— Вниз около двадцати футов, а поперек около шести, — прикинул Домиций. — Мы справимся, только бы неприятель нас не заметил. А что потом? Мы ведь не узнаем, как далеко ведут эти крыши, пока не доберемся до конца. Может, уйдем совсем недалеко.
— Другого способа все равно нет, — возразил Юлий. Грохот бревна, которым ломали главные двери, не прекращался. — Они привезут катапульты, и нам конец — если припасы и вода не кончатся раньше. А так хоть отвлечем часть противника от осады.
— Позволь пойти мне, господин, — сказал Домиций. — Возьму когорту самых молодых и попробую захватить корабли.
Юлий повернулся к нему:
— Цирон, иди с ними. Пусть твои люди к закату будут готовы.
Брут, подошедший узнать, чем занят его начальник, занервничал.
— Я бы тоже хотел пойти, — попросил он.
Юлий нахмурился:
— Твоя рука едва зажила. Как ты спустишься по веревке с такой высоты?
Не получив прямого отказа, Брут испытал некоторое облегчение.
— Когда первые закрепят веревку, остальным можно просто скользить вниз. Это я смогу. — Брут поднял руку и сжал и разжал кулак.
Юлий покачал головой:
— Не сейчас, Брут. Одним богам известно, насколько трудным окажется спуск. А если твоя рука откажет и ты упадешь, наш замысел мигом раскроют.
Брут сделал глубокий вдох.
— Как прикажешь, господин, — произнес он, и на его лице отразилось сильнейшее разочарование.
Неожиданно Домиций предложил:
— Можно связать ему руки и пропустить веревку. Тогда, если рука и откажет, он не упадет.
Брут в изумлении повернулся к Домицию, и только тут Юлий понял, как сильно старый друг рвется в бой.
— Когда вы потопите корабли, возвращаться, наверное, придется вплавь. Отличная возможность утонуть — ты не находишь?
Брут кивнул, и у него в глазах появился знакомый воинственный блеск:
— Разреши мне идти. Прошу тебя.
— Так и быть. Если рука не выдержит — оставайся на крыше до тех пор, пока все не кончится.
— Слушаюсь, господин! — сказал Брут, и лицо его сразу посуровело. Дождавшись, когда Юлий отвернется, он хлопнул Домиция по плечу, и тот ответил ему кивком.
Внизу не прекращались гулкие удары.
Солнце село, но вокруг дворца было светло — кругом горели костры. На крышу и в верхние окна время от времени летели стрелы. Египтяне либо решили взять римлян измором, либо просто ждали, пока привезут катапульты. Юлий смотрел вниз из окна верхнего этажа, тщательно укрывшись от лучников. Консул страдал, сидя в этой западне, и даже думать не хотел, что единственная его надежда — солдаты, которые сейчас спускаются по веревкам из задних окон.
Рано или поздно Юлию придется послать своих людей против египетской армии. Конечно, для решающего удара он выберет наиболее подходящий момент, хотя при таком громадном перевесе у противника атака в любом случае равносильна самоубийству. Клеопатра рассказала очень много о силах и тактике египтян, но в Десятом и Четвертом катастрофически не хватает людей. Порой Юлий в глубине души жалел, что не оставил Александрию, когда истекло отведенное ему время. Потом злился сам на себя. Не бежать же ему от толпы чужеземных солдат. А если и придется, то он добудет провиант и потребует подкрепления из Испании и Греции. Тогда египтяне поймут, что значит угрожать жизни человека, который правит Римом.
В это время с другой стороны дворца Домиций надежно связал руки Брута куском вощеной ткани — чтобы тот мог соскользнуть по веревке к ожидающим его солдатам. Бесшумно выбраться из дворца с пятью сотнями солдат — задача не из легких; впрочем, пока никто не нарушил тишины, и все шло по плану.
Домиций затянул узел и почувствовал в темноте взгляд Брута.
— Мы ведь были друзьями, — напомнил Брут.
Домиций тихонько фыркнул:
— Может, и будем еще, старина. Все тебя со временем примут, вот только Октавиан…
— Я рад, что ты высказался, — ответил Брут.
Домиций сжал ему плечо:
— Из-за своего норова и дурацкой спеси ты мог нас убить. Иногда мне прямо хотелось воткнуть в тебя нож.
— Если бы я мог изменить прошлое — я бы изменил, — признался Брут.
Домиций кивнул, помогая ему перелезть подоконник.
— Мы вместе стояли на белых утесах Британии, — сказал он. — Ты прикончил того здоровенного синего ублюдка с топором, когда я лежал на спине и готовился умереть. Это чего-то стоит.
Домиций говорил медленно, серьезным тихим голосом.
— После твоей выходки я не назову тебя братом. Но надеюсь, мы сможем как-то ладить и не плевать друг дружке в похлебку.
Брут медленно кивнул, не поднимая глаз.
— Вот и отлично, — заключил Домиций и подтолкнул товарища вперед.
Брут начал скользить вниз, но веревка провисла под его тяжестью, и он остановился. Повиснув над темной пустотой на полпути к крыше, он стал вращаться, и повязка больно врезалась в руки. Ослабевшие мышцы не слушались, и Брут яростно задергал ногами. Титаническим усилием он развернул тело в обратную сторону и заскользил дальше. Рука болела гораздо сильнее, чем он мог ожидать, и Брут изо всех сил стиснул зубы. Вскоре он очутился на крыше, в руках подхвативших его легионеров. Солдаты развязали ему руки — в полном молчании — и отдали меч, которым Брут сразу опоясался. Легионеры отправились в ночную вылазку без доспехов и щитов. Лица солдат, распростершихся на крыше, были вымазаны сажей, и их присутствие выдавали лишь белки глаз и зубы. Раб Клеопатры, Ахмос, тоже шел с ними — его массивная фигура усердно карабкалась по крыше.
Не успел Брут отойти, как ему в спину воткнулись ноги Домиция, и он упал на четвереньки.
— Все спустились, — прошептал Домиций, увлекая Брута вперед.
Под ногами потрескивала черепица, и римлянам оставалось надеяться, что внизу за ними не следуют лучники, готовые стрелять, как только легионеры спустятся. Следующая постройка стояла вплотную, но третья оказалась значительно дальше.
— Мне нужен солдат, который сможет допрыгнуть до той крыши, — сказал Домиций.
