Александрос ударил щитом под руку противника, сбивая его с ритма; рука с мечом взмыла вверх и резко опустилась. Италик неуклюже рванулся назад, чтобы избежать удара, и уронил щит. Толпа встретила ошибку соотечественника улюлюканьем и свистом. Тот, видимо обиженный, собрался и перешел в нападение.

— Тубрук!

Юлий взял управляющего за предплечье. Бой вот-вот закончится, а при явном преимуществе одного из соперников ставки принимать не будут.

— Пока нет. По… ка…

Тубрук впился глазами в арену.

Песок вокруг гладиаторов потемнел от крови. Оба кидались то влево, то вправо, то вперед, рубили мечом сверху вниз и по сторонам, приседали и отражали удары, сталкивались щитами и пытались подставить друг другу подножки. Александрос захватил щитом меч итальянца. От мощного удара щит треснул, и лезвие едва не застряло в мягком металле синего прямоугольника. Теперь оба щита лежали на песке, а гладиаторы стали друг к другу боком, как крабы, чтобы защитить себя наручами. Мечи затупились и покрылись зазубринами; на сильной жаре мужчины быстро теряли силы.

— Ставь на грека, и быстро! — проговорил Тубрук.

Раб, принимающий ставки, вопросительно оглянулся на хозяина. Пари заключили быстрым шепотом, причем к ним присоединились почти все соседи.

— Пять к одному против римлянина — если бы раньше, ставки были бы выше, — пробормотал Юлий, глядя на арену.

Тубрук промолчал.

Один из гладиаторов сделал выпад и успел отдернуть меч. Новый выпад — и меч вонзился в бок, хлынула кровь. Яростный ответный удар молниеносно разрезал бедренную мышцу. Ноги противника подкосились, и он упал. Второй гладиатор рубанул его по шее, потом еще раз и еще, пока тот не испустил дух. Тогда он тоже упал в лужу своей и чужой крови, которую жадно пил сухой песок. Грудь его тяжело вздымалась от боли и напряжения.

— Кто победил? — заволновался Гай. Без щитов это было непонятно, и все зрители повторяли один и тот же вопрос: кто победил?

— По-моему, убили грека, — промолвил раб.

Его хозяин решил, что римлянина. Однако никто не мог сказать наверняка, пока победитель не поднимется и не снимет шлем.

— А что, если умрут оба? — спросил Марк.

— Все ставки отменяются, — ответил владелец раба, принимающего ставки.

Скорее всего, он тоже поставил на кон немалую сумму. Во всяком случае, в лице его читалось такое же напряжение, как и у остальных.

С минуту оставшийся в живых гладиатор обессиленно лежал, проливая кровь на песок. Толпа зашумела, закричала ему, чтобы он поднялся и снял шлем. Медленно, с видимым усилием гладиатор взял в руки меч и, опираясь на него, встал. Он постоял, слегка шатаясь, а потом наклонился и зачерпнул горсть песка. Втер песок в рану и смотрел, как тот падает мягкими красными хлопьями. Потом поднял окровавленную руку и снял шлем.

Под шлемом оказалось бледное от потери крови лицо грека Александроса. Он улыбался, а толпа выкрикивала оскорбления. На солнце блеснули монеты, которые они швыряли, но не ему, а в него. По всему амфитеатру деньги с проклятиями переходили из рук в руки, и на гладиатора уже не обращали внимания. Он снова упал на колени, и ему на помощь выбежали рабы.

Тубрук проводил Александроса бесстрастным взглядом.

— Может, стоит поговорить с ним насчет обучения? — спросил Юлий, с довольным видом собирая деньги в мешочек.

— Нет. Думаю, он не протянет и недели. В любом случае у него мало выучки, только хорошая скорость и реакция.

— Для грека, — вставил Марк.

— Да, хорошая реакция для грека, — рассеянно ответил Тубрук.



Пока убирали кровавый песок, зрители говорили о своем; правда, Гай и Марк заметили, как некоторые с криками и поддельными стонами изображают только что увиденный бой. Юлий похлопал Тубрука по руке, обращая его внимание на пару человек, которые спускались к ним по рядам. В тогах из грубой шерсти, без металлических украшений, оба выглядели в цирке немного не к месту.

Юлий и Тубрук поднялись, мальчики за ними. Отец Гая протянул руку и поздоровался с тем, кто подошел первым; тот наклонил голову в ответ.

— Приветствую вас, друзья. Садитесь, пожалуйста. Это мой сын, а это мальчик под моей опекой. Они ведь могут на пару минут отойти за едой?

Тубрук вручил обоим по монете, и мальчики, не задавая вопросов, хотя и без особого удовольствия, прошли между рядов и встали в очередь у лотка с едой. Они видели, что четверо говорят о чем-то, касаясь головами, но их голоса терялись в шуме толпы.

Через несколько минут, пока Марк покупал апельсины, Гай заметил, что двое благодарят отца и снова жмут ему руку. Затем каждый повернулся к Тубруку, и тот дал им по монете и попрощался.

Когда они вернулись на свои места, Марк раздал каждому по апельсину.

— Кто эти люди, отец? — полюбопытствовал Гай.

— Мои клиенты. У меня таких в городе несколько, — ответил Юлий, аккуратно очищая апельсин.

— А чем они занимаются? Я никогда их не видел. Юлий посмотрел на сына и улыбнулся, увидев его интерес.

— Они мне полезны. Голосуют за кандидатов, которых я поддерживаю, или охраняют меня в опасных местах. Передают мне письма… в общем, выполняют тысячи мелких поручений. В обмен я им плачу по шесть динариев в день.

Марк присвистнул.

— Это же целое состояние!

Юлий перевел взгляд на Марка, который тут же опустил глаза и стал вертеть в руках апельсиновую корку.

— Эти деньги тратятся не зря. В Риме полезно иметь людей, к которым можно быстро обратиться за помощью. У некоторых богатых сенаторов сотни клиентов. Это часть нашего государственного устройства.

— А твоим клиентам можно доверять? — вмешался Гай. Юлий хмыкнул:

— Можно — если дело стоит не больше шести динариев в день.



