— И здесь что-то поставить, да?

— Конечно. Диван.

— Да, правильно. Диван. — Он поправил прядь моих волос. — Растрепались, — объяснил он и убрал руку.

— Я прическу сделала сегодня.

— Красиво, — сказал он. — Обычно тоже красиво. Коса, чуть такая… — Он показал рукой какая.

— Растрепанная, — помогла я.

— Да, точно.

— Если постричься, я стану тетенькой.

— Нет, неужели… — Он и так и так посмотрел на мое лицо. — Нет…

— А так я больше похожа на девушку, уставшую немного. Правда?

— Да. Именно. Да, на уставшую девушку.

Он смотрел на меня. Просто стоял рядом и смотрел. На мои брови, уши, лоб, губы, волосы — медленно переводил глаза с одного на другое.

— Что-то не так? — спросила я.

— Да. Да, именно, что-то не так. Не знаю. — Он взъерошил себе волосы и посмотрел на потолок. — Может быть, потолок померить?

— Да. Правильно, — сказала я. — Измерить высоту потолка. Да.

— Здесь была рулетка.

Мы походили по комнатам, ища рулетку, но не нашли.

— Думаю, три метра, — сказал он.

— Да. Три. Три тридцать, — поддержала я.

— Правильно. Три тридцать. Хорошая квартира, или… — Он посмотрел на меня. — Как?

— Хорошая. Прекрасный выбор.

— Я не выбирал. Мне было все, равно. Так получилось.

— Понятно. Но квартира очень хорошая. Большая.

— Очень большая.

— Светлая. И планировка просто прекрасная.

— Да. — Он внезапно подошел ко мне совсем близко и безо всякого предупреждения, слов, взглядов стал целовать, крепко держа меня при этом за шею сзади. Я не вырывалась, хотя комсомолка внутри меня поначалу и дернулась. Христианка замерла в сомнениях. А женщина простая, жизнью битая, пятнадцать раз брошенная и двадцать восемь обманутая, отдалась в объятия безо всяких лишних размышлений.

Я чуть отстранилась от него. И он отпустил меня, не сразу, но отпустил. Я внимательно посмотрела на него и протянула ему руку. Он молча взял ее, притянул меня, и я почувствовала, что становлюсь невесомой, отрываюсь от пола — просто он медленно, не спеша поднял меня и удобно устроил у себя на руках. И, держа меня, подошел близко к окну.

— Это Крылатское, что ли? Или Строгино? — задумчиво спросил он.

— Это Крылатское. Строгино видно из другого окна.

— Хорошо.

Он аккуратно отвел волосы с моего лба.

— Вот это вопросительные морщинки, а вот эти две, — он провел пальцем между моими бровями, — сердитые.

Я не привыкла сидеть у мужчины на руках и попробовала слезть. Он засмеялся, подбросил меня вверх, а потом поймал. Я закрыла глаза. Какое-то невероятное ощущение обрушилось на меня так внезапно, что я даже помотала головой, чтобы очнуться от этого морока. Мне показалось, что я маленькая, совсем маленькая, легкая и беспомощная. Я сама обняла его за шею и прижалась к ней носом. И опять уловила уже знакомый запах леса, утреннего апрельского леса, и подумала — не забыть спросить, как называются духи. Потому что ведь это совсем не те духи, которые раньше покупала я — в подарок. Сначала мне показалось, что те, но они — совсем другие, совсем… Я хочу понюхать их в магазине, я хочу купить их, нюхать каждый день, чтобы привыкнуть к ним быстрее. Чтобы перестать внюхиваться и ждать этот запах, этот невероятно свежий, чистый, заполняющий все мои легкие запах едва-едва просохшей от снега земли, первых цветов и первой травы, влажноватой хвои и молодой березовой коры…

Наверно, я сошла с ума? Я не хочу, я не буду любить его! Я уже достаточно любила. Я любила всю свою сознательную жизнь только одного человека, имела от этой любви столько боли, что хватило бы еще на одну жизнь, которой у меня, кстати, не будет, и гораздо меньше радости.

Женщина, с юности живущая с одним и тем же мужчиной, — это диагноз. Для меня близость с мужчиной означала близость с Сашей. Чего-то другого мне никогда не хотелось, и сейчас я боялась.

— Я должна вам кое-что сказать.

