтому тоже. Он был очень милым человеком.

– Мама, оставь меня, пожалуйста, в покое. Я не хочу выходить замуж за Сайласа.

– Тебе нужно подумать о замужестве, – настаивала мать. – Ты не становишься моложе. Еще пару лет, и никто не захочет жениться на тебе.

– Я всегда буду хотеть жениться на ней, – сказал я. – Я всегда хотел и буду хотеть.

Лиз толкнула меня ногой под столом.

– Это как раз подтверждает мои слова, – невозмутимо сделала вывод миссис Мейсон. – Вы и есть никто.

Глава 16

Лиз

Я влюбилась в Боба. Я поняла это одним прекрасным утром, сидя под феном и слушая, как парикмахерша рассказывает о своем дружке. И вдруг мне в голову начали приходить невероятные мысли, которые еще совсем недавно изумили бы меня. Понятия не имею, как давно это началось, но вдруг в один миг мне все стало ясно. Ладно. Я замурлыкала от удовольствия при одной мысли о нем. Я знаю его уже почти пять лет, а для женщины в возрасте между двадцатью пятью и тридцатью года тянутся очень долго. Так много нужно было решить, и все эти решения были настолько важными. По крайней мере, таковыми они казались в это время. Чувства меняются так незаметно (даже если это приходит как озарение), и я думаю, что мои чувства к Бобу рождались постепенно, в течение многих месяцев, пока я наконец не убедилась в них окончательно.

Я люблю Боба. Временами он ведет себя как мальчишка, а у Сайласа много преимуществ, больше опыта, умудренности, умения обращаться с женщиной. Пусть Сайлас просто солдафон со скверным характером, но в нем чувствуется сила и уверенность. Когда я была с Сайласом, мне казалось, что ничего плохого не может случиться. Меня не волновали ни швейцар, возмущенный моим брючным костюмом, ни наша жертва, угрожающая обратиться в полицию.

Боб же обладал именно теми неискушенностью и невежеством, которые притягивали неприятности, как магнит. И защищало его то же самое невежество. Он был как водный лыжник, плавучесть которого зависела от его скорости. Со стороны кажется, что в любую минуту он остановится, что двигаться дальше невозможно, и камнем пойдет на дно. Но Боб продолжал мчаться вперед быстрее и грациознее, чем все остальные. Когда Боб с Сайласом поменялись ролями, возникло множество проблем, которые Боб успешно решал именно за счет того, что не догадывался об их существовании. Это зрелище щекотало нервы, но и очаровывало. Задачи, от которых у Сайласа сводило скулы и начинали трястись руки, которые портили ему настроение, действовали на Боба совершенно иначе. С каждым новым поворотом событий он все больше и больше раскрепощался. Когда мы с Сайласом позволяли себе высказать предположение, что у Спенсера может не оказаться денег или же он не захочет с ними расставаться, Боб бросал на нас уничтожающие взгляды, будто мы пара идиотов, и его огорчение было настолько искренним, что мы с Сайласом перестали предостерегать его или даже пытаться противоречить ему. До сих пор во всех случаях он оказывался прав. Даже если это и раздражало Сайласа, то он старался этого не показывать. Свойственные ему раздражительность и надменная издевка исчезли. В этой операции Сайлас мобилизовал все свои таланты и с предельной точностью выполнял приказания Боба.

У меня дух захватывало при мысли о том, что рано или поздно мне придется выбирать кого-то одного. Почему нельзя оставить все как есть? Они оба нужны мне. Сайлас, хотя я его больше не любила, был легким и надежным спутником, а Боб, которого я уже любила, раздражал и отталкивал меня своим непоседливым и непосредственным поведением.

Помню, как Боб читал вслух одну из своих исторических книг. Это был отрывок о том, как в первобытных племенах съедали сердце врага, чтобы стать храбрым, настолько захвативший воображение Боба, что с тех пор он неоднократно вспоминал это. И с той минуты, как Боб взял командование в свои руки, он ел сердце Сайласа, становясь с каждым днем все храбрее и увереннее, в то время как Сайлас терял силы.

