«ВОТ ЕСЛИ БЫ Я БЫЛ ЛЕЧАЩИМ ВРАЧОМ ГОРБАЧЕВА…»

Это интервью — по-своему многострадальное. Сначала оно было заказано, подготовлено и опубликовано безобидной газетой телепрограмм «Семь дней». Правда, попутно и «скорректировано», проще говоря — изуродовано. Но и в таком виде вызвало гнев Егора Яковлева, тогдашнего главы Всесоюзной телерадиовещательной компании, который даже затребовал в духе прежних времен объяснительную, мол, как такое могло появиться… Ниже следует полный, без купюр, текст, опубликованный «Народной правдой».
— Александр Глебович! Интересно, рассматривали ли вы себя на фестивале в Эдинбурге как, ну, своего рода посланца отсюда?

— Ну, я такой относительный посланец, потому что там было этих посланцев до одури. Там была даже народная депутатка Старовойтова с сыном Платоном, которая аккредитовалась на телевизионном фестивале с формулировкой, что ее несколько раз показывали по телевизору и поэтому она в общем имеет какое-то отношение к телевизионной профессии. Помилуй Бог, мы много кого показываем и в криминальной хронике тоже. И эти люди тоже так сказать «выступают» по телевизору, однако я не думаю, что это может служить основанием для аккредитации и получения суточных в фунтах…

— Александр Глебович, что все же случилось с «Секундами»?

— Ничего не случилось. Закрыли.

— А кто?

— Петров.

— Как это было?

— Нормально было. Вызывает меня Борис Михайлович Петров, председатель Комитета, четырежды снятый, четырежды восстановленный, совершенно непотопляемый, бесстыдный до беспредела человек и заявляет, что мы закрыты якобы из-за какого-то договора, который якобы не подписан. На самом деле существует Положение о телевизионном творческом объединении «600 секунд», которое Петров сам подписал в прошлом году 15 ноября. Но почему сейчас из-за сложностей, скажем так, в мозгу нашего забывчивого председателя мы должны быть закрыты, мне пока неясно. Но я думаю, что это уже вопрос для прокуратуры.

— То есть вы считаете незаконным это действие?

— Не я так считаю, это незаконно по факту.

— А почему же тогда он говорил на страницах печати о каком-то новом варианте договора и ссылался на то, что де меняются в целом порядки на Ленинградском. телевидении?

— Это его личные трудности…

— Видимо, на сей счет у вас есть свои версии, в духе программы. Вы за этим видите…

— Вижу Егора Яковлева.

— Чье вступление в должность руководителя Всесоюзной телерадиовещательной компании удивительным образом совпало с вашим закрытием.

— Совершенно отчетливо вижу Егора Яковлева за ним и, естественно, тех, кто его ставил. Даже если, они нас не хотели закрывать совсем, то, я думаю, им надо было вывести нас из игры на все это время, которое прошло после так называемого путча, потому что мы бы, конечно, им праздник попортили сильно. Это я говорю совершенно откровенно. Они ведь долго кричат и расшаркиваются про то, что они демократы и прочее, про то, что они необыкновенно плюралистичны и, однако, суперсерьезные события, суперхарактерные события этих дней ими абсолютно и окончательно упущены.

— Вы читали его интервью в «Московской правде» за 30 августа, где он утверждает, что «выступления Невзорова уже недопустимы, для нашего общества, ибо плюрализм и фашистский переворот — вещи несовместимые»? Хотя, честно признаюсь, видимо Яковлев, сделавший себе имя на писании по заказу ЦК Ленинааны, видимо, внес гораздо больший вклад в коммунистическую идеологию, которая в конечном итоге к путчу и привела…

— Да, мне пересказывали… «Фашист», «пособник» и так далее, и так далее… И вообще — идеолог.

— Таким образом, вы считаете, что ваш «непотопляемый авианосец» Б. Петров просто подстраховался, закрывая программу, решив «потрафить» Анатолию Собчаку и заодно Егору Яковлеву?

— Какой он авианосец, Господь с вами? Он — резиновая прогулочная лодка с барышней и ребенком с сачком и с надписью «Аппаратчик» на борту.

— А не связано закрытие программы с вашей оценкой событий 19-21 августа? Ведь вы одним из первых утверждали в вечернем выпуске «Секунд» 20 августа, что это — инсценировка…

— Да, я думаю, что они поняли, что я пойду по этому пути дальше. И они знают, что оценивают меня люди по-разному, но прислушиваются достаточно сильно, и многие, поэтому праздник бы я власть имущим, конечно, подпортил и не остановился бы это сделать…

— Так увидим мы все-таки «Секунды» или та передача 21 августа была последней?