— Скажите, конечно. — Он поцеловал меня в лоб.

Хорошо, что, сидя в сквере на Патриарших, я вытерла влажной салфеткой весь свой грим молодого счастливого лица… толщиной в полтора сантиметра…

— Это очень важно. Я… сколько я себя помню, я ждала одного человека. Смешно, да?

— Пока не очень. И?..

Мне почти не важно было, что он скажет и подумает, я должна была это произнести вслух. Чтобы он это знал! Чтобы я случайно этого не забыла, вот прямо сейчас не забыла… в крепких уверенных объятиях, в этом аромате, очень хорошем аромате чужой жизни, случайно пересекшейся с моей…

— Ждала-ждала, пока мне не надоело ждать, почти совсем надоело. Тогда он пришел и сказал: «Будь со мной всегда». Я не поверила, отказалась. И тогда он сделал так, чтобы я поверила. Он сказал: «Роди мне еще ребенка». И я согласилась. А тогда он сказал: «Извини, больше не хочу — передумал». Так вот; я больше не хочу этого ни от кого слышать! Никогда. И я…

Я не хочу никого любить, даже этого милого человека, с его невероятными плечами, на каждое из которых можно посадить по крупному ребенку, и еще останется место, с его огромными коленями, по которым можно прыгать, как по камням, с его теплыми ладонями и этим запахом, дурящим, обманывающим запахом!

Я и не заметила, что у меня потекли слезы. Толя осторожно вытер мне щеки обеими ладонями. И стал покачивать меня, как маленькую.

Он шептал мне какие-то глупости, что я маленькая, что я любимая, самая любимая, а я чувствовала — еще чуть-чуть, и я сдамся, я брошусь в этот поток, уносящий меня к новому страданию. Я разняла руки, которыми, оказывается, крепко держалась за его шею. Он вернул мои руки обратно и расцеловал меня так, как я люблю целовать Варьку, — от бровей до подбородка. От неожиданности я притихла и снова закрыла глаза. Так я, видимо, и пропустила тот ответственный момент, когда сдалась.

— Ты выйдешь за меня замуж? — спросил Толя.

Я точно знаю, это он мне сказал еще до всего, что было потом, после чего я забыла не только Александра Виноградова с его тонкими запястьями и нежными мочками, но и временно забыла о малыше, замершем от неожиданности у меня внутри, и о бесконечно любимой Варе. А также о страдании, что поджидало меня на подлой тропиночке с милым названием «любовь».

Я знаю, что он мне сказал это до всего, что было потом, потому что я ответила:

— А если я тебе не понравлюсь… или ты мне не понравишься?

— Это будет большое разочарование, — ответил он. — Тогда ты возьмешь свое согласие обратно.

«А ты?» — могла спросить я, но, наученная годами унижений с Александром Виноградовым, не спросила.

— Но так не бывает. Мы ведь еще…

— Именно так и бывает, — засмеялся он. — Представь, что я ухожу на войну.

— А ты уходишь на войну?

— Нет, к счастью, пока нет.

— Ты обо мне ничего не знаешь, Толя. Самого главного.

Он улыбнулся:

— Ты мусульманка?

— Нет, конечно, вот же крестик. — Я достала из-под кофточки крестик и показала ему.

— Ты любишь того, о ком плакала у Женьки на даче? Который сказал: «Извини, я не добежал»?

— Нет, — ответила я чуть менее уверенно. Он это услышал и посмотрел на меня внимательно.

— Тогда что?

— Я жду от него ребенка.

— А… ну да, он же попросил… — Толя посмотрел на меня.

— Да, а я постаралась…

— Да-а… жаль… значит, я чуть-чуть не успел…

Я промолчала.

— А он тоже ждет вместе с тобой?

— Нет.

Толя очень аккуратно приподнял мою грязно-розовую кофточку и погладил живот.

— Смотри-ка… А какая смелая, гордая… Пришла, ушла… А у нее там человек… Кто, не знаешь?

— Нет, специально не узнаю. Чтобы ошибки не было. Кто будет, тот и будет. Все мое. Но… вроде мальчик. Бабки говорят, все до единой.

— Как я иногда завидую женщинам и чувствую себя полным идиотом… Маленькая, слабая женщина, у которой внутри растет малыш, дерзко говорит мне «Пока!» и не оглядываясь уходит. А пришла ведь за помощью, правда?