Рений вышел без объявления. Только что зрители оживленно переговаривались, не глядя на пустую арену, и вдруг открылась маленькая дверь и выпустила человека. Сначала его не заметили, потом начали вставать и указывать на него пальцами.

— Почему они так радуются? — спросил Марк, щурясь на одинокую фигуру, которая стояла под палящим солнцем.

— Потому что Рений вернулся. Теперь ты сможешь рассказывать собственным детям, что видел его бой, — улыбнулся Тубрук.

Зрители стали скандировать все громче и громче:

— Ре-ний! Ре-ний!

Уже не было слышно ни шарканья ног, ни шуршания одежды. Это имя осталось единственным звуком в мире.

Рений поднял меч в знак приветствия. Даже издали было заметно, что он еще не поддался годам.

— Неплохо для шестидесяти лет. Правда, живот не плоский. Только посмотрите на этот широкий пояс, — пробормотал Тубрук себе под нос. — Избаловал ты себя, старый дурачина!

Пока старик принимал почести от толпы, на арену цепочкой вышли рабы-гладиаторы. Каждый был в набедренной повязке, не стеснявшей движения, и с коротким гладием. Ни щитов, ни брони.

Римляне затихли. Рабы построились ромбом, Рений остался в центре. На миг в цирке повисла тишина. Загон открыли, и оттуда донесся резкий рык. Обливаясь потом, рабы вытянули на песок клетку со львами. Толпа возбужденно зашепталась. Через прутья львы производили отталкивающее впечатление: тяжелые головы над огромными сгорбленными плечами. Эти твари, казалось, созданы, чтобы массивными челюстями размалывать все живое. Клетка долго дребезжала по песку, и львы сердито помахивали лапами.

Наконец рабы остановились и подняли молоты, чтобы выбить деревянные штыри, запирающие переднюю стенку клетки. Зрители облизывали пересохшие губы. Молоты опустились, и железная решетка упала на песок. В тишине явственно прозвучало эхо от удара. Один за другим огромные животные вышли на арену — таким быстрым и уверенным шагом, что толпе стало не по себе.

Самый большой лев вызывающе зарычал на людей, стоявших напротив него. Те не шелохнулись, и животное принялось ходить взад-вперед перед клеткой, не спуская с них глаз. Другие львы зарычали и побежали по кругу. Первый присел на задние лапы и вдруг без малейшего предупреждения кинулся на рабов. При виде приближающейся смерти те подались назад.

Рений лающим голосом выкрикнул какие-то команды. Трое храбрецов в переднем углу ромба встретили льва с мечами наготове. В последний момент лев быстро прыгнул и сбил двоих из них с ног, ударив лапой по груди. Оба упали замертво: их грудные клетки превратились в месиво костей. Третий ударил мечом по густой гриве и почти задел самого льва. Лев молниеносно, точно кобра, сомкнул на его руке челюсти. Несчастный с криками кинулся прочь, второй рукой держась за обрубок, из которого хлестала кровь. Другой меч царапнул льва по ребрам, третий перерезал сухожилия, и у зверя неожиданно подкосились задние лапы. Обозленный лев защелкал челюстями. Рений что-то прорычал, и рабы отступили назад, давая ему добить животное.

В тот миг, когда Рений наносил смертельный удар одному льву, напали остальные. Один вцепился в голову убежавшему раненому. Челюсти кратко клацнули — и все было кончено. Лев сел рядом с трупом, перестав обращать внимание на людей, и вгрызся в мягкий живот. Его быстро убили тремя ударами мечей в пасть и грудь.

Рений встретил последнего льва, который кинулся на него слева. Лев сшиб с ног раба, защищавшего Рения, и перепрыгнул через него, щелкая зубами. Челюсти зверя внушали страх, а огромные черные когти торчали как навершия копий, готовые вонзиться в добычу и разорвать ее. Рений встал поудобнее и ударил льва мечом в грудь. Из открывшейся раны хлынула липкая темная кровь, однако меч соскользнул с ключицы. Лев бросился на Рения, и тот чудом успел увернуться. Рений прокатился по песку и ловко поднялся, не выпустив меча из рук. Пока зверь соображал, где он, Рений уже успел вонзить меч ему в сердце, которое тут же разорвалось. Лев обмяк, словно сталь рассекла нарыв, и, истекая кровью, повалился на песок. Он все еще осознавал, что происходит, и тяжело дышал. Теперь вид животного внушал не страх, а жалость. Из окровавленной груди послышался тихий стон. Рений направился к льву, доставая из-за пояса кинжал. Разорванные легкие тщетно силились вдохнуть, на песок стекала розовая слюна.

Рений что-то сказал зверю, так тихо, что зрители ничего не услышали. Потом положил руку ему на гриву и рассеянно потрепал, словно свою любимую собаку. И лишь потом гладиатор вонзил ему в горло меч, и бой закончился.

Зрители перевели дыхание, как будто не дышали уже много часов, и с облегчением рассмеялись. На песке лежало четверо мертвых, а Рений, старый убийца, стоял на ногах, хоть и шатаясь от усталости. Толпа снова начала выкрикивать его имя, но Рений быстро поклонился и покинул арену, исчезнув в темноте за дверью.

— Тубрук, скорей за ним! Наибольшую цену ты знаешь. Только целый год, не забудь — целый год службы!

Тубрук исчез в толпе, и мальчики остались вести вежливую беседу с Юлием. Правда, без Тубрука разговор быстро угас. Юлий любил сына, но разговаривать с детьми ему не нравилось: они трещат как сороки, несдержанны и совсем не соблюдают этикет.

— Если верить его репутации, он будет строгим учителем. Когда-то во всей империи ему не было равных. Впрочем, Тубрук расскажет об этом лучше меня.

Мальчики радостно закивали и про себя решили, что, как только смогут, вытянут из Тубрука все, что им хочется знать.