— Я думаю, что не последняя, конечно, но когда это произойдет? Никому же ничего непонятно, там идут какие-то пляски всей этой нынешней новой кремлевской «колоды», которая стасована из старых карт, но просто немножко в новом порядке. Не Бакатин — Ельцин — Горбачев, а Ельцин — Горбачев — Бакатин. Вся разница. Но, видимо, когда они там «высидят» какое-нибудь решение, нас, наверное, выпустят…

— А почему вас обвиняют чуть ли не в поддержке ГКЧП?

— Нет, я не доктор. И, более того, никакими медицинскими познаниями практически не располагаю. Я не могу определить состояние здоровья Президента. Не могу я отсюда сказать, жив, здоров или что-нибудь другое с Президентом на Форосе, где он отдыхает и загорает. Мне вице-президент говорит: он болен. По конституции вице-президент имеет право заменить Президента на время его болезни. Поэтому Михаил Сергеевич мне не позвонил, как всегда, не доложился. Поэтому с точки зрения первых часов существования ГКЧП и даже первого дня, пока не стала известна правда, что настоящий Президент бьется там на Форосе в неволе, стремясь вырваться, до этого деятельность ГКЧП по сути дела была совершенно конституционно оправданна в глазах народа и напрасно все те, кто сейчас покрываются испариной страха по поводу того, что они в первый день поддержали ГКЧП, это делают. Все это в первый день большинством, скажем так, государственно и не очень государственно мыслящих людей было оценено юридически как Закон. Это сейчас там уже пишут… Посмотрите, чем занята Красная Армия. Они уже даже не распиливают танки, а все исключительно пишут друг на друга доносы. Военная прокуратура ими завалена. Она не в состоянии будет обработать их в течение десяти лет. Кто антисоветски улыбался… кто не антисоветски улыбался… кто позволил себе антиконституционную складочку на лбу, поглядывая на улицу… кто, наоборот, был весел… Вот что происходит. Напрасно беспокоятся люди. Никаких оснований для преследований нет. Мы — не доктора. Вот если бы я был лечащим врачом Горбачева, а мне бы Янаев сказал: «Знаете, ребята, Президент болен», я бы ему тогда ответил: «Не…а, врешь, парень, здоров наш Президент, а вы — заговорщики»… А так — извините…

— Получается, вы опять идете против течения, потому что все журналисты, и ваши коллеги, так сказать, заявили о своей лояльности и тут же стали героями.

— Ничего они не заявили. Они — «пришипились». «Пришипились» в этот день, по крайней мере в самые шоковые первые шесть часов, со страшной силой «прицепились». Никаких массовых журналистских подвигов я, клянусь вам, совершенно не наблюдал. Потом, когда уже стало понятно, что это инсценировка с неизбежным плохим концом… запрограммированным, тогда уже все поняли, что возможно тут стать как бы даже и героями.

— Ваша оценка событий 19-21 августа и их последствий для России?

— Да что моя оценка… Оценят учебники… оценит история… Понятно, что мы снова — Древняя Русь, одинокое племя, потерявшее все, что было накоплено за тысячу лет и понятно, что мы, благодаря этому перевороту, имеем в стране торжествующую идеологию, ту самую, что уже привела страну к гибели. Но теперь эта идеология считается главной национальной, государственной и культурной ценностью. И восставать против нее нельзя. Вот и все. Что тут еще объяснять?

— Ну, допустим, «Секунды» опять будут жить на экране. Как вы будете один выходить в эфир?

— Нормально буду один выходить в эфир, поскольку других выходов просто нет.

— А вы не боитесь конкуренции? Сейчас появилось много независимых, хотя бы даже по названиям, телекомпаний. Ведь вы раньше были действительно своего рода информационной империей?..

— И были, и останемся империей в смысле разветвленности агентурной сети и всего прочего. Никто нас не предал из наших как явных, так и тайных работников.

— А ваши конкуренты? Набирает обороты, молодое российское телевидение, да и другие.

— А вы знаете, я их не смотрю. Не смотрю, потому что меня это по сути дела не интересует.

— Откуда же вы новости узнаете?

— Новости я узнаю исключительно из своих собственных источников. И это проверенные новости, а не прошедшие, скажем помягче, какой-то, из журналистских желудков.