В лунном свете проход между домами казался гораздо шире, чем ему следовало быть. Вперед шагнул молодой легионер Четвертого и отстегнул меч. Едва кивнув командирам, солдат чуть-чуть разбежался и прыгнул вперед. Он приземлился со стуком, заставившим всех замереть, однако ничего не произошло. Дворец уже остался далеко позади. Легионеру бросили веревку, и остальные по одному начали переправляться. Брут на этот раз пошел первым, перебирая веревку руками. В мышцах стреляло, но кость выдержала, и он благополучно достиг другой стороны, взмокший от волнения, но довольный.
Таким же образом легионеры миновали еще четыре крыши, перед ними появился слишком большой промежуток. Шедшие первыми легли ничком и осторожно посмотрели вниз. Улицы казались совсем пустынными. Пригибаясь, они вернулись к остальным и сообщили, что путь свободен, и на землю тут же полетели веревки.
Теперь Брут не решился спускаться, работая руками, — он просто соскользнул и ободрал веревкой кожу на ладонях. С неприятным чувством сообразил: этим путем возвращаться не придется — уж ему-то точно. Рядом бесшумно приземлился Ахмос. С улыбкой помахал римлянам рукой и скрылся в темноте. Брут мысленно пожелал ему удачи. Даже если им повезет запереть гавань, Юлию все равно нужно подкрепление.
Когорта неслась по улице почти беззвучно. Чтобы не скользить по крыше, они обвязали сандалии тряпками, и им удалось добежать до порта, не подняв в городе тревоги.
Порт не спал — тут было светло и людно. Домиций остановил людей на темной дороге и передал приказ быть наготове. Их могут обнаружить в любую минуту, и тогда им нужно рвануться к пристани и успеть захватить корабли, пока не подоспеют войска.
Раздался чей-то вопль, и Домиций увидел, что двое портовых рабочих указывают в их сторону.
— Ну вот и все. Вперед! — приказал он, выбегая из темноты.
В порту обычно стояло не меньше дюжины торговых судов — одни принимали товар, другие выгружали. Пять сотен римлян бежали к кораблям, не обращая внимания на панические крики грузчиков. Добежав до пристани, легионеры разделились на четыре отряда и устремились по сходням на ближайшие корабли.
Матросов перепугало неожиданное нападение, и команды трех кораблей сразу же сдались. На четвертом двое, потеряв рассудок, пытались сопротивляться; они набросились на римлян, едва те ступили на борт. Моряков тотчас зарубили, и их тела полетели за борт, в грязную воду. Остальные, не оказав никакого сопротивления, сошли на берег, как им велели. Корабли остались в распоряжении римлян.
Почти без промедления римляне подняли паруса и обрубили швартовы. Все четыре судна стали отдаляться от пристани, а оставшиеся на берегу матросы в отчаянии вопили.
Кое-кто устремился по темным улицам — поднять тревогу в войсках. Когда римляне закончат свое дело, в порту будет полно солдат. Впрочем, оно и к лучшему — по крайней мере Юлий получит передышку.
Брут не жалел, что пошел, — впервые за много месяцев он почувствовал себя живым. Вот затрепетали паруса, корабли направились к общей цели — выходу из гавани, и полководец окончательно развеселился.
— Двоих — наверх, вести наблюдение, — распорядился Брут и улыбнулся — в памяти всплыли времена, когда и он вот так же карабкался по мачтам. Сейчас Брут не смог бы забраться так высоко, но его согревало воспоминание о том, как они плыли с Рением через всю Грецию. Тогда казалось, весь мир принадлежит ему.
Не успел Брут произнести последние слова, один из легионеров — тот самый, который первым перепрыгнул на другую крышу, — уже поднимался наверх. Брут был недоволен собой — он не догадался спросить имя смельчака. Да и вообще он полностью отдалился от солдат. Хорошо хоть немного побыть на прежнем месте, пусть даже его ждет смерть. Долго, очень долго Брут оставался не у дел и многого не знает.
Вдали от освещенного огнями порта к ним присоединилась луна и плыла вслед за римлянами над темными недвижными водами.
Скалы, защищавшие Александрию от бурь, пропускали в гавань лишь слабый бриз, и корабли шли невыносимо медленно. Это никак не устраивало людей на борту. Они молча смотрели на огромный огонь Фаросского маяка, видный в море на многие мили. Яркий отблеск падал на их лица, а на палубу ложились длинные тени.
— Портовый дозор! — раздался крик сверху.
В ярком свете маяка Брут увидел три четких силуэта галер. Корабли двигались ему наперерез, легко идя на веслах против ветра. Брут гадал, сколько там людей. Галеры ему пригодятся, а не появись они, римлянам пришлось бы добираться до берега вплавь.
В поле зрения Брута медленно входила длинная скалистая коса — за ней гавань кончалась. На ней днем и ночью горели огни, указывая судам ее местонахождение. Брут приказал править точно на них, видя, что два из его кораблей дойдут туда раньше. Купеческие суда еле ползли, и преследователи постепенно настигали римлян. Брут ждал. Когда галеры приблизились, он задумчиво покачал головой. Юлий приказал прорубить у судов днища или поджечь, но прорубать загруженные трюмы слишком долго. Значит — огонь.
— Найдите лампу или кремень, — потребовал он.
Лампу раздобыли без промедления и тут же зажгли. Брут начал раздувать огонь, вытянув фитиль. Купеческие суда построены из старых деревьев и гореть будут ярче, чем маяк.
Два корабля, захваченные римлянами, уже добрались до места. Легионеры начали связывать их вместе. Тут слабый бриз и обвисшие паруса были кстати — при сильном ветре трудно связать два судна.
Вскоре к косе подошел корабль Брута, и солдаты бросили концы. Веревки натянулись, судно, прижавшись к скале, застонало и заскрипело. В воду с плеском полетели якоря. Портовые галеры приближались. Жаль, на торговом корабле нет «ворона», чтобы перекинуть на галеру, когда она подойдет вплотную. Брут тотчас нашел выход и отдал приказ: отодрать доски обшивки и сделать из них подобие мостков.
— Поджечь корабли! — проревел Брут, стараясь, чтобы услышали солдаты на других судах. Он выплеснул на палубу масло из лампы, и повсюду побежали языки пламени, моментально взбираясь на просмоленные канаты. Огонь разбегался неимоверно быстро, и Брут подумал — не слишком ли он поспешил?
С галер послышались яростные крики. Через секунду корабль Брута протаранили, и его сильно тряхнуло. При мысли о том, во что превратилось днище, Брут радостно засмеялся. Портовый дозор сделал за них всю работу.
Корабль дал крен, и Брут приказал солдатам поднять сделанные ими мостки и перебросить на борт галеры. Мостки держались плохо, двигались от качки и в любую минуту могли упасть. На галере подняли весла, чтобы дать задний ход. Не думая об опасности, легионеры ринулись на палубу вражеского судна навстречу перепуганным матросам.