— Ты решил помочь? — Я держала его руками за шею — просто чтобы не упасть, а получалось, что я его обнимаю. — Я похожа на твою первую жену?

Он покачал головой:

— Нет, совсем не похожа. А… — он осторожно опустил кофточку, — тебе… можно?

— Наверно… Только первые три месяца нельзя и перед самыми родами…

Мне захотелось слезть с его рук. Он как будто это почувствовал и отпустил меня.

— Давай мы действительно посмотрим то, что ты просил меня посмотреть, посоветовать… Или ты все наврал?

— Нет, почему. — Он внимательно посмотрел мне в глаза. — Давай. Посмотрим. Иди сюда.

Он открыл дверь, и мы оказались в просторном помещении с аркой посередине.

— Это, вероятно, подразумевалась гостиная. Там вроде как кухня.

И действительно, в помещении за аркой я увидела одиноко стоящий столик, раковину и плиту.

— А холодильник?

— Я же здесь не живу. Друг как-то перебивался. Зима была, на балкон сосиски бросал, наверное… Он точно как я когда-то — с войны вернулся, а дома его не ждут. Только я-то в своей квартире куковал, а ему пойти некуда было.

— А где он сейчас?

— Уехал. — Толя отвернулся. — А я потом приходил сюда как-то раз с архитектором, моим приятелем. Но он мне такое навертел… Подвесные потолки спускаются ступеньками. Разноцветные огоньки бегают по потолку ванной, в спальне зеркало на потолке, а мне и спальня-то никакая не нужна была…

— А зачем ты вообще такую квартиру большую купил?

— Это моя давняя мечта — ходить из комнаты в комнату большими шагами и тратить на путь до ванной уйму времени…

— Ты шутишь?

— Конечно. Так получилось. Я вложил в этот дом деньги, когда здесь еще стояла панелька — пятиэтажка с картонными перегородками. И практически думать об этих деньгах забыл. Вырастут — вырастут, потеряю — так и что ж. В тот момент и рубли и доллары все равно сыпались… Я ведь не бизнесмен, ты видишь. У меня другие игры.

— Войнушка?

Он улыбнулся:

— Ага. Политика, ордена…

— У тебя есть орден?

Он кивнул:

— И не один. Может, теперь согласишься?

— Замуж?

Он обнял меня, и я опять не заметила, как обрела невесомость.

— Да ладно. Так уж и замуж сразу. Надо посмотреть, что к чему, как одна очень современная женщина только что мне сказала. Действительно, что ж так прямо — по старинке…

Мы оба посмотрели на единственное кресло, которое стояло посреди комнаты. Потом посмотрели друг на друга. Я опустила глаза, а Толя засмеялся:

— Еще есть столик на кухне. Что вы предпочитаете?

— Я предпочитаю помыть руки, — сказала я и неожиданно для самой себя поцеловала его в губы, которые были слишком близко от меня.

Он запрокинул мою голову. И я растворилась в нем. Почти до конца. Одна мысль не дала мне возможности раствориться полностью.

— Осторожно, только, пожалуйста, осторожно, — кажется, говорила я вслух.

— Ну и что ты скажешь? — спросил он меня, когда мы сидели обнявшись в единственном кресле.

Я со страхом прислушивалась к малышу и думала только об этом — если что случится — я себе не прощу никогда. На всю оставшуюся жизнь. О чем думал Толя, я не знаю.

— А? Что скажешь? — повторил он и провел губами по моему виску.

— О чем?

Я чуть отстранилась и посмотрела в его глаза — хоть рассмотреть глаза человека, с которым я только что забыла, почти забыла о том, что я не просто женщина, а, как говорят священники, — женщина «непраздная», человека ращу в животе. Глаза у него оказались серые — обычные. Со светлыми ресницами.

— Ты согласна выйти за меня замуж?

— Ты посчитал моих детей?

— Да.

— Н-наверно, согласна.

— Тебе надо подумать?

— Да. Нет. Не знаю… — Я вздохнула. — А ты подумал?

Он засмеялся:

— Да.

Я умылась, мы поискали на кухне, нельзя ли сделать чай или кофе, ничего не нашли и решили быстро выпить кофе где-то по дороге. В машине он меня спросил:

— Так где вы сейчас живете?