— А вот как вы отнеслись к тому, что Юрий Ростов в «Вестях» выступил по российскому каналу как бы в защиту программы «600 секунд», но при этом заметил, что вы всегда казались ему провинциалом…

— Это нормальный московский комплекс. Известно, что они все вообще из провинции, у них нынешний статус без году неделя, поэтому они страшно беспокоятся, что все позабудут, что они столица. Но мы то с вами знаем, какой город является основным в этой стране — Санкт-Петербург. Поэтому когда какие-то лимитчики, да и к тому же, простите меня, из какой-то Москвы, мне говорят про мою провинциальность, это свидетельствует прежде всего о том, что они являют собой на самом деле. Я, между прочим, никогда ни о ком из них, из этих журналистов, ничего не говорил. Я их просто не знаю. Да и знать не хочу.

— Недавно в демократической печати, с подачи неких М. Шабалина и Ю. Шмидта из ленсоветовского «Невского времени» прокатилась серия публикаций о вас в том смысле, что у вас, простите, «крыша поехала».

— Замечательно. В принципе я обрадовался этой ситуации. Как говаривал Карнеги, «мертвую собаку не бьют».

— Кстати говоря, мне довелось услышать такую версию, что вы сами якобы заплатили за эти публикации Шабалину, чтобы поддержать ослабевший интерес публики. Хотя вы человек умный и вряд ли бы стали добровольно записываться в сумасшедшие даже ради того, чтобы оказаться в одном ряду с Чаадаевым.

— Эту версию я ни подтверждать, ни отрицать не буду. Хотя такое слышал. Я за силовую игру и за силовые приемы. Я считаю, что они поступили правильно, накопали на меня якобы какой-то компромат 16-летней давности, что у меня якобы в призывном возрасте характер был какой-то сильный. И был, и есть сильный. Но теперь я тоже буду пускать в ход компромат медицинского характера. И пусть теперь мне кто-нибудь попробует сказать, что я не имею права этого делать. Я имею и полное моральное, и полное человеческое право. В этом смысле у меня руки совершенно развязаны.

— А чем вы так могли смутить в 1975 году призывную комиссию?

— Да я им стал что-то про Достоевского и Булгакова рассказывать. Они, естественно, сильно удивились.

— Да, такое там не принято… Меня тоже, кстати, «разбирали» в Университете в том же году за найденные в тетрадке по английскому стихи Гумилева и Бродского… Ваша поездка в Эдинбург на международный фестиваль телепрограмм сразу после событий была краткой, но вызвала невероятное количество слухов. И в Шотландии вы якобы остались, опасаясь репрессий и ареста, и обручились с какой-то загадочной графиней, и вообще остались на Западе, получив выгодный контракт и, наконец, собственную студию. Вы можете все это прокомментировать?

— Особенно выгодных контрактов не бывает, для меня — тем более. Я работаю совершенно не за деньги, и существую за счет довольно скромного образа жизни, у меня нет ни автомобиля, ни дачи, меня это все очень мало беспокоит. Поэтому купить-то меня сложно. Предложений много, но это, так сказать, предложения все равно, что от хозяина — батраку. А здесь я все-таки сам себе хозяин. Поэтому продаваться не буду. Что касается графини, то это моя личная жизнь… Если вас она интересует, обратитесь к журналистам «Невского времени», они про мою личную жизнь знают гораздо больше, чем я сам. Слухи о том, что я вел с муниципалитетом Эдинбурга переговоры о переводе туда рижского ОМОНа, это тоже, мягко говоря, преувеличение, хотя на страницах прессы я видел уже и эту версию тоже.

— А вы не боитесь упреков в том, что вы вот поехали в Эдинбург, а другие журналисты оставались на баррикадах, продолжали защищать демократию, Белый дом и Мариинский дворец?

— Ну, во-первых, совершенно мне нечего было защищать в Белом доме. И не от кого. Я совершенно точно знал, что войска ни на кого нападать не собираются. И поэтому кого-то защищать, честно говоря, не представлялось необходимостью. Во-вторых, у меня несколько другая профессия, нежели заниматься какими-то непонятными делами на баррикадах. Хотя я с искренним уважением отношусь ко всем тем, у кого в этот момент не нашлось другого занятия. Это — прекрасные люди, я не сомневаюсь. У меня вообще другое дело в жизни. Имею профессию репортера. Поэтому на те баррикады не пошел.

— Но вы же, насколько мне известно, снимали на баррикадах.