Началась резня. Как и надеялся Брут, на галерах находилось лишь по несколько дюжин матросов да прикованные к веслам рабы, которые не могли сражаться. Через минуту темная палуба окрасилась кровью, а все легионеры оказались на галере, позволив ненужным теперь мосткам упасть в море.
Позади них бесновалось пламя; на тонущем судне был настоящий ад. Корабль стал опускаться, и Брут вдруг испугался, что судно ляжет глубоко и корабли египтян смогут над ним пройти. С замирающим сердцем он ждал конца, и, к его облегчению, треть корабля так и осталась торчать над водой. Клеопатра сказала правду. Гавань не чистили и не углубляли добрую сотню лет, и даже плоскодонным судам, чтобы выйти в море, приходилось ждать полного прилива.
Брут, сияя от радости, вернулся к своим делам. После того что случилось с первой галерой, остальные подходить не спешили. Пламя охватило все корабли римлян, и Брут не стал медлить. Он приказал гребцам поскорее взяться за весла и, не переставая усмехаться, смотрел, как галера разворачивается против ветра. Римлянам не придется добираться до берега вплавь.
Легкий ветер усилился, неся с горящих кораблей искры пламени. Когда Брут взял на свой корабль последнего легионера, стало жарко, словно в печи. Дожидаясь, пока их подберут, многие солдаты получили ожоги. Густая сажа и угольки с шипением падали на воду, оседали на снастях. Брут смеялся, видя, как горят корабли. А легионеры усердно черпали морскую воду и поливали снасти на своей галере.
Ветер доносил искры до самого берега, и они падали на сухие крыши домов, вспыхивали и превращались в языки пламени.
Юлий заметил, что у неприятеля что-то происходит. Со стороны порта бежали люди, и он понял: это его легионеры вызвали суматоху. Солдаты злобно поглядывали в сторону дворца, и Юлий, невидимый для своих врагов, довольно улыбался.
Освещаемый факелами египтян Панек, которого, видно, подняли с постели, в бешенстве выкрикивал приказы, тыча рукой в сторону гавани. Сотни воинов строились и отправлялись на восток, в сторону моря. Лучшего случая, понял Юлий, не будет. Вот-вот начнется рассвет.
— Всем приготовиться! — крикнул он Регулу и Октавиану. — Мы выступаем!
ГЛАВА 28
Воины Александрии недаром не носили доспехов и шлемов. Под неистовым солнцем Египта металл сильно нагревался и обжигал кожу. Немыслимо пройти даже небольшое расстояние в раскаленных доспехах.
Юлий выбрал для боя наиболее прохладное время суток. Над горизонтом едва расплывалось смутное пятно, и у римских легионов было преимущество — их доспехи. Двери дворца открыли, и легионеры Десятого и Четвертого выскочили наружу, держа кверху щиты.
Римляне вырвались в сад, и экстраординарии, увидев облепленные мухами трупы коней, взревели от бешенства. Зрелища самых породистых лошадей, валяющихся на земле с высунутыми почерневшими языками, хватило, чтобы людьми овладели настоящее омерзение и дикая ненависть к противнику.
Опционам и центурионам приходилось сдерживать рвущихся вперед людей. Передние ряды, кряхтя от усилия, уже протыкали копьями египтян, тщетно пытающихся отразить неожиданную атаку. Затем римляне выстроили заслон из щитов и врезались в противника, круша его и справа и слева.
И тут доспехи римлян сыграли решающую роль. Куда бы ни били воины Птолемея, раздавался только лязг металла. А легионеры таранили египтян шлемами, перебивали им ноги наголенниками, отсекали мечами руки. Раньше, когда египтяне метали по ним снаряды, они были беспомощны, но теперь настал час расплаты.
— Регул! Развернуть линию! — прокричал Юлий.
Четвертый легион замедлил свое стремительное наступление, и атака пошла вширь. На поле боя сверкало все больше клинков. Юлий оглянулся на дворец — оттуда еще выбегали легионеры. Он шагнул вслед за своими солдатами, и когда неприятель начал контратаку, командующий закрылся от стрел щитом и сам повел свои легионы.
Рядом с Регулом упал воин со стрелой в бедре и тут же, пошатываясь, поднялся. Раненый пытался идти, но из бедра хлестала кровь, и Юлий увидел, как командир схватил его и отшвырнул назад.
Взошло солнце, и горячие лучи словно нарочно выискивали доспехи римлян. Легионеры начали потеть и задыхаться. Они наконец прорвались сквозь дворцовый парк и оказались перед разбегающимися узкими улочками. Солдаты продолжали бить, резать, идти по трупам.
К великому удивлению Юлия, с рассветом из домов вышли горожане. Тысячи египтян, вопя и причитая, заполнили все улицы вблизи сражающихся армий. У многих было оружие, и Юлий начал подумывать о возвращении во дворец. Его солдаты крушили воинов Птолемея, но численный перевес у противника по-прежнему оставался огромным.
Вдруг справа, со стороны гавани, до Юлия донеслись звуки горнов. К нему подбежал экстраординарий, настолько забрызганный кровью, что зубы казались неестественно белыми.
— Господин, наша когорта вернулась из гавани.
Юлий утер заливающий глаза пот.
— А египтяне — те, которые туда отправились?
— Их не видно, господин.
Юлий мог только гадать, что сталось с египетскими солдатами, посланными в гавань. Знай Панек, кто командует римлянами, захватившими корабли, он отправил бы туда гораздо больше людей.
— Когда доберешься до них, скажи Бруту, чтобы ударил с фланга, — приказал Юлий. — Если увидят Птолемея, пусть убьют его.
Экстраординарий отсалютовал и растворился в гуще битвы.
Юлию стало трудно дышать. Сколько времени прошло с той минуты, как они вышли из дворца и врубились в осадившее их войско? Солнце уже полностью поднялось над горизонтом. Шаг за шагом легионеры продвигались вперед, и на земле, среди бронзовых тел египтян, оставались и люди, которых он знал и с которыми сражался бок о бок много лет. Юлий стиснул зубы и зашагал вперед.
Брут спешил по улицам вместе со своей прокопченной до черноты когортой и клял больную руку. Он слышал шум битвы, и впервые в жизни эти звуки не наполняли полководца радостным нетерпением, с каким он всегда ходил в бой. Ночная вылазка в порт показала Бруту, насколько он еще слаб. Его солдаты сокрушили противника, что называется, играючи. Легионеры обрушились на египтян, ждавших в темных улочках, словно волки на ягнят, и изрубили в куски.