— Я сняла квартиру, то есть комнату.

— Господи… — Он внимательно посмотрел на меня. — Почему ты мне не позвонила?

Я промолчала.

— Ты тогда звонила… Понятно.

— Да, после суда. Я совсем растерялась.

— Я вас прямо сегодня заберу. У меня, правда, одна комната, но очень большая, и кухня — огромная.

Я посмотрела на него.

— На кухне буду спать я, а вы с Варей — вместе. Пока. И надо быстро отремонтировать эту квартиру, безо всяких бегающих по потолку огоньков. Ты можешь заняться?

Я вспомнила, как истово, с увлечением и радостью я занималась сначала Сашиной дачей, потом перепланировкой той самой квартиры, где мы должны были уже полтора года как жить… Как до мелочей представляла, где что будет стоять, какого цвета будут шторы в Сашиной комнате и обои в прихожей…

— Да, могу, наверно. Только мне нужно сейчас писать сценарий. Ты же слышал — при тебе позвонили из кинокомпании. Они покупают то, что я написала. Но наверняка потребуются какие-то изменения…

— Я ничего не знаю об этом. Расскажи, пожалуйста.

— Толя…

— Да?

— Ты можешь остановить машину на секунду?

— Тебе нехорошо?

— Нет, все в порядке.

Он остановил машину и повернулся ко мне. Внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Да, я тебя люблю, ты ведь это хотела услышать? Да, я пропишу тебя сразу в эту квартиру и Варю, и оформлю на тебя собственность.

— Ты что?! — Я смотрела на него во все глаза.

Я действительно хотела узнать, спросить, убедиться, услышать — ведь он не произносил этого — про любовь, не про собственность. А как же без пароля, без слов, которые являются кодом и вмещают в себя все то, что человечество успело понять и принять, на сегодняшний день, про любовь.

«Я тебя люблю» — значит я хочу с тобой жить, жить честно. Так понимаю я — комсомолка. Я тебя люблю, и я хочу быть с тобой в горе и радости, до последнего дня моей жизни — так понимаю я, христианка. Я тебя люблю и, значит, хочу быть близка только с тобой, пожалуйста, не проси меня целовать Милку или твоего друга. И я не хочу, чтобы ты жил также с нашей будущей соседкой, даже если она будет моложе меня на пятнадцать лет. Ну ведь кто-то из подъезда точно будет моложе меня…

Но при чем тут жилплощадь и права на нее? Наверно, хорошо, что он сам сказал об этом, но…

— Прости, может прозвучало грубовато — все в одну кучу. Но я хочу, чтобы у тебя не было сомнений — со мной тебе будет лучше, чем сейчас. Во всех отношениях. Очень рационально, разве не так? — Он поцеловал меня и погладил по голове.

Ну как можно было после этого сомневаться в истинности чувств этого крупного мужчины, большого начальника, офицера и в общем-то несколько первобытного, но красавца?

— И можешь мне поверить, о твоей жизни у меня было время подумать, — добавил он.

— Увы, если я выпишусь из той своей квартиры, она точно достанется Савкину. Я тебе расскажу все потом.

Толя кивнул. А я подумала: «Господи. Я тебя благодарю, если только это не шутки рассерженного творца — я ведь и это раскритиковала, и то: и аппендицит ей не нравится, и в тайные замыслы Создателя все пытается проникнуть, понять — а зачем, а почему. И зачем нам каждодневные соития, и почему зубов не хватает на всю жизнь…»

Мне так хотелось спросить: а давно ему пришла в голову такая странная мысль — жениться на мне? Но я не спросила, потому что этот вопрос сродни тому, когда я однажды попыталась спросить Женьку:

— А как ты это играешь?

И он в ужасе замахал руками:

— Нет, нет… не спрашивай даже…

А как тебе пришло в голову это написать? А почему ты в этом спектакле чуть заикаешься? А зачем ты на этой картине нарисовал такую загогулину, на хвост похожую? А можешь сказать, в какой момент ты меня полюбил?.. И надолго ли?..

