— О нет, — ответил он. — Твое тело мне не подходит. О нет. Совсем не подходит. Сотню лет назад еще куда ни шло, но сейчас оно слишком изношено, чтобы мне был от него прок. Нет, мне просто хотелось развлечься, дружище, потому что я терпеть не могу, когда старые счета остаются неоплаченными.
Он поднял посох, чтобы снова ударить. Один резко откатился с его пути, не обращая внимания на боль в раненом плече.
— Тогда кто у тебя на уме? — спросил он. — Здесь Земли мертвых, если ты не заметил…
И внезапно до него дошло.
Жизнь за жизнь.
Без тела (или хотя бы головы) враг никогда не покинет царства Хель, и если он стремится завоевать миры…
Жизнь за жизнь.
Жизнь Мэдди.
Он разгадал план Безымянного и в ярости и отчаянии ударил противника, который играючи ушел от атаки. Один упал на одно колено…
Безымянный легко парировал удар.
— Так вот чего ты хотел с самого начала, — выдохнул Один с новым ударом. — Возродиться в живой плоти, восстановить Асгард и самому править им. Стать Моди, украсть и присвоить ее чары, исполнить пророчество, которое тебе пришлось сделать…
— Ну наконец-то, — похвалил Безымянный. — Ты всегда медленно соображал. Что ж, старина, ты знаешь поговорку. Никогда не верь оракулу.
И они перешли к последней строфе. Тридцать три строфы были начертаны под именем Одина Всеотца в Книге Взываний. Десять тысяч голосов повторяли последнее двустишие.
Зову тебя Воин, Одноглазый и Странник.
Тем самым ты назван и тем самым ты есть…
С этими словами побежденный Генерал пал на песок.
Мэдди помнила пророчество. «Я говорю, ибо должен», — вещал оракул, и, хотя он направил их по ложному пути, не открыв всей правды, чтобы обманывать и задерживать, девочка знала, что оракул не может лгать.
Я вижу корабль мертвецов на брегах Хель
И сына Бёра с его псом у ног его…
И все же, глядя на двух столь ужасно неравных противников, она не теряла надежды, что что-нибудь, как-нибудь изменит ход битвы в пользу Одноглазого. Какой-нибудь неожиданный поворот событий, как в ее любимых историях.
Но все кончено. Ее друг лежит лицом вниз на костяно-сером песке, и цвета его так поблекли, что он, наверное, мертв.
— Нет, только не ты, — застонала девочка и, стряхнув удерживающую руку Бальдра, побежала к Одину по забрызганному кровью песку.
Безымянный стоял над ними с воздетым посохом, с лицом, озаренным победой, но Мэдди почти не замечала его.
Она упала на колени. Коснулась волос Одина. Он был еще жив.
— Мэдди.
— Я здесь.
Превозмогая боль, он поднял голову. Вне своего обличья он казался совсем стариком — совсем человеком, — словно сотня лет прошла с их последней встречи на холме Красной Лошади. Во время битвы Один потерял повязку, его морщинистое лицо превратилось в маску из крови и пыли. Единственный глаз смотрел незряче, и Мэдди поняла, что он полностью слеп. Ее сердце сжалось от жалости и горя — но за ними лежали злость и обида, которые она испытала, поняв, что истина еще жива, еще молит о свободе.
— Зачем ты пришел сюда? — спросила она. — Я знала, ты умрешь, если придешь сюда.
Один вздохнул.
— Та же… нетерпеливая… Мэдди.
Он говорил сломленным, задыхающимся шепотом, но девочка еще различала в его голосе следы старого раздражительного Одноглазого, и оттого ей ужасно хотелось плакать.
— Я хотела остановить войну, — сказала она. — Я хотела, чтобы всего этого не было. Я хотела спасти тебя…
— Невозможно, — ответил Один. — Пророчество.
Мэдди начала возражать, но Один покачал головой.
— Дай мне… взглянуть… на тебя… еще разок, — произнес он и слепо, с огромной нежностью коснулся рукой лица Мэдди.
На мгновение девочка задержала дыхание, пока его пальцы скользили со щеки на подбородок, медлили на лбу, подмечали складки горя и упрямства вокруг рта, следы слез под глазами.
Хорошее лицо, подумал Один. Сильное, но доброе, хотя, возможно, не слишком мудрое…
Он улыбнулся и уронил голову на песок.
Безымянный шагнул вперед, чтобы нанести последний удар.
Между тем Нат и компания достигли просвета. Невидимыми пройдя сквозь призрачные ряды, они застыли, зачарованные сценой, разворачивающейся перед ними.