Брут неуклюже держал тяжелый гладий, который оттягивал его больное плечо. Вскоре до римлян донесся шум сражения; Домиций внимательно посмотрел на Брута. Тот выглядел совершенно несчастным, и Домиций понял, в чем дело.
— Возьми! — крикнул он, протягивая кинжал.
Брут подхватил оружие левой рукой. Он предпочел бы щит или свои серебряные доспехи, но с кинжалом по крайней мере можно драться. Первый же удар, нанесенный им в порту египетскому воину, чуть не вывихнул ему руку, а солдат отделался небольшим порезом на голой груди. Тут бы Бруту и конец, если бы не Цирон, который вовремя отсек египтянину кисть.
Когда римляне приблизились к армии неприятеля, они выстроились в шесть рядов, поставив в центре Цирона. Египтяне, стоящие на фланге, развернулись к ним, и каждый легионер первой шестерки наметил себе противника и сообщил об этом остальным.
Не сбавляя бега, римляне буквально врезались в поднятые щиты египтян. Цирон сшиб своего противника с ног, но другие держались. Римлянам не удалось прорваться. Впрочем, Цирон проложил путь и своим товарищам. Он размахивал гладием, словно железной палкой, а кулаком другой руки просто сбивал египтян с ног. Возвышаясь над врагами, Цирон бил и разил насмерть — со всей своей неимоверной силищей. Брут следовал за ним, нанося удары кинжалом и отражая мечом. И все равно каждый удар отдавался болью, и он боялся, что кость долго не выдержит.
Брут споткнулся о чей-то щит и решил его взять, с болью в сердце бросив клинок, выигранный когда-то в состязании. Он двигался справа от Цирона, прикрывая товарища. А справа от Брута появился Домиций с другим щитом, и вся линия двинулась дальше, в самую гущу битвы.
Здесь было совсем не так, как на открытой равнине у Фарсала. Люди карабкались на ворота и статуи, кромсая мечами тех, кто пытался их стащить. Наугад летели стрелы, низкими устрашающими голосами завывали египтяне на своем странном наречии. Однако эти причитания им не помогали. Без доспехов несчастных безжалостно громили, и вернувшаяся из гавани когорта внесла в их ряды окончательное смятение. Причитания перешли в испуганный гул, а затем в горестные вопли, которые вскоре подхватили самые последние ряды египтян. Брут видел, как двое экстраординариев защищались изо всех сил, пока оба не упали под ударами булав и кинжалов. В него метнули копье, и, отбив его щитом, он едва не свалился с ног. Неподалеку раздался топот. Брут в отчаянии застонал: Юлий уже ввел в сражение все свои части, значит — это египтяне!
— К неприятелю идет подкрепление! — крикнул он Домицию.
Сразу в подтверждение его слов заревели трубы египтян, и Брут сжал щит такой мертвой хваткой, что вскрикнул от боли в руке. В памяти вспыхнули последние минуты битвы при Фарсале, и он яростно заработал кинжалом, словно каждый удар помогал ему излечиться от дикого гнева.
— Вон там мальчишка! — закричал Домиций, указывая рукой.
Все увидели окруженного свитой Птолемея. Сидящая в седле тонкая фигурка сверкала в лучах утреннего солнца. Приближенные фараона наблюдали за ходом сражения со странным безразличием, которое еще больше бесило римлян. Солдаты Брута, позабыв свою усталость, опять бросались вперед, стараясь пробиться к тому, кто так предательски их обманул. Вряд ли нашелся бы хоть один легионер, с кем фараон за целый месяц своего заключения не перемолвился хоть одним словом. И вот, после того как они почти подружились, Птолемей вдруг пошел на них, на Цезаря, — и теперь легионеры рвались к нему, будто одержимые.
Фараону тяжело было смотреть на избиение своих солдат — золотая маска судорожно подергивалась. Панек стоял рядом и отдавал приказы, не обнаруживая ни малейших признаков страха. Посыльные кланялись ему и убегали туда, где трубили трубы. Если у египтян большое подкрепление, это утро, возможно, станет последним для римлян.
Цирон все время поглядывал вниз и наконец подобрал римское копье, покрытое кровью, смешанной с землей. Он высмотрел Птолемея и, метя как можно выше и дальше, с рыком послал копье в фараона. В свалке боя Брут не видел, куда оно попало, но, когда обзор освободился, фараон оставался на месте. Зато исчез Панек; было непонятно, жив ли он. Щит сотрясся от нового удара, и Брут вскрикнул от боли. Поднять щит он больше не мог, и Домиций еще три раза заслонял его от бронзового клинка.
Цирон продолжал подбирать и метать копья. Толпа придворных отодвинулась подальше. Легионеры кричали от досады. И тут уставшая и измученная когорта Брута соединилась с флангом Юлия. Им удалось прорубиться к своим, и все римляне словно обрели новые силы. Четвертый легион на другом фланге сдерживал наступление новых частей противника, значит, у Десятого появилась возможность добраться до фараона.
Египтяне начали метать в неприятеля камни, куски черепицы и даже комья навоза. Навоз не приносил серьезного вреда, но камни и черепица представляли большую опасность: оглушенные легионеры не могли отражать удары неприятеля и погибали.
Брут, тяжело дыша, пробирался к Юлию среди дерущихся. На него почти не обращали внимания.
Увидев Брута, Юлий улыбнулся, такой у его друга был потрепанный вид.
— Им нас не остановить! — прокричал он сквозь крики и лязг. — Думаю, с фараоном покончено.
— А подкрепление? — спросил Брут, тоже стараясь кричать изо всех сил.
В эту минуту оба почувствовали: на поле боя что-то изменилось — и, повернувшись, увидели, как противник теснит солдат Четвертого. Легионеры не бежали. Они помнили, как после позорного бегства великодушие воинов Десятого спасло им жизнь. Теперь они ни за что не побегут, но по их прогнувшимся рядам Юлий понял, что подкрепление у противника очень велико.
— Десятый! Первые четыре когорты! Вперед, на помощь Четвертому! Первые четыре когорты!
Юлий кричал до тех пор, пока легионеры не услыхали его и не начали двигаться. Левый фланг римлян смяли, и Юлий досадливо покачал головой.
— Как бы пригодился сейчас конь, — с горечью проговорил командующий, — если бы эти ублюдки не поубивали всех… А так я толком не вижу, что происходит.
Поворачиваясь к Бруту, Юлий краешком глаза заметил нечто, от чего остолбенел.
— Это еще что такое? — в отчаянии прошептал он.