Мальчики снова увидели Рения, лишь когда наступила осень. Гладиатор подъехал на мерине к каменному двору конюшни и спешился. То, что он ездил верхом, как военный командир или член сената, указывало на достаточно высокое положение в обществе. До его приезда мальчики как раз прыгали на сеновале с высоких снопов. В таком виде, покрытые пылью и соломой, они не могли появиться перед гостем и наблюдали за ним из-за угла. Рений оглянулся по сторонам, но тут навстречу вышел Тубрук и взял у него поводья.

— Тебя примут, как только ты освежишься.

— Я проскакал меньше пяти миль! Я не в пыли и не в поту, как животное. Веди меня прямо сейчас, или я найду дорогу сам! — хмуро отрезал старый солдат.

— Вижу, что твои милые и обходительные манеры ничуть не изменились с тех пор, как мы работали вместе.

Рений не улыбнулся. Мальчики ожидали или удара, или гневной отповеди.

— А я вижу, что ты так и не научился разговаривать со старшими! Я надеялся на лучшее.

— У тебя все юноши!.. Да, теперь понятно, почему ты не хочешь меняться.

Рений застыл, медленно моргая.

— Мне что, достать меч?

Тубрук не шелохнулся; Марк с Гаем только теперь заметили, что на нем ножны и старый гладий.

— Я только хочу тебе напомнить, что управляю поместьем я, свободный человек, как и ты. Жить в мире выгодно нам обоим. Здесь никому не делают поблажек.

Рений улыбнулся.

— Ты прав! Что ж, веди меня к хозяину. Я бы хотел познакомиться с человеком, на которого работают такие занятные люди.

Когда они ушли, Гай и Марк переглянулись; глаза мальчиков блестели от возбуждения.

— Он будет с нами суров, но вскоре преклонится перед нашим неожиданным талантом… — прошептал Марк.

— Он осознает, что мы — его последний великий труд перед тем, как отдать богам душу, — с энтузиазмом подхватил Гай.

— Я стану лучшим мечником страны, особенно потому, что я с детства каждый вечер растягиваю руки, — продолжал Марк.

— Тебя прозовут Воинственной Обезьяной! — благоговейно произнес Гай.

Марк швырнул ему в лицо сеном, и они с притворной яростью вцепились друг в друга и покатились по полу сеновала. Гай оказался сверху и придавил всем телом грудь Марка.

— Я буду чуть-чуть лучшим мечником, чем ты, но из скромности не стану смущать тебя в присутствии дам.

Он принял гордую позу, и Марк снова сшиб его в солому. Оба сели, чтобы отдышаться, и погрузились в мечты. Наконец Марк сказал:

— На самом деле ты будешь управлять поместьем, как твой отец. У меня нет ничего, и моя мать — шлюха, ты знаешь… Нет, молчи. Мы оба слышали, что сказал твой отец. У меня нет наследства, кроме имени, да и то запятнано. Славное будущее ждет меня только в армии. По крайней мере у меня благородное происхождение, и мне дадут хороший чин. Если Рений будет нашим учителем, это поможет нам обоим, но мне — больше.

— Ты всегда будешь моим другом. Ничто не встанет между нами, — четко выговорил Гай, глядя ему в глаза.

— Мы вместе найдем свой путь.

Оба кивнули и в знак заключения договора пожали друг другу руки. Вдруг в дверном проеме возникла знакомая массивная фигура.

— Идите умойтесь! Когда Рений поговорит с твоим отцом, он захочет на вас посмотреть.

Мальчики медленно поднялись, и по их движениям было заметно, как они волнуются.

— Он жестокий? — спросил Гай.

Тубрук в ответ не улыбнулся.

— Да, жестокий. Он самый жестокий человек, какого я знаю. Он побеждает, потому что другие чувствуют боль и боятся умереть или остаться калекой. А он не человек, а меч, и сделает вас такими, как он сам. Очень возможно, вы никогда его не поблагодарите — вы его возненавидите, но то, что он вам даст, не раз спасет вам жизнь.

Гай вопросительно посмотрел на управляющего.

— Ты его знаешь?

Тубрук кратко рассмеялся лающим, безрадостным смехом.

— Можно и так сказать. Рений готовил меня к боям, когда я был рабом.

Он отвернулся, блеснув глазами в солнечном свете, и ушел прочь.



Рений стоял, расставив ноги на ширину плеч и сцепив руки за спиной, и хмуро говорил сидящему перед ним Юлию:

— Нет. Если хоть кто-то вмешается, я сразу уеду. Ты хочешь, чтобы из твоего сына и этого сучьего отродья сделали солдат. Я знаю, как это сделать. Я занимался этим всю жизнь. До одних наука доходит только при виде врага, до других — никогда, и я видел таких в неглубоких могилах на чужой земле.

— Тубрук будет иной раз говорить с тобой об их успехах. Его суждения обычно безошибочны. В конце концов, он ведь твой ученик, — сказал Юлий, снова пытаясь вернуть утраченную инициативу.

Сила духа этого человека подавляла. Едва войдя в комнату, он взял разговор в свои руки. Вместо того чтобы рассказывать о своих требованиях к обучению сына, Юлий обнаружил, что отвечает на вопросы Рения о поместье и о том, где можно тренироваться, да еще и оправдывается.

— Они очень юные, и…

— Еще год — и было бы слишком поздно. О, можно взять двадцатилетнего и превратить его в хорошего солдата, сильного и жестокого. Но из ребенка можно сделать несгибаемый металл. Некоторые уже сказали бы, что ты затянул, что настоящее обучение должно начинаться в пять лет. Мое мнение: десять лет — оптимальный возраст, чтобы мышцы и легкие правильно развивались. Если начать раньше, обучение может сломить дух; если позже — дух слишком прочно станет на неверный путь.

— В какой-то мере я согла…

— Ты — настоящий отец сучьего отродья?

Рений спросил отрывисто, но спокойно, словно говорил о погоде.

— Что? О боги, конечно нет! Я…

— Хорошо. Это осложнило бы дело. Тогда я принимаю годовой контракт. Я дал тебе слово. Пусть мальчики через пять минут выйдут на двор конюшни для осмотра. Они видели, что я приехал, так что должны быть готовы. Я буду ежеквартально отчитываться тебе в этой комнате. Если не сможешь приехать, соблаговоли меня известить. Всего хорошего!