Глава 17

Сычи, мелкие или средние птицы отряда сов. 25 видов, в Евразии, Африке и Америке. В СССР — 3 вида. Советский Энциклопедический Словарь. 1985. С. 1290.
Толя забрал нас из квартиры Любови Анатольевны действительно в тот же вечер. Пока он ездил на встречу, мы собрали вещи и сходили купили в ночном магазине нашей милой хозяйке большой букет цветов и чудесного гнома в красном колпачке и золотистом камзоле. Любовь Анатольевна даже расплакалась и взяла с меня обещание приезжать в гости.

Толина квартира оказалась в трехэтажном доме, который построили немцы после войны. Однокомнатной ее можно было назвать с большой натяжкой. Кухня действительно огромная — метров двадцать пять, при желании можно было разделить ее на две части. Мало того, из кухни вел черный ход на лестницу. Толя подмигнул мне, показывая на эту дверь:

— Для тайных агентов. Имей в виду, если увидишь подозрительную личность…

Я понадеялась, что он шутит.

В ванной комнате стояла чугунная ванна на ножках. Думаю, ее поставили тоже пленные немцы.

— Это модно… — в некоторой оторопи проговорила я. Я и представить себе не могла, что, имея деньги, можно сегодня так скромно жить.

Толя засмеялся.

— Надеюсь, ты все сделаешь как надо — модно, красиво или как захочешь — в той квартире. Варюша, — взглянув на меня, он повернулся к стоявшей поодаль Варе, — тебе мама сказала, что я сделал ей предложение?

Варя молча посмотрела на меня. На него смотреть не стала. И ушла, села в прихожей на большую сумку.

Мы с Толей посмотрели друг на друга.

— Это будет сложно? — спросил он меня.

— Не думаю, — ответила я вполне искренне. — Просто не сразу.

Комната была построена в виде буквы «п», с тремя окнами и балконом. Так что и здесь можно было понастроить перегородок и поселить еще Савкина, к примеру.

— Располагайтесь, девушки, а я съезжу за остальными вещами.

Пока его не было, я постаралась еще раз поговорить с Варей. Мы вместе ходили по квартире, рассматривая немногочисленные фотографии. Вот, вероятно, родители. А вот, скорей всего, маленькая девочка — его дочка. Варя долго смотрела на ее фотографию и молчала. Когда приехал Толя, она тоже не проронила ни слова. Промолчав так до самой ночи, она отказалась от ужина, часов в двенадцать я оглянулась и ее не увидела. Я походила-поискала ее и обнаружила сидящей на полу в том же самом месте — в прихожей. Сумки я, разумеется, разобрала не все, да и не было смысла их до конца разбирать. Девчонка моя сидела между пакетами и молча смотрела перед собой.

— Дочка… — Я попыталась погладить ее по голове, а Варя, моя добрая, послушная Варя, моя капелька и частичка, резко увернулась и еще махнула рукой, чтобы попасть мне по руке. Она промахнулась, подняла голову, и я увидела в ее глазах слезы. — Варюша…

— Иди к нему… Что ты пришла? Иди… — сказала бедная Варя и заревела. Когда она так плакала, она становилась похожей на маленького, обиженного, несчастного Сашу Виноградова… «Одно лицо!..» — смеялся Саша, любивший поддразнивать меня на предмет Варькиной очевидной и неоспоримой похожести на него.

Я присела рядом с ней и заревела тоже. Села я как-то неудобно, и у меня резко защемил правый бок. Я заохала и попыталась встать. Варя испуганно посмотрела на меня:

— Мам, ты что?

Я схватилась за бок.

— У тебя болит сердце?

— Нет, Варюша, сердце слева, вот здесь… Просто что-то… Ой, подожди…

Боль была такая резкая, что мне трудно было даже говорить. Варька безумно испугалась, засуетилась около меня, приложила ручку к тому месту, за которое я держалась. Боль стала поменьше.

— Мам, можно я позову… дядю? — Она смотрела на меня испуганными глазами.

— Нет, Варюша, не надо… Чем может помочь мужчина…

Она держала ручку не отнимая, и боль постепенно проходила. Вероятно, просто малыш внутри надавил мне на печень. Через несколько минут все прошло. Я взяла Варю за руку.

— Варюша, пойдем выпьем чаю? Я без тебя не ела. И не пила ничего.

Она руку не вырывала, только крепко ее сжала.

— А он… уйдет, мам, а? — с надеждой спросила она и заглянула мне в глаза.