— Да, снимал, как и все, но могу сказать, что ничего особенного там было не снять, особенно здесь, в Питере, когда очень смешно нагнеталась истерика, что, вот, идут танки… идут танки… Никакие танки никуда идти не собирались, что самое интересное. И когда уж, потом, ночью, в тяжелом вооружении (это и бронежилеты, и каски, и пулеметы) поднят был по команде ленинградский ОМОН, чтобы от кого-то непонятного защищать Ленсовет, я понял, что, да, дело интересное и что истерия обороны достигла почти рекордного уровня… Когда у нас была реальная, значительно более реальная ситуация в Литве, в Полицейской Академии (с какой яростью, помню, там толпились какие-то кинорежиссеры, малоизвестные, но крикливые, придумывая что-то про инсценировку), то на тех подлинных баррикадах я готов был по сути дела и сражаться, и умереть, потому что я понимал, за что. А здесь — за что? Зачем я пойду на эти баррикады? Чтобы защищать политику и идеологию, которая уничтожила мою страну? Да никогда в жизни. Я не кооператор, у меня нет своего дела, которое указом ГКЧП было бы поставлено под удар. Я не издатель порножурнала и не владелец какой-нибудь видеолавочки. А защищать чуждую мне политику и чуждую мне идеологию, да, помилуй Бог, вы никогда ни от кого этого не добьетесь. Вы можете себе представить Савонаролу, к примеру, известного деятеля римской католической церкви, который сражался бы на стороне буддистов за сохранение в чистоте, скажем так, буддийской веры? Вряд ли…

— Вы и сейчас не откажетесь от слова «Наши»?

— Нет, ни в коем случае. Не только не отказываюсь, но только что направил в прессу обращение «К нашим». Брать и печатать боятся. Но если в народе какая-то сила и какая-то отвага осталась, это напечатают. И не из соображений плюрализма. Но я на эту тему говорить не перестану никогда.



Чапыгина, 6. 1991 год, сентябрь.



— Б. Петров в своем интервью в газете «Смена» утверждает, что общество наше изменится и передача «600 секунд» умрет, так сказать, естественным образом, за ненадобностью.



У Останкино. 2.11.1991 г.



— Конечно, конечно, мы все когда-нибудь будем жить в роскошной стране солнца, нас с вами уже не будет, а общество изменится начисто, там исчезнут преступления, там не будет кооператоров, там не будет ни коммунистов, ни демократов. Там вообще ничего не будет, там будут сплошные «ангелы во плоти», которые на хороших таких, крупных, перистых облаках будут играть на кифарах. Там мне действительно категорически будет не место…



Программа «600 секунд» вскоре под давлением общественности была открыта.

Обращение «К нашим», опубликованное газетой «День», открывает эту книгу.

УБЕЖДЕННЫЙ ГЭКАЧЕПИСТ

Беседа заместителя главного редактора газеты «День» Владимира Бондаренко с шеф-редактором «600 секунд» Александром Невзоровым.

Декабрь 1992 года.



В. Бондаренко: Съезд народных депутатов, которого ожидали, начался, но реального ощущения почти у всех, насколько я понимаю даже противников, что съезд даст кому-то что-то, нет. Что вы думаете о парламентской системе в России вообще?

А. Невзоров: Ничего хорошего не думаю. Что касается парламентской системы, то она показала, чего она стоит, 19, 20, 21 августа 1991 года. Как убежденный гэкачепист, сторонник именно того, тогдашнего ГКЧП, который мог бы сохранить страну, я считаю, что эти дни были тем самым суперпробным камнем для всех людей. Парламент — не исключение; по крайней мере уважительных причин, почему к ним счет надо предъявлять более строгий, чем ко всем остальным, я тоже не вижу. Что касается ожидания съезда, я этого съезда не ждал и даже не знаю, что он уже начался, поскольку, по-моему, самое страшное в стране уже произошло. Полностью изчезло ощущение политической борьбы, потому что одинокие выходки как оппозиции, так и оккупационых сил — это не политическая борьба. Может быть, у вас в Москве иллюзия политической борьбы благодаря Анпилову, Бабурину да и Проханову сохраняется. У нас, в Санкт-Петербурге, твердое ощущение, что политическая борьба кончилась, не начавшись. Я себя чувствую так же одиноко, как чувствовал себя 22 августа прошлого года, хотя 22 августа было даже легче, потому что тогда были объединены одним несчастьем, одним потрясением, одной болью многие люди. Я чувствую себя так же одиноко, как чувствовал себя буквально на следующий день после выхода первой «литовской» программы «Наши». Потому я, честно говоря, не вижу политической борьбы, не верю ни в какие съезды, не верю в то, что что-то серьезное может произойти. Все это — «одного поля ягода». В частности, когда спрашивают об отношении к ФНС и о том, почему я «прогулял» заседание комитета, могу совершенно твердо сказать: «Я полностью поддерживаю все документы, которые приняты Фронтом, совершенно единодушен с Фронтом в большинстве позиций, точек зрения». Но для меня во Фронте слишком много депутатов. Сегодня «депутат» — для меня не то слово, которое я бы мог произнести хотя бы с каким-то благопристойным выражением лица. Для меня это слово одназначно ругательное.