Конечно, я должна была вернуть Сайласу прежнюю волю. Я пыталась, пыталась изо всех сил, но это ни к чему не привело. Мне даже начало казаться, что Сайласу больше не хочется быть лидером, что я сама стала тем символом лидерства, в котором он больше не нуждался. Но во мне нуждался Боб, по-настоящему, а ведь именно этого от мужчины ждет каждая женщина.

В Бейруте Сайлас все свое время посвящал разработке мельчайших деталей операции. Он купил «лендровер» и целыми днями торчал в гараже, наблюдая за тем, как машину переделывали и снаряжали для экспедиции, чтобы мы могли исчезнуть в бесконечных арабских пустынях и затем снова появиться где-то в другом месте с новыми легендами и под новыми именами. Подготовительная работа, которую раньше выполнял Боб, теперь легла на Сайласа, и, как и следовало ожидать, он взялся за дело со своей фанатичной придирчивостью, не то что бесшабашный Боб.

Можно было даже подумать, что Сайлас хочет, чтобы мы с Бобом оставили его в покое. Конечно, Сайлас из породы одиночек. Я это всегда знала. Каждый день он выкраивал некоторое время, чтобы побыть одному. Поэтому мы с Сайласом всегда занимали разные номера, когда селились в гостиницах. Я уже смирилась с этим, хотя когда-то это меня очень ранило, и я плакала, думая что он хочет быть подальше от меня. Боб совсем другой. Ему не нужно общение с самим собой, ему безразличны окружающие.

В Бейруте мы с Бобом много плавали, загорали и катались на водных лыжах. Сначала Боб не умел кататься, и я взялась учить его. Очень скоро он превзошел своего учителя и начал скользить по поверхности воды с такой плавностью и грацией, о которых мне и мечтать не приходилось. И заметьте, я позволила ему кататься лучше! Я хотела, чтобы он держал меня, учил, как лучше держать равновесие.

– Я поймаю тебя, – заверял он. – Я поймаю тебя, если ты упадешь.

– Я уже попалась, – ответила я, и он еще крепче прижал меня к себе.

Вода – очень забавная штука. Она словно смывает воспоминания и дает возможность все начать сначала. Наверное, поэтому во всех религиях вновь обращенных окунают в воду. Именно это и произошло со мной в водах залива Сент-Джордж. Не только со мной. С нами. Я отпустила трос. Боб тоже. Вода казалась теплым, шелковистым зеленым миром, в который мы вступили через тончайшую пелену брызг. Окунувшись в нее, мы обняли друг друга, и я даже не попыталась освободиться от его рук, ног, губ.

Мы выплыли на поверхность.

– Я люблю тебя, – призналась я.

– Вот умная малышка, – улыбнулся Боб, обдавая меня фонтаном брызг.

– Я серьезно! – завопила я. – Я действительно люблю тебя.

Он продолжал ухмыляться:

– Повезло же мне.

Я просто взбесилась от того, что он не хотел воспринимать мои слова всерьез. Я изо всех сил толкнула его, и мы вместе погрузились в воду. Он крепко стиснул мои руки, и я даже испугалась, что захлебнусь. Затем, словно в замедленной съемке, мы повернулись и всплыли на поверхность. Издалека с нашего катера увидели нас, катер взревел и повернул обратно.

Я обняла Боба за шею.

– Я люблю тебя, Боб. Я действительно люблю тебя! – закричала я. – Ну, послушай же меня! Хоть на минуту стань серьезным.

– Успокойся, – ответил Боб.

Я ударила его, на сей раз по-настоящему, изо всей силы. И когда мы оба, колотя друг друга и пинаясь, пошли под воду, он прижал меня к себе так крепко, что я поняла, насколько он серьезен. Над нами появился корпус нашего катера, который остановился, подняв целый вихрь пузырьков возле винта.