Этель узнала ее и вздохнула.
Адам уставился с отвисшей челюстью.
Дориан стиснул Толстуху Лиззи.
Сахарок глянул на рунный камень Капитана в руке, и у него засосало под ложечкой, когда он увидел, что тот мигнул фиолетовым светом — всего разок и очень слабо, словно сердце, которое еще не совсем остановилось.
«О нет, — подумал Сахарок. — Не может быть. Не сейчас…»
Рунный камень вспыхнул чуть ярче, и странная легкая дрожь пробежала по спине Сахарка, почти как знакомый голос…
«Для тебя спасения нет. Ты сам сказал. Я ничего не могу поделать».
Он попытался выбросить камень. Но, выйдя из рядов Ордена, обнаружил, что все еще крепко держит его, и засунул поглубже в карман. Возможно, в конце концов, в этом что-то есть. С рунами никогда заранее не знаешь.
Нат Парсон изумленно таращился, его глаза вбирали величие Безымянного. Он столько прошел, столько вытерпел ради этого мига и почти не смел надеяться, что наконец достиг его.
Сия Сущность переливалась удивительными огнями; сия ужасная, блистательная, всемогущая Сущность, возникшая в обличье из каменной головы — не это ли Слово, которого жаждало его сердце? Нат медленно начал пробиваться сквозь воздух, наполненный сгустками чар и шипов.
Никто не протянул руки остановить его, никто не видел радости в его глазах, когда он шел к противникам.
— Не плачь, дорогая, — сказал Безымянный. — Я же говорил тебе, что ты особенная.
Мэдди обернулась и увидела, что он стоит над ней, воздев посох. Чары наматывались на него, точно шерсть на веретено, выплевывая снопы статического электричества в мертвый воздух. Впечатляюще. Мэдди чувствовала, что должна бы поразиться. Но земля намокла от крови Одноглазого, и девочка видела лишь ее цвет, алый, точно маки жнивня на песке пустыни…
— Я тебя не боюсь, — произнесла она, как когда-то давным-давно сказала одноглазому бродяге на холме Красной Лошади.
Безымянный улыбнулся.
— Вот и прекрасно, — ответил он. — Ведь мы с тобой будем очень близки.
Мэдди не слышала беседу между Одином и Безымянным, когда те сражались на равнине. Но дурочкой она не была, и ей уже приходило на ум, что если тело Локи пригодилось, чтобы оживить Бальдра, то ее тоже может ожидать подобная судьба. Конечно, нетронутое тело лучше. Тело Одноглазого повреждено, возможно непоправимо, но ее-то здорово, и, что более важно, ее несломанные чары наделят своего носителя силой богов…
Она сощурилась на Безымянного.
— Особенная? — повторила она.
— Очень особенная, Мэдди, — подтвердил тот. — Ты вознесешь нас к звездам. Сверху мы вместе перепишем Творение. Возродим Небесную цитадель. Восстановим все, что асы разрушили своей жадностью и беспечностью. Вместо Девяти враждующих миров останется лишь Один мир. Наш мир. Мир, в котором все разумно. Мир, в котором Добро и Зло занимают положенные места и Единственный Бог правит всем, во веки веков…
Мэдди презрительно глянула на него.
— Одноглазый обычно называл такие речи чушью собачьей.
Безымянный яростно вспыхнул.
— По-твоему, у тебя есть выбор? — рявкнул он. — Ты слышала пророчество.
Мэдди улыбнулась.
— Я вижу армию, готовую к битве. Я вижу Генерала, стоящего одиноко. Я вижу предателя у ворот. Я вижу жертву. — Она подняла на Шепчущего темно-серые глаза. — Как-то раз я спросила тебя, не я ли та жертва.
— Нет… — прошептал Один.
Никто не услышал.
Мэдди оглянулась на Хель, которая на этот раз стояла молча, отвернув мертвый профиль от Бальдра, одетого в плоть Локи, повернув его к десяти тысячам солдат — чуть меньше, — стоящим перед ними в жуткой тишине.
— Не считай это жертвой, — очень вкрадчиво произнес Безымянный. — Считай это новым началом. Ты не умрешь, ты лишь станешь мной, как все на свете станет лишь мной. Я оставлю свою метку на каждой травинке, каждой капле воды, каждом человеческом сердце. Все будет почитать меня, любить меня, бояться меня, быть судимым…
Он замолчал для пущего эффекта и откинул капюшон. Его обличье почти сформировалось, каменная голова, в которой он обитал столько лет, валялась, забытая, рядом. Теперь Мэдди видела свои собственные цвета, слабо скользящие за цветами Шепчущего, и чувствовала нечто вроде статического электричества в волосах и зубах, пока Слово собиралось вокруг нее.