Москва. Парламентский центр. Вечер «600 секунд» и газеты «День». Май 1992 года. А. Невзоров, писатель В. Бондаренко и полковник В. Алкснис.



В. Бондаренко: Стоит разобраться, почему тянется уже восьмой год смуты и каждый из нас, очевидно, не один раз выматерился: когда же народ в конце концов поймет все и без нас с вами, без Невзорова, без Проханова, когда начнет возмущаться, начнет бунтовать? Цены растут, голод растет, холод — и по-прежнему молчание народа. Чем это объяснить?

A. Невзоров: Это объясняется прежде всего молчанием оппозиции, полным молчанием настоящей оппозиции. Настоящая оппозиция — это люди дела в армии, в промышленности. Это не депутаты, это не парламентские крикуны — ни в малейшей степени. К этому ядру, к тому концентрату народа, который способен этот народ сдвинуть, могу отнести всего несколько человек в стране. Ни в малейшей степени нардепов. Это — генерал Лебедь, митрополит Иоанн, это Проханов. Все они по существу бездействуют, все они не желают вмешиваться в эту иллюзию политичекой борьбы, которую нам сейчас предлагают. Я не желаю выматывать свои силы. Я ведь не изменился в убеждениях, а замолчал на политические темы не потому, что вдруг нежно полюбил Ельцина. Но я не вижу союзников рядом, а вижу, что настоящая оппозиция, которая для меня авторитетна, люди дела — молчат, тоже не давая себя втягивать в эту имитацию, иллюзию политической борьбы, будь то парламентский уровень или уровень площадной. К настоящей оппозиции относятся и Чеслав Млынник, и Борислав Макутынович, люди, делами своими прославившиеся. А депутаты эти ваши даже с трибуны графин никогда не кинут, не то что гранату в бою.

B. Бондаренко: У вас есть ощущение, что этой настоящей оппозиции необходима своя партия, свое А движение, то есть то, что называется организацией?

А. Невзоров: Я думаю, что нет. Мое участие в Русском национальном сборе, честно говоря, тоже относительное: я не был ни на одном заседании. Участие в ФНС тоже, прямо скажем, относительное. Но меня, честно говоря, насторожила судьба Стерлигова в оппозиции. Мы здесь, в Санкт-Петербурге, чуть посвободнее от магии общего психоза, в том числе и патриотического, и оппозиционного. Здесь мы в состоянии мыслить более здраво, смотреть на вещи, слава Богу, отдаляясь на расстояние, необходимое, чтобы рассмотреть формы в точности и, скажем так, в геометрической соразмерности. Я вам могу совершенно точно сказать, повторить то, что прислал в Русский национальный собор: я доверяю Стерлигову, доверие мое довольно серьезными путями обретается, я понимаю а человека, для которого тоже оказалось слишком много народных депутатов и вчерашних приятелей Марины Салье в организации, призванной спасти Россию от демократов. У Стерлигова явственно читаются и видятся хорошие зародыши лидерства — настоящего, сурового, генеральского (позже, после октябрьских 1993 года событий мне пришлось поменять свое мнение об этом человеке; см. напр. главу «Есть бойцы, но нет еще армии» данной книги — А. Н.).

В. Бондаренко: Не кажется ли вам, что напугало многих в Стерлигове не то, что он, скажем, не принял Фронт (Анпилов тоже не принял), а скорее встреча в «Итогах». «Итоги», которые только что оскорбляли того же Стерлигова, показывают, как Киселев и Стерлигов беседуют, как два близких товарища. Мы услышали и увидели попытки сближения с Ельциным.