Брут рывком обернулся и тоже замер: позади легионеров стояла Клеопатра. Теперь оба с изумлением наблюдали, как она, ловко подтягиваясь, взбирается на пьедестал статуи Исиды. Встав у ног богини, царица посмотрела вниз, на сражающиеся войска.
— Убрать ее оттуда, пока лучники не увидели! — крикнул Юлий, махнув рукой в сторону царицы.
В руке у нее оказался горн, и, прежде чем Юлий успел сообразить, что она намерена делать, Клеопатра поднесла его к губам и затрубила.
Низкий глубокий звук длился, пока царице хватило дыхания. К этому моменту все уже повернулись к ней. Сейчас в нее полетят копья и стрелы!
— Остановитесь! — прокричала она. — Слушайте Клеопатру, вашу царицу. Я вернулась к вам и приказываю прекратить сражение!
Римляне тянули руки, чтобы ссадить ее вниз, но царица даже не обратила на них внимания и заговорила снова. Эффект был таков, словно египетских солдат окатили холодной водой. Они указывали на царицу, тараща в благоговейном страхе глаза. Египтяне еще не знали, что Клеопатра в городе. Их мечи опустились, и легионеры Десятого ринулись вперед, разя всех подряд.
— Труби отбой, — приказал Юлий своему горнисту. — Мигом!
Эхо римских горнов донеслось до Клеопатры. На залитых кровью улицах воцарилась зловещая тишина.
— Я вернулась к своему народу. Римляне — мои союзники. Немедленно прекратите убивать.
Теперь, не заглушаемый звоном оружия, голос ее летел гораздо дальше. Солдаты Птолемея ошеломленно замерли, а Юлий тем временем гадал — выбрала ли она статую Исиды с умыслом, или просто та стояла ближе других. Юлия окружали задыхающиеся, окровавленные солдаты; он вдруг понял, что ничего не соображает.
— Интересно знать… — начал консул, но тут египтяне стали приходить в себя и опускаться на колени.
Юлий растерянно смотрел, как солдаты Птолемея тычутся лбами в землю. Римские легионеры тоже застыли, ожидая дальнейших приказов своего командующего.
— Десятый и Четвертый, на колени! — проревел Юлий почти машинально.
Солдаты, недовольно переглядываясь, выполнили приказ, держа, однако, оружие наготове. Цирон, Регул и Домиций опустились на одно колено. Брут, когда Юлий повернулся к нему, последовал их примеру. На ногах остались только сам Юлий и Октавиан.
— Даже не проси! — тихо сказал Октавиан.
Юлий смотрел ему в глаза, не говоря ни слова. Передернувшись, Октавиан подчинился.
С другой стороны линии сражения, чуть в стороне от тысяч коленопреклоненных солдат, стояла небольшая кучка людей. Приближенные фараона держались прямо, хотя взирали на происходящее с глубоким ужасом. Один вельможа ударил стоящего поблизости солдата, явно требуя продолжить бой. Тот вздрогнул, однако не поднялся. Царедворцы напоминали Юлию стаю хищных птиц. Страх, написанный на их лоснящихся лицах, доставил ему немалое удовольствие.
— Где мой брат Птолемей? Где мой повелитель? — крикнула им Клеопатра.
Она легко скользнула вниз и стала уверенным шагом пробираться среди искромсанных трупов и коленопреклоненных воинов. Походка ее была полна достоинства. Поравнявшись с Цезарем, царица кивком пригласила следовать за ней.
— Где мой брат? — вновь спросила она.
Появление царицы повергло придворных в ужас, они как-то сникли, словно не в силах вынести этот удар. Когда Клеопатра приблизилась, вельможи покорно расступились, давая ей дорогу. Юлий шел следом, всем видом показывая, что только и ждет, чтобы они попробовали поднять руку на царицу.
Бледный и неподвижный Птолемей лежал на испачканном золотом одеянии. Фараона уложили подобающим образом — правая рука покоилась на груди, едва закрывая зияющую рану. Помятая золотая маска валялась в пыли у его ног. Клеопатра подошла и встала на колени. Рядом с фараоном лежал маленький гладий, и, глядя в детское лицо Птолемея, Юлий внезапно испытал острую жалость. Клеопатра нагнулась, поцеловала брата в губы и села рядом. Глаза ее были полны боли, но совершенно сухие.
Пока царица молча сидела над телом фараона, Юлий искал Панека, зная, что тот где-то неподалеку. Увидев знакомое темное одеяние, римлянин сощурился. Панек сидел в пыли, медленно и тяжело дыша. Гнев Юлия вспыхнул с новой силой, и он шагнул к советнику, но тот взглянул на него мутным невидящим взором. Из страшной раны на груди Панека лилась кровь. Этот человек умирал, и Юлий не стал ничего говорить.
Тем временем Клеопатра поднялась на ноги. Толпа стояла совершенно беззвучно, было слышно малейшее дуновение ветра.
— Фараон мертв, — сказала царица, и голос ее звонко летел над улицами. — Несите моего брата в его дворец. И будьте почтительны, помните, что вы прикасаетесь к богу.
Голос ее надломился, и царица замолчала. Она не почувствовала, как Юлий прикоснулся к ее плечу.
— Я, та, кого называют Исидой, вернулась к своему народу. В этот день пролилась царственная кровь, но виной тому не люди Рима, а предательство моих приближенных. Встаньте же, мои подданные, и скорбите. Рвите одежды и посыпайте грудь пеплом. Отдайте последние почести вашему повелителю.
Люди осторожно подняли маленькое тело Птолемея; золотое одеяние свисало до земли.
Клеопатра долго не могла оторвать глаз от мертвого фараона. Наконец царица повернулась к придворным.
— Разве не вы должны были беречь моего брата? — прошептала она, протянув пальцы к шее ближайшего вельможи. Тот с трудом удерживался, чтобы не отпрянуть от прикосновения острых накрашенных ногтей. Мягким, почти ласкающим движением царица провела ладонью по его подбородку.
— Цезарь, пусть этих людей схватят. Они будут служить моему брату в царстве мертвых.
Вельможи наконец-то распростерлись на земле, охваченные горем и ужасом. По знаку Юлия Домиций послал за веревками, и вскоре приближенных Птолемея связали. Откуда-то вдруг донесся легкий запах дыма. Почуяв его, Клеопатра резко вскинула голову. В неожиданной ярости она повернулась к Юлию:
— Что ты сделал с моим городом?
Вместо Юлия заговорил Брут:
— Мы ведь подожгли корабли в порту. Наверное, пламя долетело до построек на берегу.
— И вы допустили, чтобы начался пожар? — бросила царица, повернувшись к нему.
Брут ответил спокойным взглядом.