Десять тысяч мертвых готовы были произнести его. Десять тысяч трупов затаили дыхание. И в предвкушении Слова никто не увидел маленькой опасливой фигурки Сахарка-и-кулька, который оставил укрытие группы и тихо направился по мертвому песку, неприметный и незамеченный, к противникам.
Сахарок отнюдь не был героем. Если бы его кто-то спросил, он бы в жизни не полез в это дело. Генерал мертв или все равно что мертв. Капитан мертв или хуже чем мертв. Мэдди вот-вот будет поглощена Безымянным и станет, по крайней мере, так же мертва, как первые двое.
Сахарок на самом деле не понимал, почему попросту не сбежал. Никакая руна, никакой заговор не понуждали его. Никакой выгоды ему не светило. И даже рунный камень его больше не связывал, хотя он все еще чувствовал силу его пульсации, словно какая-то часть Капитана еще сидела в нем, тихим голосом уговаривая гоблина.
Сахарок даже не вполне понимал, что собирается делать — или зачем, — и все же шел, низко пригнувшись к земле, к мерзкой старой голове (Шепчущему), с которой все началось и которая лежала теперь, забытая, в то время как тварь, выросшая из нее, придвинулась ближе к Мэдди и заговорила.
— Милая девочка, — сказал Безымянный, — слушай меня.
И столь сильны были чары, что она почти повиновалась, почти покорилась медоточивому голосу.
— Ты так устала, Мэдди, — продолжал Безымянный. — Ты заслужила отдых. Не борись со мной теперь, когда мы так близко…
И мертвые заговорили, и голоса их были безжизненны, как песчаная поземка.
Зову тебя Моди, дитя Тора,
Дитя Ярнсаксы, дитя гнева.
Зову тебя Эск,
Зову тебя Ясень…
У Мэдди было меньше имен, чем у Одноглазого, и она знала, что ее гимн получится коротким. Она почувствовала его воздействие: голова налилась тяжестью, ноги наполовину вросли в землю…
Усилием воли девочка встряхнулась.
— Бороться с тобой? — спросила она. — Что ж, можно попробовать.
Мэдди достала из кармана не руну, не чары, не мысль-меч, а простой складной нож, какие таскают в карманах сыновья кузнецов и фермеров в Мэлбри и других деревнях.
А еще Мэдди увидела нечто поистине удивительное (Мэдди, которая думала, что ее уже ничто никогда не удивит)! Возможно, ей только кажется, говорила она себе, что там стоят Этельберта Парсон и Дориан Скаттергуд, а рядом с ними Адам Скаттергуд, и Нат Парсон, и… неужели пузатая свинья?
Она решила, что сходит с ума. Другого объяснения нет. Ее несколько возмутило, что в последние отчаянные мгновения своей жизни она вынуждена созерцать физиономии Ната Парсона и Адама Скаттергуда. Но если все идет по плану, подумала Мэдди, то, по крайней мере, ей не придется любоваться ими слишком долго.
— Вот этим? — поинтересовался Безымянный и засмеялся.
Десять тысяч мертвых засмеялись вместе с ним, словно стая стервятников взмыла в небо цвета пушечной бронзы.
Но Мэдди не отводила уверенных глаз.
— Мое тело нужно тебе невредимым, — произнесла она. — Если я умру здесь, мой дух останется в Хель, а остальное просто рассыплется прахом. Я не могу убить тебя, зато могу вот что…
И она приставила нож к своему горлу.
В Хель снова воцарилась тишина. Все смотрели на Мэдди, которая стояла в кольце богов и людей, приставив складной нож к горлу.
Локи смотрел из Нижнего мира и, презирая опасность, усмехался.
Тор смотрел и думал: «Девочка вся в меня».
Один не смотрел, но знал, что происходит, а это то же самое.
Бальдр смотрел и впервые ясно видел решение: не битва и даже не война, а жертва…
— Мэдди! Нет! — завопил Безымянный, и десять тысяч голосов подхватили его крик. — Подумай, что я предлагаю: миры, Мэдди…
Девочка глубоко вздохнула. Удар должен быть точен, времени на другой может и не хватить, подумала она. Она представила, как ее кровь ожерельем брызжет на песок…
Мэдди увидела, что рука ее немного дрожит. Попыталась унять дрожь…
И обнаружила, что руки не повинуются ей.