— Нет, Варюша, это же его дом, куда он пойдет.

— А мы будем с ним жить теперь? Зачем?

— Варюша. Я… я люблю его и… я выйду за него замуж.

— А как же я? — Она заплакала.

— Доченька… Ты — это ты. Я тебя люблю больше всего на свете, больше самой жизни. А он будет моим мужем.

— А как же папа?

Варька, милая моя Варька, любила Сашу Виноградова очень. Любила сидеть у него на коленях, когда он вперивался в телевизор, бездумно перетыкая с программы на программу. А она сидела, обняв его, и смотрела всю ту ерунду, под которую кемарил в кресле вечно пьяненький к вечеру Саша. Она любила улечься вместе с ним в девять вечера в постель и слушать, как он, явно думая о своем, на одной ноте бубнил ей какую-нибудь сказку. Иногда я слышала, как она смеялась:

— Пап, ты читал уже эту страницу, переворачивай!

Варька любила гоняться за ним по территории дачи, когда он стриг траву газонокосилкой, и ездить на тачке в лес, взгромоздившись на плотную ароматную кучу свежескошенной травы. Она хохотала, и смеялась, и обнимала его, расцеловывая, и ждала — дождаться не могла вечером, когда мы жили вместе, и ждала — дождаться не могла субботы, когда Саша жил один.

Никогда не будет она любить Толю так. Скорей всего, она вообще не будет его любить — никак. Замкнется, станет быстро взрослеть, отдалится от меня. И я ничего, ничего не смогу с этим поделать.

Толя наверняка слышал — у нас что-то происходит, но не вмешивался.

Я опять села на пол, теперь уже аккуратно, притянула дочку к себе и заплакала. Плакала я одна, Варька больше не ревела.

— Прости меня, Варюша. За все прости. За то, что я дом наш не сохранила. За то, что Сашу не смогла сохранить, за то, что так опрометчиво родила тебя. Я надеялась, что, когда родишься ты, мы с папой, наконец, будем вместе. Это такая ошибка некоторых мам… Мне казалось, что именно этого нам и не хватает.

— А папе так казалось? — вдруг спросила Варя.

— То казалось, то не казалось. Ты же знаешь нашего папу.

— Ушел-пришел, убежал-прибежал, — кивнула Варька и добавила, гладя меня по мокрой щеке и целуя, — не плачь, мамочка, пожалуйста.

— Я не буду, дочка. Но я не знаю, что мне делать. Наверно, не надо было сюда приезжать… Я, наверно, поспешила… Хочешь, поедем обратно к Любови Анатольевне?

Жестоко было спрашивать семилетнюю девочку об этом. Что она могла мне ответить, моя дочка, которой я в результате не смогла дать ничего, кроме своей глупости? Варька ничего не ответила, положила мне голову на колени и затихла.

Что я могу дать дочери, кроме своей непрактичности и благостной терпимости? Всепрощение… Я никак не могла понять, что он подлец, потому что я, столь наивная, вообще не знала, что это такое… Что можно — вот так… Я много лет не понимала, ждала и надеялась — как на полном серьезе рассказала сегодня Толе. Но я ведь даже не осознавала — кого я ждала… Он делал гадость, я сразу это прощала, не составив себе труда понять, что произошло, умывалась слезами и покорно ждала, когда же он придет снова, с новыми предложениями…

Варька уснула у меня на коленях, я гладила ее по головке, бесконечно дорогой и любимой, и уже ни о чем не думала.

Этот странный день подошел к концу, а я и не знала — радоваться мне или печалиться.



На следующий день я поехала на киностудию «Антон и они». У них было три комнаты на «Мосфильме». Взяла с собой Варю, чтобы не оставлять ее одну у Толи в квартире.

Я познакомилась с симпатичным, энергичным Антоном Быстровым. Мы обсудили устно и тут же быстро набросали план из сорока двух пунктов — что надо изменить и в какую сторону развивать дальше. У Антона были грандиозные планы — сделать на основе моего сценария бесконечный и… любимый детьми сериал. Меня всегда восхищает в людях та уверенность в собственных силах и талантах, которой мне часто не хватает.

— Я уже уговорил… гм… солидных людей дать деньги на двадцать серий.

— То есть мне надо срочно приниматься за работу?