Он развернулся на пятках и широкими шагами вышел из комнаты. Юлий раздул щеки и медленно выдохнул, слегка ошеломленный, но довольный.

— Пожалуй, это как раз то, чего я хотел, — сказал он и впервые за утро улыбнулся.

ГЛАВА 5

Мальчикам сразу сказали, что им дадут возможность как следует высыпаться. Восемь часов, с позднего вечера до рассвета, их никто не трогал. Все остальное время отводилось на обучение и закалку, если не считать минутных перерывов, когда они поспешно запихивали в рот еду.

Радость Марка потускнела в первый же день, когда Рений взял его шершавой рукой за подбородок и всмотрелся в лицо:

— Слабохарактерный, как мамаша.

Больше он ничего не сказал, но Марка мучила унизительная мысль, что старый солдат, расположения которого он так хотел добиться, возможно, видел в городе его мать. Он сразу устыдился своего желания понравиться Рению и решил, что станет самым лучшим учеником и без похвалы этого старого козла.

Рения было легко возненавидеть. С самого начала он называл Гая по имени, а Марка только «мальчиком» или «сучьим отродьем». Гай понимал, что он говорит так специально, чтобы использовать ненависть как толчок для их развития. И все же, видя, как друга в очередной раз унижают, Гай не мог не чувствовать раздражения.

По поместью протекала небольшая холодная река, которая впадала к море. Через месяц после начала занятий Рений отвел их до обеда к реке и указал на темную воду.

— Залезайте!

Мальчики переглянулись и пожали плечами. От холода тело тут же начало неметь.

— Так и стойте, пока я за вами не приду, — кинул Рений через плечо.

Он отправился в дом, слегка пообедал, искупался и лег вздремнуть на весь жаркий день.

Тело Марка оказалось гораздо чувствительнее к холоду, чем у его приятеля. Уже через пару часов лицо его посинело, и от дрожи он не мог говорить. К концу дня ноги Марка онемели, а мышцы лица и шеи болели от постоянного сокращения. Мальчики заставляли себя говорить, чтобы хоть как-то отвлечься от холода. Тени на земле удлинились, и приятели замолчали. Гаю было гораздо легче, чем Марку. Его ноги и руки уже давно онемели, но дышал он по-прежнему легко, а Марк с трудом втягивал в себя воздух мелкими глотками.

День холодал, хотя в тенистой части быстрой реки это было незаметно. Марк стоял, склоняя голову то на один бок, то на другой. Один его глаз наполовину погрузился в воду и медленно моргал. Марк то и дело впадал в забытье, пока нос не заливала вода, и тогда он фыркал и снова выпрямлялся. Ему было все больнее и больнее. Задание Рения стало для них сражением, но не друг с другом. Они будут стоять, пока их не позовут, пока Рений не вернется и не прикажет им вылезать.

Когда день прошел, оба поняли, что вылезти из воды уже не могут. Даже если бы Рений явился прямо сейчас и поздравил их, ему самому пришлось бы их вытаскивать — и если боги это видят, он как следует бы вымок и испачкался.

Марк то впадал в забытье, то резко вздрагивал и приходил в себя, возвращаясь в холод и тьму. Ему вдруг пришло в голову, что он может умереть здесь.

В один из таких моментов мальчику вдруг стало тепло, он услышал приветливый треск костра. У костра стоял старик. Он подпихивал ногой горящие поленья и улыбался искрам. Старик повернулся и заметил, что мальчик смотрит на него, побелевший от холода и растерянный.

— Подойди к теплу, мальчик, я тебя не обижу.

Лицо старика было покрыто швами шрамов, морщинами и многолетней грязью. На руках с опухшими суставами шевелились вены-веревки. Старик был в ветхой дорожной одежде, с темно-красным платком на горле.

— Что тут у нас? Угорь!.. Неплохой улов, но на двоих не хватит. А вот если ты отрежешь себе ногу, тогда наедимся оба. Не бойся, я сумею остановить кровь.

Огромные брови встопорщились, глаза заблестели, рот открылся, показав мягкие десны, влажные и сморщенные. Старик похлопал себя по карманам, и его движение повторили тени на темно-желтых стенах.

— Стой спокойно, мальчик, я припас для тебя пилу…

Он закрыл ему лицо рукой, грубой, точно камень, почему-то очень большой, больше, чем у любого человека.

Марка обдало отвратительной вонью гнилых зубов.

Мальчик очнулся и зашелся в сухих рвотных позывах. Его желудок был пуст. Уже поднялась луна. Гай был по-прежнему рядом, его лицо едва виднелось над черной блестящей водой — голова то исчезала в темноте, то появлялась снова.

Хватит. Если выбор в том, чтобы поддаться или умереть, тогда он поддастся, невзирая на обстоятельства. С тактической точки зрения это правильное решение. Иногда лучше отступить и перестроить боевой порядок. Вот чему хотел их научить старик. Он хотел, чтобы они сдались, и, наверное, где-то рядом ждет их, ждет, чтобы они выучили этот самый важный урок.

Марк не помнил своего сна, если не считать страха удушения, который его не оставил. Тело мальчика потеряло привычную форму и просто висело, тяжелое и напитавшееся водой. Он стал какой-то мягкокожей донной рыбой. Марк напрягся, его челюсть отвисла и оттуда потекла вода, такая же холодная, как он сам. Он качнулся вперед и вытянул руку, чтобы ухватиться за корень дерева. Впервые за одиннадцать часов его рука оказалась вне воды. Он чувствовал холод приближающейся смерти и ни о чем не жалел. Да, Гай остался в реке, но у них разные таланты. Марк не умрет, чтобы сделать приятное старому гладиатору-сифилитику.