Слишком поздно: она парализована. Книга Взываний сработала. Теперь она могла лишь следить в отчаянии, как Безымянный торжествующе приближается, и слушать его ядовитый, обещающий шепот в ушах…
«Миры, Мэдди. Что же еще?»
Нат Парсон придушенно крикнул. Он не соображал, что делает, мысль о риске не приходила ему в голову. Все, о чем он думал, — это гадкая девчонка, девчонка, которая обходила его на каждом шагу, которая смеялась над ним, расстраивала его планы, выставляла дураком, а теперь собиралась забрать то, чего он сам так жаждал: Слово, принадлежащее ему по праву…
— Нет! — Нат бросился к ней с ножом в руке, опустив голову, как атакующий вепрь. — Она никогда его не хотела! Отдай его мне!
Схватив Мэдди за волосы, припомнив охотничьи забавы с отцом, пастор закинул ей голову назад, чтобы перерезать горло.
Сахарок добежал до брошенной головы и, ухватив ее обеими руками, яростно понесся по открытому песку. Она жгла его кожу, точно глыба серы, но Сахарок не сдавался, петлял и мчался изо всех сил, сосредоточенно прищурив, почти закрыв глаза.
«Найди ее, — приказал Капитан, — и брось в самое глубокое место…»
Что ж, вся река казалась достаточно глубокой. Вопрос в том, успеет ли он добежать?
Сахарок проскочил под ногами у Ната Парсона, причитая «ох-ох-ох», потому что покрытые волдырями руки болели. Для всех миров он выглядел точно белка с печеным яблочком и бежал к реке Сон так быстро, как только позволяли короткие ножки (то есть куда быстрее, чем можно было бы ожидать, особенно для его размеров).
Нат был захвачен врасплох. Все его внимание занимала девчонка, и, когда гоблин проскочил у него под ногами, пастор споткнулся и чуть не упал вперед, на песок. Он уронил нож, нагнулся за ним и обнаружил прямо перед собой что-то, что шипело, трещало, мерцало и бурлило от злости за расстроенные планы. Нат, ни секунды не размышляя, раскинул руки и прижал его, завывая, к груди.
Безымянный не обращал ни малейшего внимания на кучку людей и потому не видел приближения пастора. Но вот сначала сумасшедший гоблин пронесся между ним и девчонкой, а потом и идиот-пастор рванул из пустыни. Глаза Ната были вытаращены, рот перекошен, он орал: «Нет! Меня возьми!» — окостеневшие и почерневшие руки были вытянуты вперед…
Десять тысяч солдат тревожно завопили, но пастор продолжал молить: «Меня возьми!» — выгибаясь, ища, томясь, жаждая Общения. Рот его был разинут буквой «О» в ужасе и изумлении, в то время как Безымянный пытался высвободиться из рук Ната. Слово расцвело, точно ранняя роза…
Пастору показалось, будто он упал в яму со змеями. Сознание Безымянного не имело ничего общего с сознанием Элиаса Рида — Рид, по крайней мере, когда-то был человеком, с человеческими мыслями и стремлениями. Но в Безымянном не было ничего человеческого и даже ничего божественного. Ни жалости, ни любви, ничего, кроме трясины ненависти и ярости.
Человеческий разум не в состоянии выдержать подобного удара, поэтому Нат мгновенно упал на землю, истекая кровью из ушей и носа. Ведь если Слово было жестоким на расстоянии, то здесь, в источнике, оно становилось катастрофическим. Сила, исходившая когда-то из огненной ямы Шепчущего, казалась не более чем кастрюлькой молока, кипящей на огне. Последствия Слова сбивали живущих с ног, а мертвых рассеивали, будто пыль.
Безымянный завыл от ярости. Оставшись без добычи, внезапно обнаружив себя в теле не того человека — человека без чар и без опыта, он действовал бездумно и несдержанно. Его первым побуждением было уничтожить помеху, вторым — вернуться в безопасность своего первоначального сосуда…
Но каменная голова, которая содержала его с начала Древнего века, больше не лежала на песке. Безымянный вновь завыл, на этот раз от отчаяния. Он знал, что без подходящего сосуда станет всего лишь очередной душой в царстве Хель — собственностью Хель и рабом Хель. Его армия, оставшись без предводителя, развеется, точно прах, которым она и была. Его великий план останется неисполненным. Десять тысяч голосов подхватили крик Безымянного, когда он сосредоточил все свои чары до последней на единственной, неистовой, всепоглощающей цели.
Завладеть девчонкой. Раз и навсегда.
И в этот миг река вышла из берегов. Слово, освобожденное и неуправляемое, умноженное на десять тысяч голосов и брошенное к бреши между мирами, на сей раз не удалось обуздать.