— Прямо сегодня желательно! Есть уже и режиссер хороший, Владик Комаров. Он снял два полнометражных детских фильма. И актеров вовсю подбираем…

Пока мы с ним разговаривали, в комнату несколько раз входила ассистент режиссера, приносила ему какие-то бумаги и фотографии, хотя он каждый раз говорил: «Надежда Андреевна, потом, потом, ну, Надюша Андревна!» Она его при этом называла просто Антоном. Он объяснил мне, что почти весь штат его кинокомпании — из старых мосфильмовских работников, которые прекрасно могут организовать производственный процесс — а именно съемку и подготовку к ней, и при этом так горят, и так держатся за место, что плати им — хорошо, а не плати — все равно будут работать, за идею.

— Я плачу, — засмеялся Антон, увидев сомнение в моих глазах. — Кстати, о птичках, они же — твои гонорары. — Он сразу стал называть меня на «ты», спросив разрешения. Мне пришлось сделать то же. — Ты посоветовалась с людьми, представляешь сумму, до которой можешь торговаться? Нижний предел я тебе еще по телефону подсказал.

— Ой, Антон… — Я посмотрела на продюсера. — Я ни с кем не советовалась. Давай торговаться. Но я не умею.

— Хорошо. Давай так. За серию — м-м-м… Нет, ну что за ерунда. Говори сама.

— Две тысячи. — Я посмотрела на него. — С половиной. Евро.

— Долларов, — быстро сказал он. — И весь торг.

— Идет. — Я облегченно вздохнула. Попыталась посчитать в уме и ужаснулась сумме. — Вот это да…

— Лена, ну ты журналист или где? — спросил меня очень довольный Антон.

— В основном — где, — ответила я. — Теперь такой нюанс…

Я собиралась сказать, что будет вынужденный перерыв — из-за родов, надо как-то заранее учесть его, и тут в комнату опять вошла, внеслась Надюша Андреевна.

— Простите, вы же наш сценарист? Елена Витальевна?

Я улыбнулась:

— Да, здравствуйте.

— Это ваша дочка очаровательная там сидит?

— Да, моя, Варюша.

— Антон… — Надюша Андреевна выразительно посмотрела на Антона. — Там сидит… — Она что-то сказала ему одними губами.

Он посмотрел на меня:

— Гм… Лен, а ты не возражаешь, если мы твою дочку попробуем… Вот тут говорят, она может подойти на главную героиню…

— Варя? Да что вы! Она совсем другая, чем Соня. Соня такая хулиганистая, а Варя… — Я посмотрела на них обоих и поняла, что говорю все совершенно напрасно.

— Там все уже смотрят ее, — добавила Надюша Андреевна. — Как раз Владик пришел, режиссер наш, — пояснила она для меня.

— Но ей же в школу идти… Нет, подождите, как же она сможет…

— Да может быть, еще и не подойдет! И не получится! Или она не захочет! — увещевала меня Надюша Андреевна, подталкивая к выходу.

В соседней комнате Варя громко читала сценарий — за Сонечку. А симпатичный, доброжелательный молодой человек лет тридцати, в сером свитере, с бородкой — читал за Гнома. Я поняла, что это режиссер Владик Комаров.

— Отдай, я говорю тебе — отдай! — противнейшим голосом и совершенно органично канючила Варька.

Окружающие тихо смеялись. Владик, показывая всем кулак, говорил смешным голосом:

— Не могу, все! Растворилась твоя любимая кукла!

— Нет! — заплакала Варька и вдруг тихо и с угрозой сказала, взглянув на Владика: — Сейчас я тебе твой колпак оторву, дурацкий!

Владик прикрыл рукой воображаемый колпак. Все смеялись и даже хлопали. Я много написала о театре и хорошо знаю цену этим восторгам. Сейчас задурят девчонке голову, через полчаса придет другая «Соня», они так же будут восторгаться и хлопать.

— Варюша, ты молодец. — Я подошла к ней и аккуратно взяла из ее рук сценарий. Надо же, он уже совсем по-другому записан, видимо, это и есть пресловутая «американская» запись — пять фраз на одном листочке, перевод бумаги. — Тебе самой понравилось?