Он полз на берег дюйм за дюймом, лицо и грудь покрылись грязью, а раздувшийся живот плыл, будто полный воды пузырь. Когда полностью выбрался на сушу, его охватила сильнейшая радость. Марк лежал, не в силах пошевелиться. Вскоре его скрутила рвота. С губ стек тонкий ручеек желчи и смешался с черной грязью. Ночь была тихой, и ему казалось, словно он только что вылез из могилы.

На рассвете Марк лежал все там же, когда бледное солнце заслонила тень. К нему подошел хмурый Рений. Однако смотрел он не на Марка, а на крошечную бледную фигурку, которая стояла в воде с закрытыми глазами и синими губами. Лицо, обычно словно выкованное из железа, вдруг передернулось от беспокойства.

— Мальчик! — рявкнул он голосом, который мальчики успели возненавидеть. — Гай!

Фигура в воде покачивалась в струях воды, однако мальчик не отвечал. Рений сжал челюсти, зашел в воду ниже пояса, взял десятилетнего мальчика на руки и закинул его на плечо, словно щенка. От встряски Гай открыл глаза, но смотрели они в никуда. Старик пошел прочь со своей ношей, Марк поднялся и потрусил следом, преодолевая боль в мышцах.

На противоположном берегу остался стоять в тени Тубрук. Всю ночь он прятался в листве. Глаза его были прищурены и холодны как река.



Внутри Рения всегда горел огонь гнева. Он учил мальчиков уже много месяцев, но ни разу не улыбнулся при них, разве только в насмешку. В плохие дни он то и дело рявкал на подопечных, потирая шею, и мог взорваться в любую минуту. Хуже всего было под полуденным солнцем, когда при малейшем промахе учеников кожа Рения покрывалась пунцовыми пятнами.

— Держать камни прямо перед собой! — крикнул он обливающимся потом Марку и Гаю.

Их заданием было стоять, вытянув перед собой руку с камнем размером с кулак. Сначала казалось, что это легко.

У Гая заболели плечи, руки отказывались служить. Он напряг мышцы… те не слушались. Сквозь струйки пота мальчик увидел, как рука с камнем опускается. Живот обожгло: Рений ударил его коротким кнутом. Руки Гая задрожали, и мышцы сжались от боли. Он закусил губу и сосредоточился на камне.

— Вы не дадите ему упасть! Вы будете приветствовать боль. Вы не дадите ему упасть!

Рений ходил вокруг мальчиков, жестким голосом повторяя одни и те же слова. Они поднимали камни уже в четвертый раз, и каждый раз было тяжелее. Рений давал всего минуту отдыха, а потом снова приказывал поднять камни.

— Хватит, — сказал Рений и с кнутом наготове проследил, чтобы они опускали руки медленно. Марк тяжело дышал, и Рений скривил губу. — Придет время, когда вам покажется, что вы больше не сможете терпеть боль, но от этого будут зависеть жизни других. Возможно, вы будете держать канат, по которому поднимаются другие, или побежите за сорок миль в полном вооружении, чтобы спасти товарищей. Вы меня слушаете?

Мальчики кивнули, стараясь не пыхтеть от изнеможения. Они были рады просто послушать вместо того, чтобы снова держать камни.

— Я видел, как люди умирали на ходу, они падали на дорогу, а ноги все еще дергались, пытаясь снова встать. Их хоронили с честью. Я видел, как мои легионеры держат строй, прижимая рукой собственные кишки. Их хоронили с честью.

Рений замолчал, задумавшись над своими словами и потирая шею, словно его укусило насекомое.

— Будет время, когда вам захочется присесть, когда вы захотите сдаться. Когда ваше тело заявит, что больше не может, а дух окажется слаб. Это ложь. Пусть падают дикари и тягловый скот, а мы пойдем дальше. Думаете, вы обессилели? Руки болят? А я скажу вам, что вы поднимете этот камень еще дюжину раз за час и будете держать его. И еще дюжину, если хоть раз опустите руку ниже ширины кисти.

На краю двора смывала пыль со стены девушка-рабыня. Она не смотрела на мальчиков, хотя слегка вздрагивала, когда старый гладиатор выкрикивал команды. Гай видел, что она красива, с длинными темными волосами, рассыпавшимися по свободной рубашке, которую носили рабыни. У девушки было тонкое лицо с темными глазами и сосредоточенно сжатыми полными губами. Он вспомнил, что ее вроде бы зовут Александрией.

Пока Рений говорил, девушка наклонилась, чтобы прополоскать тряпку в ведре. В вырезе рубашки Гай увидел гладкую кожу шеи, перетекающую в мягкие окружности грудей. Ему почудилось, что он видит кожу даже на ее животе. Гай представил, как ее соски легонько скребут по грубой ткани, когда она двигается.

В этот миг он не думал о Рении, несмотря на боль в руках.

Старик замолчал и повернулся на пятках, чтобы посмотреть, что отвлекает мальчиков от урока. Увидев рабыню, он зарычал и мгновенно, тремя широкими шагами, оказался рядом и больно схватил ее за руку. Девушка вскрикнула.

Рений взревел:

— Я учу этих детей тому, что спасет им жизнь, а ты болтаешь перед ними сиськами, как дешевая шлюха!

Девушка сжалась от его злости.

— Я… я… — проговорила она в замешательстве, но Рений грязно выругался и схватил ее за волосы. Она сморщилась от боли, и он повернул ее лицом к мальчикам.

— Мне все равно, даже если за моей спиной таких тысяча. Я учу вас сосредоточиваться!

Одним жестоким ударом он подбил ей ноги, и девушка упала. Все еще держа рабыню за волосы, Рений поднял кнут и несколько раз резко опустил, приговаривая:

— Не смей!.. Отвлекать!.. Мальчиков!.. На уроке!..

Когда Рений отпустил ее, заплаканная девушка отползла от него — сначала на коленях, потом на четвереньках, — а потом, всхлипывая, пустилась прочь со двора.

Марк и Гай смотрели, не веря собственным глазам. Рений повернулся к ним с таким лицом, словно собирался кого-то убить.

— Закрыть рты! Никто не обещал вам игрулек! Я сделаю из вас умелых и стойких солдат, которые будут служить Республике после меня. И я не потерплю никакой слабости. А теперь подымите камни и держите их до моей команды.