Тварь, что звалась Ветхим Днями, громко завыла: «Нет, не сейчас!» — когда река Сон приливной волной понеслась к ним по пустыне.
Этель Парсон знала, что это означает. Непонятно откуда, но она это знала, точно так же как знала, что единственная надежда Девяти миров находится за рекой и что времени почти не осталось.
Сахарок услышал это, уронил голову и стремительно помчался в обратном направлении.
Один услышал это и подумал: «Свершилось».
В другой части равнины ваны услышали это и приготовились встретить Конец Всего.
В Нижнем мире асы услышали это, когда тень черной птицы вновь начала опускаться. Продолжая цепляться за выступ скалы — единственное, что оставалось твердого, насколько простирался их взгляд, — они ощутили приближение Хаоса как пронзительно орущий черный ветер и снова отступили, продолжая метать мысли-стрелы в непроницаемую черную утробу твари, пока не прижались к вратам, что отделяли один мир от другого, и спинами не ощутили твердую поверхность.
Локи успел подумать: «Чертовы врата сейчас не выдержат», прежде чем те внезапно поддались и он спиной вперед полетел в поток.
Живой глаз Хель распахнулся во внезапном понимании и остановился на стрелках часов смерти, которые вновь начали двигаться. Она едва успела подумать: «Боги, что я наделала?» — как ударила волна, и в тот же миг пустыня погрузилась в Сон.
Мир Сна вообще едва ли является миром, скорее, скоплением возможных миров; миром, в котором материки меняются так же легко, как песчаные берега стремительной реки, и все всегда не то, чем оно кажется.
Сама река в действительности ничуть не похожа на реку. Хотя с виду она длиной и шириной, как река, течет в ней не вода, а что-то странно изменчивое, сверкающее, подвижное, почти живое, готовое обрести форму при соприкосновении со случайной мыслью.
Во Сне не чувствуешь расстояния, как не чувствуешь масштаба или времени. Территория Сна строго нейтральна, как и территория Смерти. Сон существует равно в Порядке и Хаосе, в нем выполняются либо все законы, либо ни один из них. Как и Нижний мир, Сон выше всего этого, и, как Нижний мир, он разный для всех существ, которые попадают под его влияние.
Здесь, в истоке, он может быть смертелен.
Локи упал в сон о змеях и начал опускаться, борясь и задыхаясь.
Тор упал в сон о том, как совершенно голый явился на важный прием. Там прекрасная женщина с цветами вместо глаз и двумя ртами, полными хищных зубов, произносила речь на языке, которого он не понимал, но должен был ответить.
Фригг снилась женщина, немолодая и некрасивая, но благородная и полная тихой силы. На ней было простое домотканое платье. Одна ее щека была расцарапана и испачкана грязью. Женщина закатала рукав, и Мать богов увидела чары на ее руке, еще слабые, но заметно растущие. Она протянула ей ладонь…
Мэдди приснилась парящая скала, и она вскарабкалась по ней в другой сон. Она вернулась в Мэлбри, на холм Красной Лошади, на склоне которого цвел дрок. Одноглазый сидел рядом, не Один, а прежний Одноглазый, каким она узнала его. Он наблюдал за ней со своей редкой улыбкой.
«Одноглазый!» — с облегчением крикнула Мэдди и внезапно поняла, что все, что случилось в последние несколько дней, было просто очередным сном, кошмаром, от которого она очнулась.
Девочка протянула руки к старому другу, но тот предостерег ее, выставив ладонь.
«Будь осторожна, — сказал он. — Здесь ты в безопасности. Но не касайся никого, кого встретишь, если хочешь остаться собой. Сегодня в воздухе что-то странное…»
«Мне снилось, что ты умер», — произнесла Мэдди.
Одноглазый пожал плечами.
«Это было бы не впервые. А сейчас мне пора. В Пог-Хилле сбор урожая, и я обещал заглянуть…»
«Но ты же вернешься, правда?» — спросила она.
«Конечно, между Бельтайном и жнивнем. Ищи меня в снах».
Одину снился его сын Тор. Он сознавал, что это лишь сон, и все же видел Тора удивительно ясно. Один скользнул под поверхность сна, в котором сын сидел под деревом в прежнем Асгарде и наблюдал, как облака мчатся мимо. У Одина оба глаза еще оставались на месте, и Локи пока не впал в немилость (ну, по крайней мере, не больше, чем обычно), и Мэдди, хоть еще и не рожденная, стояла рядом, и Фригг была там, и Ёрд, мать Тора, и сам Тор. Все были такими, как пятьсот лет назад.