— На нас напали, — пояснил он, пожав плечами.
Клеопатра на минуту потеряла дар речи. Она холодно смотрела на Юлия:
— Твои люди должны немедля все потушить.
Ее повелительный тон задел Юлия; царица сразу это почувствовала и заговорила уже мягче:
— Прошу тебя, Юлий.
Юлий кивнул и жестом подозвал к себе своих полководцев.
— Я постараюсь, — сказал он, обеспокоенный резкой переменой в ее настроении. Однако Юлий понимал, что царица потеряла брата и обрела трон — и все в один день. Сегодня ей многое можно простить.
Клеопатра отбыла только после того, как за ней прислали крытые носилки. Когда носильщики отправились в обратный путь, на их лицах была гордость: они несли свою повелительницу к ней во дворец.
— Октавиан, распорядись насчет погребальных костров, — приказал Юлий, наблюдая за ее отъездом. — Пока не появился запах. А Четвертый пусть отправляется в гавань и тушит пожар.
Юлий говорил и смотрел, как ветер играет пеплом и рассыпает его по земле. Он никак не мог стряхнуть оцепенение. Фараон, мальчик, который утром цеплялся за руку консула, мертв. Сражение выиграно. Удалось бы победить без вмешательства Клеопатры? Ветераны уже не молоды и не смогли бы долго драться на такой жаре. Быть может, раб царицы привел бы подкрепление, а возможно, жизнь Юлия окончилась бы здесь, на земле Египта.
Царица удалилась, и в Юлии все заныло. Он ощущал ее аромат даже в горьком запахе дыма. С самого начала он видел в Клеопатре прежде всего женщину, но когда целая толпа солдат и горожан распростерлась перед ней в пыли, все изменилось. Ее новое положение вызывало у Юлия тревогу и одновременно возбуждало. Глядя вслед процессии, направляющейся к дворцу, консул думал о том, как бы встретили царицу римляне, если бы он привез ее с собой.
— Теперь можно отправляться, — сказал Октавиан. — Пора в Рим, Юлий.
Юлий смотрел на него с улыбкой. Он и представить не мог как расстанется с Клеопатрой.
— Я сражаюсь столько лет, что и не счесть, — ответил консул. — Рим немного подождет.
ГЛАВА 29
Когда взошло солнце, огромная библиотека Александрии вся пылала. Тысячи горящих свитков раскалили здание, словно огромную печь; римляне не могли даже приблизиться. Мраморные колонны, воздвигнутые еще Александром, трескались и рушились от жара. Гибли в огне миллионы чьих-то слов и мыслей.
Легионеры Четвертого построились цепочками и, изнемогая от жары и усталости, передавали друг другу ведра с водой. Люди еле двигались, их тела были покрыты ожогами и черны от копоти. Соседние здания облили водой, все из них вынесли, но библиотеку спасти не удалось.
Юлий стоял рядом с Брутом — оба сильно устали и были перепачканы сажей. Обгоревшие балки, похожие на ребра гигантского скелета, рушились, погребая под собой останки того, что создавалось трудом многих поколений. Кругом раздавались приказы, солдаты бросались тушить новые языки пламени, взад-вперед сновали люди с ведрами.
— Ужасное зрелище, — пробормотал Юлий, ошеломленный происходящим.
Брут, глядя на друга, думал — не сочтет ли Цезарь его виновным в пожаре. Корабли, везущие катапульты из Канопа, не смогли войти в гавань, и Брута раздосадовало, что это не сыграло роли в исходе сражения. Его усилия пропали впустую.
— Некоторые свитки привез еще сам Александр, — сказал Юлий, вытирая лоб. — Платон, Аристотель, Сократ, сотни других. Ученые приезжали сюда за тысячи миль. Говорят, что здесь величайшее в мире собрание.
«А мы взяли и сожгли», — злорадно подумал Брут, не отваживаясь произнести такое вслух.
— Наверное, их труды сохранились в других местах, — выдавил он.
Юлий покачал головой:
— Не в таком количестве. Подобных собраний больше не существует.
Брут не понимал переживаний друга. Сам он наблюдал этот апофеоз уничтожения с благоговейным трепетом. Зрелище так его увлекло, что Брут целое утро просто стоял и глядел, как беснуется пламя. Полководец не замечал убитых лиц горожан.
— Все равно ничего теперь не сделаешь.
Юлий недовольно кивнул и пошел сквозь молчаливую толпу, собравшуюся посмотреть на катастрофу. Люди стояли в зловещем молчании, а те, из-за кого случилось такое бедствие, прошли мимо них неузнанные.
Усыпальница Александра стояла в центре города — храм с белыми колоннами, посвященный богу, основавшему Александрию. Юлий остановился на пороге храма. Суровый вид римских легионеров отпугивал досужих горожан, и ему никто не мешал.
Когда Юлий увидел саркофаг из стекла и золота, сердце у него забилось сильнее. Саркофаг стоял на постаменте выше человеческого роста, и с двух сторон к нему вели ступени, чтобы почитатели бога могли подойти поближе. Глядя на покоящуюся внутри фигуру, Юлий нервно сглотнул. В детстве он рисовал эту усыпальницу со слов своего наставника. Он целовал Сервилию у подножия статуи Александра. Он читал описания всех сражений царя и боготворил его.
Затаив дыхание, Юлий поднялся к саркофагу. В воздухе пахло ладаном, и этот запах казался естественным здесь, где плоть царя лежит нетленной и в смерти. Консул положил руки на стекло, изумляясь искусству мастеров, создавших удивительную оправу из филигранной сетки. Наконец Юлий решился посмотреть вниз.
И тело Александра, и доспехи были покрыты золотой фольгой. Солнце выглянуло из-за облака — на золото полились лучи и упала тень Юлия. Юлий трепетал и торжествовал.
— Моя тень лежит на твоей гробнице, Александр, — прошептал он.
Внимательно изучая черты царя, Юлий старался запомнить каждую подробность. Впалые глазницы и переносица. Гладкие золотые щеки — лицо не старого еще человека. Можно только гадать, как великий грек выглядел при жизни. Раньше Юлий считал неправильным чествовать Александра как одного из египетских богов. Однако здесь, в храме, это представлялось вполне естественным.
Юлий огляделся. Он был один в усыпальнице — крепкие спины легионеров загородили все входы.
— Интересно, что бы ты сказал? — тихо проговорил он по-гречески. — Понравилось бы тебе, что по твоему городу расхаживает дерзкий римлянин?