Мальчики подняли руки, не отваживаясь даже переглянуться.



Вечером, когда поместье затихло и Рений уехал в город, Гай против обыкновения не сразу отправился спать, а пошел в комнаты рабов. Сам не понимая почему, он чувствовал себя виноватым и боялся, что его увидит Тубрук.

Домашние рабы спали под одной крышей с семьей, только в другом крыле. Гай плохо знал эту часть дома и с беспокойством думал, стучать ли в двери или выкрикивать ее имя, если она действительно Александрия.

Она задумчиво сидела на низкой скамеечке перед открытой дверью. Гай узнал ее и тихо откашлялся. Девушка испуганно вскочила и замерла, глядя в пол. Она умылась после работы, и ее кожа в вечернем свете выглядела гладкой и бледной. Волосы были перевязаны лоскутком, а широко раскрытые глаза в сумерках блестели.

— Тебя зовут Александрия? — тихо спросил Гай.

Она кивнула.

— Я пришел извиниться за сегодняшнее. Я смотрел, как ты работаешь, а Рений решил, что ты нас отвлекаешь.

Александрия не шелохнулась и не подняла глаз. Молчание затянулось. Гай покраснел, не зная, как вести себя дальше.

— Послушай, мне правда очень жаль. Он поступил жестоко.

Александрия упрямо молчала. Внутри у нее все кипело от обиды, но перед ней стоял сын хозяина дома. Ей очень хотелось крикнуть ему: «Я рабыня! Каждый день для меня — боль и унижение. Тебе нечего мне сказать!»

Гай подождал еще немного и ушел, жалея о своем поступке.

Александрия проводила его взглядом: он шел уверенно и очень окреп от уроков Рения. Он вырастет и станет таким же жестоким, как старый гладиатор. Он свободен, он римлянин. Он сочувствует ей по молодости, но уроки выбьют это из него. Лицо Александрии пылало от гнева, который она не отважилась показать. Скромная победа — не ответить мальчику, — и все же победа.



В конце каждой четверти года Рений сообщал об успехах мальчиков. Перед условленным днем, вечером, отец Гая возвращался из столицы и выслушивал отчет Тубрука о состоянии дел в поместье, а потом виделся с мальчиками и несколько минут проводил наедине с сыном. На следующий день на рассвете он встречался с Рением, а мальчики спали, радуясь небольшому перерыву в занятиях. Первый отчет оказался досадно короток.

— Начало положено. У обоих есть зачатки характера, — бесстрастно заявил Рений.

Юлий выдержал долгую паузу и наконец понял, что дальнейших комментариев не предвидится.

— Они послушны? — спросил он, удивляясь лаконичности Рения.

И за это он выложил столько золота?

— Конечно, — недоуменно ответил Рений.

— Они… из них будет толк? — не сдавался Юлий.

Он не хотел, чтобы разговор прошел так же, как предыдущий, но опять чувствовал себя так, словно говорит со своим детским учителем, а не с человеком, которого сам же нанял.

— Начало положено. Такая работа требует времени.

— Как и все, что того стоит, — тихо ответил Юлий.

Секунду они молча смотрели друг на друга, потом оба кивнули. Беседа закончилась. Гладиатор крепко и быстро пожал ему руку сухой ладонью и ушел. Юлий остался стоять, глядя на закрывшуюся дверь.

Тубрук считал, что методы Рения опасны, и рассказал ему о случае, когда мальчики без присмотра могли утонуть. Юлий поморщился. Он понимал: заговорить об этом с Рением значило разорвать соглашение. Придется Тубруку самому сдерживать пыл старого убийцы и не давать ему зайти слишком далеко.

Со вздохом Юлий сел и задумался о сложностях, с которыми имел дело в Риме. Власть Корнелия Суллы росла, некоторые города на юге страны предпочли подчиняться Риму, а не своим властям. Как там назывался последний? Помпеи, какое-то горное поселение… Вот такими скромными победами Сулла не давал праздной публике себя забыть. Он управлял группой сенаторов, опутав их паутиной лжи, подкупа и лести. Все они были молоды, и старый солдат содрогался от отвращения, думая о некоторых из них. Неужели к этому идет Рим, неужели он доживет до такого!..

Вместо того чтобы относиться к государственным делам со всей серьезностью, они, казалось, жили только для самых сомнительных и омерзительных удовольствий, молились Венере и называли себя «новыми римлянами». В храмах столицы редко гневались, но эти «новые» словно поставили себе целью найти все запретные грани и переступить их одну за другой. Народного трибуна, который при всякой возможности противостоял Сулле, нашли убитым. Само по себе это было бы не так уж странно. Его нашли в бассейне, покрасневшем от крови из перерезанной вены на ноге. Такой способ убийства использовался часто. Хуже то, что убили и его детей, как будто в назидание остальным. Ни улик, ни свидетелей не было. Маловероятно, что убийц когда-либо найдут. А Сулла еще до того, как выбрали нового трибуна, провел через сенат резолюцию, которая давала командующему войсками большую самостоятельность. Он предложил эту резолюцию сам и был красноречив и страстен. Сенат поддержал его, и власть Суллы укрепилась еще больше, в ущерб власти Республики.

Пока Юлию удавалось хранить нейтралитет, однако, будучи в родстве с другим игроком на поле, жаждущим власти, братом его жены Марием, он понимал, что в конце концов придется сделать выбор. Любой разумный человек видел, что грядут перемены, и все же Юлия огорчало, что все больше и больше горячих голов в сенате считают Республику цепями. Так и Марий: по его мнению, сильный может не подчиняться закону, а использовать его. Своим пренебрежением системой, по которой выбирались консулы, он уже доказал это. По римскому закону консул выбирается сенатом лишь единожды, а потом должен оставить свой пост. Не так давно Мария избрали в третий раз — за военные победы над племенами кимвров и тевтонов во главе Перворожденного легиона. Марий был львом нового Рима, и если Корнелий Сулла не остановится, Юлию придется искать защиту в его тени.