«Все потому, что ты умер, папа», — сказал Тор, словно прочтя его мысли.
«Умер? — удивился Один. — Но это же…»
«Взгляни правде в лицо, — ласково продолжал Тор. — Твои глаза… это место… мы… разве может быть иное объяснение?»
«Ну, возможно, я сплю», — предположил Один.
«Ты всегда был сновидцем», — заметил Тор.
Сейчас, скользнув глубже в сон, Один вдруг услышал, как Локи зовет на помощь, и понял, что Локи где-то в другом сне и что сон Локи убивает его.
«Я должен помочь Локи», — произнес Один.
«Оставь его, — откликнулся Тор. — Он заслуживает смерти».
«Он освободил вас из Нижнего мира», — возразил Один.
«Освободил нас, только чтобы спасти свою шкуру!»
Весьма похоже на Локи, подумал Один. С начала Древнего века Локи помогал богам только тогда, когда сам навлекал беду. И все же разве Один не знал этого? И разве в своем высокомерии не стремился постыдно винить Локи за собственные ошибки?
В соседнем сне кричал Локи. Как близко, подумал Один. Надо только протянуть руку…
«Если ты это сделаешь, — предупредил Тор, — то я не отвечаю за сохранность этого места. Что лучше: умереть здесь, в окружении любимых, в месте, которое осталось лишь в снах, или умереть в Хель, побежденным, в то время как мир рушится вокруг? Выбор за тобой, папа, но стоит ли его Локи?»
«Он мой брат», — напомнил Один.
«Ты не умеешь учиться на своих ошибках, верно?» — спросил Тор.
Один улыбнулся и протянул руку.
Сахарку снилось свиное жаркое, и он приоткрыл один глаз на случай, если Толстуха Лиззи проплывет мимо.
Дориану снилась Этель Парсон. «Ты всегда была слишком хороша для меня, — думал он, — а теперь…» Теперь Этель — это две женщины в одной: одна — убогая пасторская жена, другая — женщина почти ослепительной красоты, изредка мелькавшая перед его глазами, пока они приближались к цели. Обе Этельберты стояли затылком к затылку, подобно Янусу: одна смотрела вперед, другая ласково смотрела назад.
«Не бросай меня», — попросил Дориан.
«Тогда возьми меня за руку», — ответили две-в-одной.
И, протянув к ним руку, Дориан увидел вместо них мужчину, здоровенного рыжебородого мужчину, чьи руки, хоть большие, отнюдь не были неуклюжими и чье лицо ему показалось знакомым. На мгновение он замер…
Толстуха Лиззи видела во сне Дориана Скаттергуда и вздыхала.
Рожденная Наполовину Хель никогда не спала. Сны — для тех, кто ниже ее, к тому же она слишком долго прожила рядом со Сном, чтобы подчиняться его приливам и капризам. По ее слову выросла крепость, и она удалилась вместе с Бальдром в одну из самых высоких башен, чтобы удобнее было наблюдать за происходящим.
Время в Сне течет иначе. Хотя казалось, что прошли часы, врата между мирами были открыты всего лишь шесть из тринадцати секунд, которые оставались на циферблате часов смерти.
Шесть коротких секунд — но вред был нанесен. Черная крепость теперь была не более чем скоплением каменных осколков, которые погружались во все более бурную реку. Демоны, пленники и остатки эфемеров метались и бултыхались в лихорадочном потоке. Теперь пространство между мирами напоминало водяной смерч, который сосал отвратительно и наугад, выплевывая кренящиеся обломки — некоторые размером с утес — в нечистый воздух.
— Это надо остановить, — обратился Бальдр к Хель. — Еще немного, и Хаос найдет дорогу в остальные миры.
Хель глянула на него живым глазом.
— Здесь достаточно безопасно, — ответила она. — Даже Сурту хватает ума не спорить со Смертью.
— А остальные?
Хель пожала плечами.
— Они знали, чем рискуют, когда явились сюда. Я не в ответе за то, что с ними происходит.
Как он назойлив, подумала Хель. Впервые за столетия она получила Бальдра в свое распоряжение, а все, о чем он может думать, — это возможное разрушение других миров. Конечно, она допустила глупую ошибку…
Ты нарушила слово. Ты обманула Локи на тринадцать секунд…
Для Хель настало время платить.
Бальдр Прекрасный смотрел вниз с башни, и, хотя глаза его были синими, как летнее небо, рассеянными они отнюдь не были. Далеко внизу он видел Одина, которому снилось, что он тонет.