Юлий вспомнил о детях Александра. Ни один из них не дожил до зрелости. Старшего сына задушили в возрасте четырнадцати лет. Думая о бренности жизни, Юлий покачал головой. В подобном месте нельзя не вспомнить и о собственной смерти. Быть может, триста лет спустя кто-то вот так же встанет и над телом Юлия. Лучше уж превратиться в пепел.
Чего стоят все победы Юлия, если у него нет сыновей? Не будет же дочь управлять сенатом. А ее сыну, как и сыну Александра, могут просто не дать вырасти. Юлий сердито нахмурился. Он объявил наследником Октавиана, вот только хватит ли тому ловкости противостоять предателям Рима? По правде сказать, Юлий не знал никого, кто смог бы продолжить его начинания. Он достиг очень многого, но если он не успеет продолжить свой род — какой в этом прок?
Шум города сюда почти не долетал. Здесь, в тишине храма, прожитые годы давили на Юлия особенно сильно.
Птолемей лежал в золотой комнате, со стен которой смотрели изображения Гора и Осириса. Фараон уже начал путь в царство мертвых. Его холодное тело обмыли и совершили над ним обряд очищения. В левом боку сделали надрез и извлекли органы. Фараона, в отличие от простых смертных, не ждет суд богов. Когда закончатся все ритуалы, он, как равный, займет среди них свое место.
Юлию, пришедшему проститься с Птолемеем, воздух в комнате показался душным и тяжелым. В огромных курильницах краснели угли; неспешно поднимались вверх струйки дыма. Бальзамировщики вымочили тело фараона в растворе натриевой соли, и от ее резкого запаха, смешанного с ароматами благовоний, у Юлия закружилась голова. В усыпальнице Александра было намного холоднее, и она гораздо лучше подходила для обители смерти.
Клеопатра стояла на коленях рядом с телом брата и молилась. Юлий молча смотрел на фараона, понимая, что не заставит себя склониться перед врагом. По вине этого мальчика погибло много отличных легионеров.
Веки покойного были зашиты, кожа блестела от ароматных масел. Вокруг ложа стояло четыре сосуда; Юлий хотел пошутить — он знал, что в них находится, — но вовремя спохватился. Римлянин не понимал ни сложных ритуалов, ни благоговения, которое выказывала Клеопатра. Ей тоже угрожало войско брата, однако царица старательно выполняла положенные обряды — это продлится еще два месяца, и только потом тело поместят в гробницу.
Клеопатра молилась, ритмично повторяя какие-то фразы на языке своей страны. Глаза ее оставались сухими. Юлий ни разу не видел царицу плачущей по Птолемею и не мог понять, что она чувствует.
Ее войско вернулось из Сирии и расположилось вокруг дворца фараона. Между римлянами и этими суровыми воинами пустынь уже произошло несколько стычек. Юлию пришлось приговорить к наказанию розгами троих легионеров, затеявших в городе пьяную ссору, в которой погибло два человека. Двоих других римлян тоже ждало наказание: они играли в кости с солдатами Клеопатры и с помощью хитроумно утяжеленных костей оставили бедняг без оружия, а их кошельки без серебра.
Юлий устал ждать, пока закончатся погребальные церемонии. Он вообще думал, что фараона сразу предадут земле, ведь летний жар не пощадит даже царскую плоть. Но подготовительным обрядам не было конца; дни шли тягуче медленно. Юлий и остальные римляне начали ощущать тревогу.
Октавиан не скрывал своего настроения. Его тянуло в Рим, к давно заслуженным наградам. Юлию тоже казалось, что город зовет, зовет через моря и земли. Он хотел еще раз проехать в знакомые ворота и побывать на Форуме. Он достиг всего, о чем мечтал в юности, а враги его повержены в прах. И все же он чего-то ждал.
Юлий смотрел на царицу, которая зажгла с помощью свечки ладан в глиняных горшочках — начался очередной ритуал. Здесь, в Александрии, жизнь и смерть шагают бок о бок. Люди готовятся к смерти с самого рождения и не сомневаются, что продолжат существование в загробном мире. Они верят в фатум, и их вера чужда Юлию, как и вся здешняя жизнь. Юлий не мог ее разделить.
Клеопатра встала и склонила голову перед мумией Птолемея. Затем сделала два шага назад, снова преклонила колени и только тогда встала и обратилась к Юлию:
— Ты очень терпелив, Юлий. Я знаю, в твоей стране подобные вещи делаются гораздо быстрее.
— Вы намного больше уважаете смерть, — ответил Юлий, тщательно подбирая слова.
Клеопатра удивленно подняла брови.
— И очень чуткий, — добавила она. — Хочешь погулять со мной в парке? Этот дым меня одурманил, мне нужно подышать свежим воздухом.
Юлий с радостью взял ее руку, и оба вышли из комнаты. Клеопатра совершенно не замечала рабов, падающих ниц при ее появлении и не смеющих поднять глаза на царицу, скорбящую по брату.
В парке было жарко, но свежий воздух прояснил мысли Юлия. Он старался дышать как можно глубже, и скоро его дурное настроение, вызванное видом покойного фараона, рассеялось. Аромат растений прогнал ощущение тяжести. Однако удовольствие длилось недолго — Юлий вспомнил, что совсем недавно спешил по этой же аллее во дворец, чтобы захватить Птолемея. Тогда происходящее казалось увлекательным приключением, и о последствиях не думалось. А последствия Юлий видел и в золотой комнате, и среди руин порта и библиотеки…
— Твои солдаты рассказывают о тебе много интересного, — сказала Клеопатра.
Юлий бросил на нее быстрый взгляд.
— Если все, что они говорят о твоих сражениях, правда, ты настоящий любимец богов.
Юлий не отвечал. Стоя на дорожке из гладкого камня, он поглаживал пальцем алеющий среди зелени цветок.
— Солдаты считают тебя богом войны — тебе известно?
— Приходилось слышать, — смущенно ответил Юлий. — Они просто любят прихвастнуть своим полководцем.
— Значит, ты не покорил в Галлии более миллиона человек? — Царица потянулась к тому же цветку и стала поглаживать лепестки.
— На это ушло целых десять лет.
Отщипнув острыми ноготками цветок, Клеопатра поднесла его к губам и вдохнула душистый запах. А Юлий опять задумался о том, как бы приняли ее в Риме. Горожане будут в восторге, а вот сенату ее притязания на божественное происхождение придутся не по вкусу. В Риме и так много богов. Привези он Клеопатру в качестве наложницы — возражать не посмеют, но если Юлий захочет взять ее в жены, все лучшие семейства Рима встанут на дыбы. Да и вообще — неизвестно, захочет ли Клеопатра с ним поехать.