А. Невзоров: Ельцин для меня фигура загадочная. Я тоже начал было питать какие-то иллюзии на его счет, но сейчас, слава Богу, избавился. Это было в связи со всеми этими полетами, когда он начал производить выкидыши из российского правительства, но этим, я думаю, не стоит обольщаться. Это простые рокировки, хотя вылет паршивого, грязного, шелудивого пса, человека, занимающегося эротическими играми, — милицейского начальника Мурашева, функционера «Дем. России», доставил мне колоссальное удовольствие. Я это говорю не скрывая. Не исключен еще полный поворот Ельцина к патриотам. Не исключено, что он завтра в жертву ситуации (так как он на 100 процентов беспринципен) принесет в жертву вообще самых близких людей, того же Бурбулиса, не условно, как он это сделал сейчас, а буквально. Потому надо подождать и посмотреть, никакой съезд его не скинет, это понятно.

В. Бондаренко: Так разве можно при этом идти с ним на компромисс?! А Стерлигов, к сожалению, это делает.

А. Невзоров: Я не обсуждаю этого поступка Стерлигова. Я говорю от своего лица то, что знаю. Я Стерлигову доверяю. Это очень серьезная категория — поверьте. Когда-нибудь вы мне скажете, что я был прав. По крайне мере, в вопросе своего личного доверия Александру Николаевичу. То, что в оппозиции началось деление на «чистых» и «нечистых», — катастрофично. Это доказывает только одно: то, что это не настоящая оппозиция.

Оппозиции нужно объединиться. Она может объединиться для какой-то конкретной цели. Для ополчения, может быть, и объединяется. Но опять-таки, когда это настоящая оппозиция, люди, прославившие себя делами, стойкостью либо духовным деянием, такие, как митрополит Иоанн. Для меня, не имеющего авторитетов, он, видимо, единственный человек, которого я послушаюсь. Если он мне предложит чего-то не делать или не благословит какой-то материал — да тут же я его выкину, клянусь вам. Я долго не знал, какое это сильное чувство — способность подчиняться чьему-то авторитету, то есть то, с чего начинается всякое нормальное гражданское общество, то, чем сильна была Россия. Это очень интересно переживать — то, что над тобой появился авторитет, мнение которого для тебя больше, чем собственное мнение. Правда, владыка Иоанн никогда не посягает ни на какие вопросы, не связанные с церквью и православием. Здесь мы абсолютно преданны и слепо идем за ним. Я полагаю, что этот небесный заступник будет нам получше любого другого.

В. Бондаренко: А не может ли он стать тем реальным лидером, с которого начнется возрождение России? Аналогии бессмысленны, но все же были Сергий Радонежский, патриарх Гермоген?

A. Невзоров: Если говорить о правительстве, которой меня бы устроило, при котором я мог бы уехать и спокойненько открыть свой собственный конезавод (уехать в Самарскую, Пензенскую или другую губернию — это моя мечта. Когда-нибудь я этим займусь — когда мы победим, когда ни одна эта сволочь не будет распоряжаться нашей судьбой), то в составе этого правительства я хотел бы увидеть президентом Лебедя, премьер-министром Стерлигова и колоссальную роль должен играть митрополит Иоанн; еще министр внутренних дел или министр обороны — Млынник, человек колоссальных масштабов. Примерно таким составом правительства я был бы удовлетворен и открыл бы тогда свой конезавод.

B. Бондаренко: А с телевидения ушли бы?

A. Невзоров: Ушел бы. Ушел, потому что полагаю, что при сильном, разумном правительстве телевидение не будет такой проблемой, как сейчас.

B. Бондаренко: Проблемой, я надеюсь, не будет, но телевиденние как искусство… не кажется ли вам, что через некоторое время от коней вас потянуло бы к телекамере?

A. Невзоров: Честно говоря, не знаю. Все эти годы «600 секунд» я воспринимал и воспринимаю как служение, как послушание даже. Потому что если иначе это воспринимать, воспринимать как поиск славы, поиск острых ощущений или поиск чего-то еще, я давно уже был бы уничтожен всей этой грязью.

B. Бондаренко: А поиск творчества?

A. Невзоров: Я, честно говоря, не понимаю до конца, что такое творчество. Я не творческий человек, я человек грубый, прямой. Если у меня что-то получается, так только оттого, что я своим ремеслом владею хорошо. Даже творчество не выдержало бы 5 лет, а особенно двух последних лет безостановочной грязи и безостановочных оскорблений. Ничто не выдержало бы, если не относиться к этому, как к послушанию, как к выполнению общественного долга, поэтому, наверное, я выдерживал и выдержу любую грязь, любую хулу, любую брань. Может, это и не очень нормально, но моя любимая редакция удивляется тому, как равнодушно, даже до неприличия безэмоционально я все это даже не переношу, я об этом узнаю.