Он будет обязан Марию и, если поставит свой флаг в его лагере, поступится частью своей независимости. С другой стороны, выбора может и не оказаться. Юлий жалел, что нельзя посоветоваться с женой, послушать, как ее острый ум проникает в самую суть, как бывало раньше. Она всегда умела увидеть такие стороны дела, какие не приходили в голову никому другому. Юлию не хватало ее ироничной улыбки, того, как она прижимала прохладные ладони к его глазам, когда он уставал…

Он тихо прошел по коридорам в комнаты Аврелии и остановился перед дверью, вслушиваясь в ее медленное, еле слышное дыхание.

Юлий осторожно вошел в комнату, приблизился к спящей фигуре и легонько поцеловал ее в лоб. Жена не шевельнулась, и он сел у кровати.

Во сне она казалась той женщиной, какую он помнил. Вот сейчас она проснется, и в ее глазах засветятся ум и юмор. Она засмеется, увидев, что Юлий сидит перед ней в темноте, и откинет одеяло, приглашая его в теплую постель.

— К кому мне пойти, любовь моя? — прошептал он. — Кого поддержать и кому доверить защиту города и республики? Думаю, твой брат Марий защитит республику не лучше, чем сам Сулла. — Он потер щеку, которая уже требовала бритья. — Где моей жене и сыну будет безопаснее? Вверить свой дом волку — или змее?

Юлию ответила только тишина. Он медленно покачал головой и поцеловал Аврелию, еще раз представив себе, что ее глаза откроются и в них он увидит женщину, которую знает. Потом тихо ушел, осторожно закрыв дверь за собой.

Когда в тот вечер Тубрук обходил дом дозором, все свечи догорели и в комнатах было темно. Юлий все еще сидел в кресле; глаза его были закрыты, дышал он с тихим присвистом, а грудь медленно опускалась и подымалась. Тубрук кивнул сам себе, довольный, что Юлий отдыхает от забот.



На следующее утро Юлий завтракал вместе с мальчиками хлебом, фруктами и согревающим ячменным отваром. Он оставил свое беспокойство во вчерашнем дне и сейчас сидел прямо, с ясным взглядом.

— На вид вы здоровые и сильные. Рений делает из вас мужчин.

Мальчики ухмыльнулись друг другу.

— Рений говорит, скоро мы придем в форму для боевых тренировок. Мы показали, что умеем переносить жару и холод, и уже начали узнавать свои сильные и слабые места. Он говорит, что эти внутренние умения — основа для внешних.

Гай говорил оживленно и немного жестикулировал.

Оба мальчика держались заметно увереннее, и Юлий почувствовал укол сожаления, что не может чаще бывать дома и видеть, как они растут. Глядя на сына, он подумал: «Не найду ли я однажды дома незнакомца?»

— Ты мой сын. Рений учил многих, но моего сына — никогда. Думаю, ты его удивишь.

Юлий видел, что Гай не верит своим ушам, и понимал: мальчик не привык к похвале.

— Я постараюсь. Думаю, Марк тоже удивит его.

Юлий почувствовал на себе взгляд второго мальчика, однако не посмотрел на него. Он хотел, чтобы Гай твердо запомнил его слова, и ответил так, словно Марка не было. Ему не понравилось, что сын попытался вставить в разговор приятеля.

— Марк мне не сын. Мое имя и моя репутация перейдут к тебе. К тебе одному.

Гай смутился и опустил голову. Он не мог выдержать непривычно настойчивого взгляда отца.

— Да, отец, — пробормотал он и принялся за еду.

Иногда Гай жалел, что у него нет братьев или сестер. Они бы все вместе играли, да и отец надеялся бы не только на него. Конечно, он не отдал бы им поместье, оно принадлежит ему, и так было всегда, но порой груз отцовских надежд давил на мальчика. Особенно когда мать в хорошие дни ворковала над ним и говорила, что боги подарили ей только его, одно совершенное творение. Аврелия часто признавалась сыну, что хотела бы иметь дочерей, чтобы наряжать их и учить своей женской мудрости, но лихорадка, которая постигла ее после первых родов, не дала ей такой возможности.

На теплую кухню зашел Рений. На нем были открытые сандалии, красная солдатская туника и короткие штаны, туго обтягивающие до неприличия мощные икры, какие бывают после многих лет службы в пехоте. Здоровья и сил, несмотря на возраст, у Рения было в избытке. Он вытянулся в струнку перед столом и посмотрел на присутствующих ясными и внимательными глазами.

— С вашего позволения, господин, солнце встает, и мальчики должны пробежать пять миль, прежде чем оно выйдет из-за холмов.

Юлий кивнул, и мальчики быстро встали, ожидая позволения уйти.

— Идите… и учитесь хорошенько, — с улыбкой проговорил он.

Его сын, похоже, думал только о занятиях, а второй — в этих темных глазах и бровях мелькнуло что-то еще. Гнев? Нет, уже исчезло…

Мальчики убежали, и двое мужчин снова остались одни. Юлий указал на стол.

— Я слышал, ты собираешься начать боевые тренировки.

— Они еще слабоваты. Возможно, в этом году и не окрепнут. И все-таки я их не спорту учить нанимался.

— Ты уже думал о том, чтобы продолжить работу с ними, когда годичный контракт закончится? — небрежным голосом спросил Юлий, надеясь скрыть свою заинтересованность.

— В следующем году я отойду от дел и уеду жить в деревню. Вряд ли что-то изменит мое решение.

— Тогда эти двое станут твоими последними учениками — твоим последним даром Риму, — ответил Юлий.

Рений на миг застыл, но Юлий не дал лицу выразить и тени своих чувств.

— Об этом стоит подумать, — наконец произнес Рений, повернулся на пятках и ушел в серый рассветный свет.

Позади него Юлий по-волчьи усмехнулся.

ГЛАВА 6

— Как офицеры, вы поедете в бой верхом, однако конница — не главная наша сила. Мы используем ее, чтобы оттеснить противника, но уничтожают его двадцать восемь легионов пехоты. Каждый из ста пятидесяти тысяч наших легионеров в любой момент готов прошагать тридцать миль в полном вооружении, с вещевым мешком в треть своего веса. А потом еще и идти в бой, без слабости и жалоб.