— Ты простил своему полководцу Бруту измену, — вновь заговорила она. — Великим правителям негоже прощать предателей. И все равно тебя уважают. Более того, перед тобой преклоняются. Люди идут за тобой куда угодно, и не из-за твоего высокого происхождения, а потому что ты — это ты.
У себя за спиной Юлий постукивал пальцами одной руки по запястью другой, думая, что ответить.
— Не знаю, с кем из солдат ты говорила, только язык у него, видно, без костей, — произнес он после некоторой паузы.
Царица рассмеялась и бросила цветок на дорожку, позади себя.
— Ты удивительный человек, Юлий. Ведь я видела тебя с ними, помнишь? Ты можешь быть величественным, словно какой-нибудь царь, таким же величественным, как я. Мы отлично друг другу подходим, хотя ты вряд ли стал бы мириться с медленным темпом здешней жизни. Над моей страной прошло пять тысячелетий. Пять тысяч лет жизни и смерти. Наше солнце слишком жаркое. Мы устали и состарились. Твой народ молод по сравнению с моим и полон сил. Твоим людям ничего не стоит пронестись через разные страны подобно летней грозе. Моей вечно дремлющей Александрии не угнаться за вами… но я все равно ее люблю.
Она повернулась к Юлию; его опьяняла близость царицы. Ни о чем не думая, он обвил руками стройную талию.
— Мои приближенные каждый день твердят мне, что ты опасен и тебе нельзя оставаться в Египте, — сказала Клеопатра. — В твоих людях они видят силу и необузданность, и только. Мои советники говорят, что ты сжег мою прекрасную библиотеку, а твои воины смеялись и играли в кости на ее пепелище.
— Они простые солдаты, — ответил Юлий. — Нельзя ждать…
Смех царицы заставил Юлия замолкнуть, и его щеки и шею стала заливать краска.
— Как ты их защищаешь, — смеялась Клеопатра. Она потянулась к нему, поцеловала в уголок губ и прильнула головой к его груди.
— Но правят-то не мои советники, — заявила она. — И когда я им напоминаю, что ты вернул нам Кипр, им нечего возразить. Завоеватели так не поступают. Народ Египта принял твой поступок как знак возрождения нашей былой славы, и люди на твоей стороне. Они смотрят на нас и ждут, что мы предпримем теперь.
Юлию не хотелось нарушать ее настроение, однако пришлось сказать:
— Настанет время, и я вернусь в родной город. Я подожду до конца погребальных церемоний, но я должен вернуться.
Клеопатра подняла голову и тревожно посмотрела на Юлия. Он почувствовал, как царица сразу напряглась и отдалилась.
— А сам ты этого желаешь? — Голос Клеопатры не выдавал ее волнения.
Юлий покачал головой.
— Нет. Я хотел бы остаться здесь и позабыть о годах сражений. И потом, мне нужна ты.
Отчуждения как не бывало. Царица привлекла голову Юлия к своим благоуханным губам.
Когда они отстранились друг от друга, лицо Клеопатры тоже пылало, глаза сверкали.
— Еще немного, и я смогу располагать собой — сказала она. — Если ты не уедешь, я покажу тебе наш великий Нил. Представь себе: каждый вечер мы скользим по водам реки, для нас играют музыканты… Прекраснейшие девы Египта подносят тебе виноград и фрукты. Каждую ночь я буду принадлежать тебе, каждый мой час будет твоим. Останешься?
— Не нужны мне прекраснейшие девы Египта. А от музыки у меня уши болят. Но если ты будешь со мной и будешь моей — я останусь, а Рим пусть пока перебьется. В конце концов, до сих пор он обходился без меня.
Юлий говорил правду и сам себе удивлялся. Он так мечтал вернуться в родной город с триумфом, вернуться за наградами и почестями, которые заслужил за долгие годы. И вот одно ее слово — и все стало ненужным. Возможно, хотя бы ненадолго ему удастся освободиться от забот, составляющих его жизнь. Быть может, получится сбросить с себя тяжкую ношу и просто наслаждаться свободой вместе с красивой женщиной, которая к тому же царица Египта.
— Я для тебя слишком стар, — тихо закончил Юлий, надеясь, что она будет спорить.
Клеопатра засмеялась и снова его поцеловала.
— Ты ведь доказал, что нет, — ответила она, и ее рука скользнула ему на бедро и там осталась. Юлий ощущал кожей тепло ее ладони, и, как всегда, это вызвало в нем прилив страсти.
— Если бы у нас родился ребенок, — продолжала Клеопатра, — он владел бы Египтом и Римом. Он был бы вторым Александром.
Юлий уставился вдаль, охваченный давней мечтой.
— Я бы все за это отдал. Ведь у меня нет сыновей, — с улыбкой признался он.
Рука Клеопатры двигалась по бедру Юлия, и у него перехватило дыхание.
— Тогда молись своим богам, чтобы тот, кого я ношу, оказался мальчиком, — серьезно проговорила царица. Юлий протянул руки, но Клеопатра ускользнула.
— Когда окончатся дни траура, ты узришь тайны Египта — во мне, — бросила она через плечо.
Юлий, пораженный ее словами, молча смотрел ей вслед. Он хотел и не мог поверить и собрался окликнуть царицу, но она уже легко взбежала по ступеням и скрылась во дворце.
Погребальная церемония была такой шумной, что у римлян отнимался слух и звенело в голове. На каждой улице выли трубы, бренчали цимбалы. Горожане шумно ликовали, провожая своего фараона к богам. Вспоминая о последних ритуалах, свидетелем которых он был, Юлий не переставал удивляться. Клеопатра не настаивала на присутствии Юлия, и все же он пришел, понимая, что вряд ли представится другой случай увидеть таинства, связанные с погребением.
Жрецы приблизились к усохшей мумии фараона. С помощью железного тесла Птолемею раздвинули губы. Не будь у Юлия переводчика, все ему объяснявшего, римлянина потрясло бы такое надругательство над покойным. Юлия долго потом пробирал озноб, когда он вспоминал свистящий шепот египтянина.
— Осирис, восстань! — произнес жрец. — О царь, я открываю рот твой для тебя железом богов. Врата земного бога открыты. Ты можешь вознестись на небо и жить, равный, среди других богов.
Дым благовоний окутал маленькую фигурку, и, завершив последние ритуалы, жрецы вышли из гробницы и поспешили сообщить новость городу. Выход запечатали золотом, бронзой и медью.
И тут затрубили трубы, тысячи труб. Шум постепенно усиливался; в городе зажгли каждую лампу, каждый светильник. Александрия сверкала огнями — чтобы боги видели свет и знали: один из них готов подняться на небо.