B. Бондаренко: Как вы считаете, роль православия в России сегодня достаточна?

A. Невзоров: А ничего другого нет. Не потому, что православие тоталитарно, просто ничего лучше в мире нет, ничего более полного… ничего более светлого, исцеляющего и глобального. Никто не в состоянии конкурировать.

B. Бондаренко: Именно Ельцин и нынешнее правительство, Собчак в Питере и мэры других городов вовсю потворствуют баптистам, кришнаитам и прочим сектам. Не велика ли опасность?

A. Невзоров: Вы как-то серьезно относитесь к Собчаку и Ельцину, но ведь это совершенно серые ребята. Это сейчас они имеют советников и консультантов, объясняющих им, где баптист, а где православный. Ну что может понимать свердловский секретарь обкома?! Кто — баптист? Кто — не баптист?! Такая же история с абсолютно дремучим невежеством — Собчаком, поэтому они и не могут потворствовать…

B. Бондаренко: Дело не в Собчаках и Ельциных. Дело в том, что, когда я вижу — особенно в новых городах, где, увы, господствовали атеисты — как и сегодня в эту пустоту идут кришнаиты, баптисты, буддисты, кто угодно, думаю, что если им удастся победить в нынешнем духовном сражении, то и мы перестанем существовать как православный народ. Россия перестанет существовать вообще.

A. Невзоров: Здесь прямая и естественная связь. Россия — это мистическое тело православия, чье богатство и благосостояние — богатство и благосостояние православия. В Сербии, в Абхазии, против православных осетин — везде войны. Это все удар по православию, а Россия — основной материк, основная часть этого тела. Целостность России — целостность православия. Это вещи такие, как дважды два, их даже не надо пояснять.

B. Бондаренко: Есть ли ощущение в Петербурге, что катастрофа уже осуществилась?

A. Невзоров: Конечно, бомба упала. Если свершится это чудо, что мы обратно получим власть, армию, землю, завоеванные нашими предками, все равно мы никогда не вернем хлеб за 14 копеек, молоко — за 30, в школах не будут, как когда-то, магниевые вешалки, мы не будем первыми летать в космос… Потому что бомба упала, и взрыв произошел, и стекла оплавились. Это надо понять. В этом надо отдавать себе отчет. Мы не можем сейчас на почерневших, обугленных остовах домов рисовать коричневый ствол с зелеными листочками и делать вид, что ничего не произошло. Обратная дорога к Союзу, видимо, есть, но пойдем ли мы ею? Я не знаю. Это дорога великой крови, которой пришлось бы пролить столько, сколько пролили за последние 300 лет собирания земель русских. Их господство настолько подло, настолько изощренно, что это похуже любой радиации.

B. Бондаренко: Мы не вернемся ни в 37‑й, ни в 14‑й, ни в какой другой. Ваше представление: какой будет все-таки новая реальность России?

A. Невзоров: Я боюсь, что она будет страшная, поскольку преимущество и беда настоящей оппозиции в том, что это люди дела, дела, которому они преданы. И как Лебедь никогда не сможет покинуть свой пост в 14‑й армии и заняться политикой, так и Иоанн никогда не сможет подняться с колен, на которых он выстаивает в молитве много часов в сутки, как Млынник никогда не бросит своего отряда, как я никогда не оставлю (хотя много говорю о конезаводе — это ведь только мечта) своей камеры и редакции.

Меня тут выставили страшным противником частной собственности на землю. Я не противник, но за любую попытку землю продать или перепродать должен следовать расстрел. Нельзя превращать землю в товар. Единственное, кому мы здесь обрубаем руки, — перекупщикам, спекулянтам и торговцам землей и тем самым открываем дорогу крестьянину. Но нынешние правители хотят ею торговать. Что касается будущего, то оно на 100 процентов авторитарно.

B. Бондаренко: В идеале это монархия?

А. Невзоров: Да, идельно — это монархия. Если будет монарх. Я монарха не вижу, но даже и президентское правление может быть авторитарным. Инфляция и экономическая беда — это вещи, которые остановить можно, но только силовым порядком, только приказным, только внушением в умы и сердца того необходимого для государственного строительства страха, который должен быть в гражданах перед мыслью о необходимости служения всем остальным гражданам. Другим оно не бывает. Никогда русский человек не был свободен в том смысле, когда можно показывать член по телевизору и публиковать в газетах порнообъявления, когда можно откромсывать куски от собственной земли и когда можно плевать в лицо собственному народу и его обирать. Никогда народ не был свободен в этом смысле. И ни один правитель, ни один царь, иеромонах, купец, воин или крестьянин. Это бредовые, чисто, я бы сказал, ленинские фокусы с разговорами о свободе.