Варька вздохнула:

— Не очень. Соню так жалко…

Режиссер-постановщик Владик подошел ко мне. Мы поздоровались, познакомились, Владик очень искренне похвалил мой сценарий и Варю. Варе пришлось еще сделать несколько фотографий и видеопробу. Я была уверена, что это все — пустая трата времени, но ссориться с группой сразу не стала. По дороге домой, к Толе, Варя молчала, но глаза ее сверкали и щеки горели.



— У меня ведь есть дом, вроде дачи… — сказал Толя вечером. — Но я там так давно не был… В то лето один раз приезжал, даже не ночевал, не получилось… Вам бы, конечно, хорошо там пожить… И недалеко — двадцать пять километров. Но сможем ли мы одновременно зарядить ремонт в квартире и подремонтировать дачу?

— А там свет есть?

— Есть… должен быть…

— А вода какая-нибудь?

— И вода, и газ, и даже отопление… Но надо все проверять, чистить… Может, съездим в субботу, посмотрим?

— Давай.

Варя по-прежнему смотрела на Толю волчонком, и я никак не могла понять, что же это такое. Ведь Женька ей очень нравился. Что-то, видимо, она чувствовала в Женьке, что не давало ей ревновать. А здесь… Ближе к ночи она ходила за мной хвостиком по квартире — в ванную, стояла у двери туалета — так она делала, когда была совсем крохой. Спать мы легли вместе, она обвила меня ногами-руками, положила голову на плечо, ухватилась рукой за волосы и не спала до тех пор, пока я не почувствовала, как проваливаюсь в сон.



В субботу мы съездили на Толину дачу. Там оказалось очень хорошо и все очень заброшено. Толя включил насос, и минут через семь из трясущегося, плюющегося крана потекла черная вонючая вода. Потом она стала коричневой, потом рыжей. А через полчаса совсем нормальной. Мы обошли достаточно большой участок. Сам дом, двухэтажный, деревянный, напомнил мне жилые дома в пригородах Хельсинки, куда я как-то ездила в командировку. У него были слишком большие для нашего климата окна, черная крыша с очень маленьким углом ската и почти полное отсутствие мебели.

— А здесь кто-то жил? — спросила я.

— Ты имеешь в виду мою первую семью? Нет, я позже купил его. Думал, мама будет летом жить… Нам еще предстоит, — он весело глянул на меня, — знакомство с мамой. Она будет рада.

— Я знаю. — Я вспомнила Ирину Петровну и отвернулась.

Он подошел ближе и обнял меня.

— Не беспокойся. Мама — великий гуманист. Она активист всяких благотворительных организаций, комиссий по усыновлению, помощи сиротам, афганцам…

— Ну, это точно по нашей части. — Я хотела пошутить, но прозвучало невесело.

Толя тем не менее засмеялся.

— Просто мама — не бедный человек и очень добрая. Ты увидишь.

Варя совершенно неожиданно взялась помогать Толе переносить охапку ивовых прутьев, лежащую у крыльца, под навес. Я хотела спросить, зачем ему прутья, но побоялась услышать, что он в свободное время плетет корзинки… Толя, как будто услышав мои мысли, поднял голову и улыбнулся:

— У меня товарищ — художник-натуралист, нарезал в конце того лета, никак не заберет. Мы с ним как-то раз сюда приезжали, пробовали рыбу ловить.

— Поймали что-нибудь?

— А! — Он отмахнулся. — У меня все время телефон звонил, а он переживал — недавно развелся, ему мальчика не дают, к новому отцу приучают…

Мы посмотрели друг на друга, я отвернулась первой…

Я походила одна по участку. Вот там можно было бы сделать цветник, на маленьком скате — разбить альпийскую горку, а здесь — чудесное место для роз… Я остановила себя. Горе-садовник. Цветы, как любые живые существа, не только требуют внимания, но и занимают место в твоей собственной душе. Мне хватит уже брошенных клумб и цветников в Клопове…

Мы решили, что надо минимально привести в порядок дачу и жить здесь летом.



Но через два дня позвонил Антон Быстров, продюсер, и энергично объявил, что Варю без всяких сомнений утвердили на главную роль. Она прекрасно смотрится на экране, она киногенична, она органична, она неожиданна для главной героини, она искренняя…

— Да подожди, Антон… Ну это же все так, для ее удовольствия было… Какие съемки? А учеба?

— Так, во-первых, съемки начнутся летом, через пару недель.