Рений посмотрел на мальчиков, которые стояли под жарким полуденным солнцем, тяжело дыша после пробежки. Он отдал им, своим последним ученикам, больше трех лет жизни, а им предстояло еще столькому научиться… Рений ходил вокруг них и резким голосом продолжал:

— Не удача и милость богов положила мир на ладонь Рима. Не слабость других народов заставляет их бросаться на наши мечи. А все потому, что наша сила гораздо больше, чем все, что они могут противопоставить. Это наша главная тактика. Еще до начала битвы наш боевой дух несгибаем. А наша выучка такова, что о нее разобьются все армии мира. Каждый воин уверен, что его товарищи не подведут его до самой смерти. Это делает наступление нашей армии сильнее самых геройских атак бессмысленно орущих варваров. Мы идем в бой не спеша. Мы стоим, а они умирают.

Гай отдышался, его легкие уже не болели от нехватки кислорода. За три года с тех пор, как Рений впервые приехал на виллу его отца, Гай заметно вырос и окреп. Ему почти четырнадцать, и в подростке уже ясно виделся будущий мужчина.

Кожа мальчика была цвета светлой дубовой коры от жаркого римского солнца, движения — легкими, а фигура — стройная и спортивная, с широкими плечами и мощными ногами. Гай мог часами бегать по холмам, а приближаясь к поместью, находил в себе силы для последнего рывка.

Марк тоже изменился — и внешне, и внутренне. Теперь к нему редко возвращалась невинная радость ребенка. За три долгих года Рений научил его управлять своими чувствами, и то была жестокая наука. По ширине плеч Марк нисколько не уступал Гаю, а кулаки его разили со скоростью молнии. Изнутри Марка жгла, точно кислота в желудке, жажда самостоятельной жизни без помощи родственников и чужой опеки.

Мальчики стали по стойке смирно, настороженно глядя на Рения. Тот мог без предупреждения резко ударить в раскрытый живот, проверяя, не осталось ли в них слабости.

— Гладии, господа! Принесите мечи.

Они молча повернулись и подошли к мечам, которые висели на стене тренировочного двора. У Гая и Марка были тяжелые пояса с кожаной «лягушкой», приспособлением для держания меча. Ножны удобно вставлялись в «лягушку» и прочно удерживались шнуровкой, чтобы можно было легко вытащить меч.

Закрепив гладии на поясе, Гай и Марк снова вытянулись перед Рением в ожидании следующего приказа.

— Гай, ты смотришь. Я покажу на мальчике одно простое правило.

Рений с хрустом расправил плечи и усмехнулся, глядя, как Марк медленно достает меч из ножен.

— Первая позиция, мальчик. Стой, как солдат, или забыл?

Марк расслабленно встал в первую позицию: ноги на ширине плеч, тело немного повернуто в сторону, меч на уровне талии, готовый ударить в пах, желудок или горло — три основные цели. Особенно часто били в пах или горло, поскольку от глубокой раны в таком месте враг за несколько секунд истекал кровью.

Рений перенес вес с ноги на ногу, и кончик меча Мария дрогнул.

— Опять воздух рубишь? Тогда я увижу и угадаю твой ритм. Мне хватит, чтобы ты раскрылся один-единственный раз, и я вырежу тебе горло одним ударом. Покажи мне, как ты двинешься, и я разрублю тебя пополам.

Рений начал обходить Марка, а тот стоял спокойно, приподняв брови, с лицом, лишенным всякого выражения. Рений продолжал:

— Ты хочешь меня убить, верно, мальчик? Я чую твою ненависть. Она бурлит, как доброе вино в желудке. Знаешь, как это меня радует?

Марк атаковал резко, без предупреждения, без сигнала. Сотни часов он избавлялся от всех предательских движений и дрожи в мышцах, которые сообщали противнику о его намерениях. Как бы быстро он ни двигался, умелый воин выпустит из него кишки, если он каждый раз будет показывать ему, что собирается сделать.

Там, куда вонзился меч Марка, Рения не было. Его гладий прижался к горлу Марка.

— Опять! Медлительный, неуклюжий! Как обычно! Ты быстрее Гая, а то я бы сказал, что хуже еще не видел.

Марк открыл рот. Через долю секунды нагретый солнцем гладий оказался у внутренней поверхности бедра, на большой пульсирующей вене, разрезать которую — значило убить его.

Рений с отвращением покачал головой.

— Никогда не слушай противника! Гай смотрит, ты бьешься. Сосредоточивайся на том, как я двигаюсь, а не на моих словах. Я говорю, просто чтобы тебя отвлечь. Еще раз.

Они описывали круги по теням на земле.

— Твоя мать в постели сначала тоже была неуклюжей!

Одновременно с этими словами меч Рения мелькнул змеей, но Марк с металлическим звоном отбил удар. Он сделал шаг вперед и приставил меч к шершавому горлу старика. На холодном лице Марка не было и тени жалости.

— Предсказуемо, — прошептал Марк, глядя в ледяные голубые глаза, хотя все же был уязвлен.

Он почувствовал нажатие, опустил глаза и увидел в левой руке Рения кинжал, который острием впивался ему в живот. Рений усмехнулся.

— Найдутся такие, кто будет готов забрать тебя в могилу вместе с собой. Они опаснее всего. Налетят на меч, но выдавят тебе пальцами глаза. Я видел, как одного из моих так покалечила какая-то женщина.

— За что она так его ненавидела? — спросил Марк, отступая на шаг и все еще держа меч перед собой.

— Победителей всегда ненавидят. Это цена, которую нам приходится платить. Из любви люди готовы делать, что ты хочешь, но только тогда, когда сами этого захотят. Из страха тебе будут подчиняться, но только тогда, когда этого захочешь ты. Так лучше, чтобы тебя любили или боялись?

— И то и другое, — серьезно ответил Гай.

Рений улыбнулся.