Бальдр видел Этель и Дориана, держащихся за руки, и Толстуху Лиззи, взгромоздившуюся на выступ скалы. Он видел Адама Скаттергуда, увязшего во сне о гигантских пауках, и Локи, окруженного ядовитыми змеями.
Он видел Ната Парсона и знал, что тот умирает.
Он видел того, кто был Безымянным, — лицо его искажали ярость и досада, он стоял по пояс в воде и кричал на вздымающуюся волну, как безумный король в старой сказке: «ПРЕКРАТИ, Я СКАЗАЛ! Я ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ, ПРЕКРАТИ!»
Но слова — и даже Слово — бессильны в реальности Сна. У Сна нет правителей, нет слуг, нет королей. Сон нельзя призвать, подчинить или изгнать. И пока Безымянный кричал и бредил, Нат Парсон — некогда Натаниэль Поттер — сам упал в сон, в котором снова стал маленьким мальчиком в родном доме и увидел, как отец работает в мастерской.
«Смотри на глину», — сказал отец.
«Смотрю», — ответил Натаниэль. Глина была голубой и пахла руслом реки, в котором ее набрали. Отец Ната держал ее в ладонях, сложенных чашечкой, как птицу, которая иначе может улететь. Он жал на педаль, гончарный круг крутился, и комок глины начинал обретать форму.
Пузатый кувшин, горлышко которого становилось тоньше с каждым поворотом колеса. Нат подумал, что никогда не видел ничего более нежного, чем большие руки отца, которые обхватывали глину, вытягивали, разглаживали ее.
«Попробуй», — предложил Фред Поттер.
Нат обхватил кувшин руками.
Но он был просто мальчиком, даже не подмастерьем, и прекрасный кувшин с лебединой шеей и изящными обводами зашатался, изогнулся и рухнул на круг.
Натаниэль заплакал.
«Не плачь, — сказал Фред и обнял хнычущего мальчика за плечи. — Всегда можно сделать новый».
Отец снова начал жать на педаль, и кувшин возродился, став едва ли не прекраснее, чем прежде.
Фред Поттер повернулся и улыбнулся Натаниэлю.
«Видишь, сынок? — спросил он. — Наши жизни — все равно что мои кувшины. Крути их, суши их, обжигай в огне. Так было и с тобой, сынок. Тебя высушили и обожгли. Но кувшин не имеет права решать, что в него нальют — воду, вино или вообще ничего. А ты можешь решать, сынок. Ты можешь».
Вот когда Нат осознал — к своему горю. — что это всего лишь сон. Фред Поттер ничего подобного не говорил. И все же Нат, который едва ли хоть дважды вспомнил о старике после его смерти, вдруг понял, что хочет верить ему.
«Слишком поздно, папа. Ничего не поправишь».
«Слишком поздно не бывает. Иди сюда, возьми меня за руку…»
И когда Нат Поттер взял отца за руку, на него впервые за много лет низошел мир и он тихо скользнул туда, где даже Безымянный его не найдет.
Безымянный разочарованно заревел и нырнул без тела в Сон. Одновременно раздался набегающий вздох — точно море обрушилось на песок. Десять тысяч душ открыли рот как одна, когда Сон накрыл их гигантской волной, и мгновенно потерялись, подобно песчинкам, крутясь, бултыхаясь, просеиваясь, бурля, дрейфуя, утопая, изумляясь — ведь мало кто из них вообще видел сны, а здесь — исток Сна…
Кто-то плакал.
Кто-то плескался, как дитя в море.
Кто-то сошел с ума.
Мертвецы Хель, которые веками пылью, пеплом, дымом, песком копились в пустынях Хель, были подхвачены потоком и, точно птицы, понеслись к краю Сна…
И Элиас Рид, экзаменатор, некогда известный как 4421974, успел подумать: «Больше никаких номеров», прежде чем радостно нырнуть в волну.
— Та брешь в Нижний мир, — сказал Бальдр. — Ты ведь знаешь, отчего она появилась, правда, Хель?
Лицо Хель оставалось невозмутимым, но ему показалось, что ее живой профиль чуточку покраснел.
— Ты должна заштопать ее, — продолжал он. — Твои мертвые убегают. Твое царство в опасности.
— Мертвых всегда хватает, — ответила Хель. — Так что переживу.
— Но брешь расширяется. Если Хаос проникнет через нее…
— Не проникнет, — возразила она. — Сон удержит его.
— А если нет, Хель? Ты нарушила слово.
Слово Хель нерушимо. Бальдр знал это, как знали все. Это было одной из аксиом Срединных миров.