Мы влезли на катер и рухнули на дно. Я с восторгом протянула руки к небу, будто хотела натянуть его на голову, как голубой шелковый платок, но мои руки обвились вокруг шеи Боба и притянули его мокрую голову к моим губам, и мы поцеловались с такой страстью, какой еще никогда не было в наших поцелуях.

– Я люблю тебя, – сказал Боб.

Его губы были солеными, мокрые волосы спутаны. Я любила его, была по-глупому восторженно счастлива и одновременно испытывала грусть. Не по Сайласу, которого больше не любила, а по тому Сайласу, который когда-то был рядом. По тем Лиз и Сайласу, которые могли бы быть, если бы оба постарались. Бедный Сайлас. Бедный Сайлас.

– Я люблю тебя, Боб, – повторила я.

Я снова прижала к себе его голову, а водитель катера, как смущенный таксист, начал внимательно вглядываться вдаль. Он завел мотор, и мы помчались по водной глади, рассекая зеркало воды и превращая ровный голубой шелк в буйство блестящих брызг, которые никогда больше не смогут повториться.

Глава 17

Сайлас

Этап номер пять – решающая стадия любой операции. Этап номер пять начался в среду. Я проснулся в половине девятого утра. Стараясь не разбудить Лиз и Боба, которые занимали комнаты по обе стороны от моей, надел халат и заказал в номер кофе. Затем нанес легкий слой грима на лицо и руки. Ну, совсем незначительный, как загоревший англичанин, или незагорающий араб, не более того. Прилепив накладные усы и подождав, пока подсохнет клей, я покрутился перед зеркалом, и внимательно рассмотрел свое лицо. Хорошо. Открыв ставни, я шагнул было на малюсенький балкончик с чугунной решеткой, но все строение казалось настолько древним и ветхим, что не очень хотелось проверять его прочность собственным весом.

Над морем витала легкая дымка. Гора Санин почти полностью утонула в тумане. Пересекая дворик, владелец гостиницы, Кимон, спешил на кухню за моим кофе. Я знал каждую комнату этой гостиницы. Десятый номер – маленький, на двоих, второй этаж. Туда я однажды заказал завтрак и потом занимался любовью с горничной под истерические крики других постояльцев, требовавших свой завтрак. Восьмой – тесная комнатушка на одного, первый этаж позади флигеля. Там я проиграл в вист двадцать пять фунтов стерлингов в ночь на Рождество сорок пятого. Шестнадцатый… К чему все эти воспоминания? Они только навевают грусть.

Я знаю эту гостиницу со времен войны. Знаю каждую дырку в дымоходе, каждую прогнившую половицу, каждый сломанный замок. Знаю ненадежность матрасов и непостоянство горячей воды, и причудливое устройство комнат, в которых были сделаны ванные помещения. Эти стены не видали ни одного слоя краски после того, как я притащил папаше Кимону восемь галлонов извести, украденной в солдатской коптерке. Папаша, старый прохвост, тогда только месяц как приобрел эту гостиницу, и после покраски я был там первым постояльцем. До этого заведение принадлежало какому-то приспешнику Виши, уступившему гостиницу Кимону за сорок три галлона бензина и допотопный бейрутский грузовик, на который он уложил все свои пожитки, прежде чем исчезнуть в северном направлении. Кимон жил на первом этаже. Большую часть суток он сидел на крошечном стульчике во дворе, потягивая граппу или арак и бесконечно ворча на жару и мух. В те редкие дни, когда погода не позволяла находиться на улице, он играл в шашки со стариками в кафе или бродил вдоль гавани, наблюдая, как разгружаются большие корабли.

Он тихо постучал в дверь моего номера и подергал фаянсовую ручку, которая была сломана с сорок шестого или сорок седьмого года.

– Доброе утро, папаша, – сказал я.