Но похоже, нерушимое было нарушено, и теперь в ее владениях творилась неразбериха. Бальдр знал: это значит, что силы Хаоса очень близко, и если ничего не предпринять, то брешь между мирами будет шириться и рваться, создавая подобные же бреши в Восьмой мир и в Седьмой, будет бежать по ткани миров, словно стрелка по тонкому женскому чулку, пока Хаос не воцарится повсюду и вновь не наступит Рагнарёк.
Наполовину Рожденная Хель тоже знала это. Обещание вернуть Бальдра заставило ее забыть об опасности, как и о последствиях, но с циферблатом часов смерти не поспоришь. Медленно, но неотвратимо, по мере того как Сон затоплял землю, стрелки часов смерти сходились, и, когда они встретятся…
Хель заговорила голосом, все еще скрипучим от редкого использования:
— Я укреплю эту крепость, если Хаос прорвется. Запечатаю ее от остальных миров. Мы можем жить вне Порядка, вне Хаоса. Я и ты, любовь моя, — одни.
Лицо Бальдра, солнечное, как всегда, все же было уныло.
— Я не могу стоять и смотреть, как миры заглатываются один за другим, и все ради меня…
— У тебя нет выбора, — мрачно ответила Хель. Шесть секунд времени сна сократились до трех. — Мы оба ничего не можем поделать…
Столько раз ей снился этот миг — ей, Хель, которая никогда не спит, — и теперь мечта почти у нее в руках…
— Можем, — возразил Бальдр. — Верни Локи долг.
Мгновение Хель смотрела на него.
— Ты понимаешь, что говоришь? Никто не может остановить происходящее. Даже если я заберу твою жизнь… К тому же мы говорим о Локи, из-за чьих проделок ты умер…
— Неважно, — настаивал Бальдр. — Ты нарушила слово, чтобы вернуть меня к жизни. Хорошенькое начало для серьезных отношений!
— Но здесь ты будешь в безопасности, — не сдавалась Хель. — Ты получишь все, что угодно, сможешь делать все, что когда-либо хотел. Мое лицо пугает тебя? При помощи чар я стану красивой. Я могу казаться кем угодно — Сиф и даже Фрейей…
Глаза Бальдра оставались холодными, как середина зимы.
— Фальшивка, — бросил он.
Живой глаз Хель дернулся от растущего раздражения. «Фальшивка? Можно подумать, другие ничего не используют. Он правда верит, что волосы Фрейи от рождения такого оттенка? Или что талия Сиф не обязана излишне тесному корсету?»
Впервые Хель показалось, что она изрядно ошиблась, когда притащила Бальдра сюда. Надо было сначала его напоить, подумала она. Единственный глоток из реки Сон обеспечил бы содействие Бальдра, по крайней мере, пока опасность не миновала бы.
Но теперь уже слишком поздно. Бальдр снова смотрел из окна, кого-то выискивал, сосредоточенно сузив глаза. На мгновение ему почудилось, что он видит, как Локи висит над ямой со змеями, а Один отчаянно удерживает его за руку…
Щелчком мертвых пальцев Хель заставила окно исчезнуть. На его месте возник изящный шелковый гобелен, умело и сладострастно затканный любовными сценами.
Бальдр увидел его и отвел глаза.
— Верни меня обратно, — безжизненно произнес он.
Хель не обратила на него внимания, снова щелкнула пальцами — и перед ними возник пиршественный зал со столами, уставленными тонким хрусталем, гранатами (традиционным любимым блюдом в Хель), медовыми пирожными, устрицами, засахаренными фруктами и винами всех цветов, от весенне-зеленого и темно-янтарного до золотисто-розового и фиолетово-черного.
Бальдр с отвращением смотрел на все это.
— Ты правда хочешь мне угодить? — спросил он. — Так отпусти меня!
Он снова отвернулся, а Хель, заскрежетав зубами, в последний раз взмахнула рукой…
— Любимый, — сказала она и предстала перед ним в облике Нанны, его жены, которая умерла на погребальном костре Бальдра, не в силах и дня прожить без него, и ничего не было ласковее и радостнее ее улыбки, и ничего не было мягче ее мерцающих волос.
Но Бальдр презрительно закрыл глаза и сжал губы, ничего не сказав.
Хель закричала от ярости и разочарования. Она посмотрела на часы смерти — их стрелки не сошлись еще лишь на волосок.
— Так уходи! — завопила она.
И в тот же миг ее крепость исчезла, а Бальдр вновь очутился в пустыне. Река сверкала и бурлила вокруг него. Сон, во всем своем цветистом смятении, лежал у его ног.