Поэтому государство может быть только авторитарным, только с сохранением того страха, который должен быть. Затем можно довольно легко навести порядок. Как вы знаете, сейчас в стране зарегистрировано несколько миллионов предприятий, банков, СП, МП, которые на государственном сырье, используя государственные (в прошлом или настоящем) станки, оборудование, технологии, помещения, кабинеты — да что угодно — работают на себя. А ведь раньше они были заняты общественно полезным трудом. Сейчас мы, по сути, платим за батон столько же, сколько и платили, — 22 копейки, но приплачиваем еще кругленькую сумму на существование всей этой нечисти. Оплачиваем их длинноногих баб, их шампанское, их кабаки и т. д, и т. д.

Батон ведь не делается из брильянтовой пыльцы и не перемалывается золотыми жерновами. Как он был из муки, так и остался — батон есть батон, литр молока есть литр молока, кусок жилплощади, который стоит безумные деньги, тоже кусок жилплощади. Мы почему-то взяли на себя добровольную обязанность содержать всю эту нечисть. В будущем Россия содержать их не будет.

В. Бондаренко: Скорее всего под государственным контролем будет делаться все, чтоб развивать производительные силы страны?

А. Невзоров: Государство — это колоссальная огромная семья. Все может происходить, все может производиться, но в том случае, когда (я пользуюсь скомпрометированным коммунистическим термином) доказана общественная полезность существования того или иного предприятия, того или иного бизнесмена. Бизнесом (мы ведь не маленькие дети, все прекрасно понимаем) никто не занимается для того, чтобы жизнь другому сделать легче. Сейчас экологией шумно занимаются — вот опять очередная выдумка демократов. На самом же деле экология никого не интересует. Она интересна тем, кто на ней хочет нажиться. Можно позволить заниматься бизнесом, если он не вреден. А вред, причиняемый нынешнем бизнесом, для России слишком велик. Одни торгуют воздухом, другие наживаются на хлебе, а еще нагляднее вспомнить о деятельности «Арт-ателье» по продаже детских трупиков!

Если бы президентом был Лебедь, я первый присягнул бы ему на верность. Я бы очень дорого дал за возможность любить правительство своей страны, за возможность, которая есть практически у всех людей, но в других странах, значительно худших, чем наша. Эта возможность есть даже в ублюдочной, отсталой, омерзительной стране США, которая вообще находится на пещерном уровне развития. Степень лакировки капотов их «фордов» и степень благоустройства их сортиров не говорит об их уровне развития. Это народ темный, дремучий и абсолютно не развитый, но даже они имеют возможность испытывать это счастье — счастье быть верными.

Нас обрекли на колоссальный нравственный конфликт, нестерпимый для русского человека, — ненавидеть власть, которая находится над нами в России. Это одно из самых оскорбительных, унизительных психологических глобальных последствий реформ и вообще ельциновского пришествия к власти. Русские любили даже самых тяжелых, самых кошмарных своих царей.

Вот А. С. Пушкин — имперский поэт, величайший человек: «Нет я не льстец, когда царю хвалу свободную слагаю». Человек он был гордый, смелый, верноподданнические стихи просто так бы на свет не произвел, если бы это не было его искренним чувством. И я хочу применения этого искреннего чувства, но мне нужно правительство, которое можно любить. Людей, способных по нравственным своим качествам возглавить эту страну, вижу и убежден, что в ФНС, даже в правительстве России сейчас можно найти людей, которые достойны уважения и любви. Не буду называть фамилий, потому что боюсь, что это может заклеймить людей в глазах их приятелей-ебелдосов, и они их истребят.

В. Бондаренко: По вашей, модели авторитарного государства какой должна стать Россия, какова роль писателей, телевидения?

A. Невзоров: В настоящей культуре России нет места ни порнухе, ни эротике в любых ее формах и проявлениях. Это девальвация очень высокого таинства, очень серьезных моментов жизни, потому что это постоянное напоминание человеку о его животной сути, что напрямую противоречит учениям отцов церкви, которые не случайно уводили нас от этого. Совершен колоссальный духовный труд наших предков всех поколений, всех старцев, всех иеромонахов, святых отцов, постников, молитвенников, заточников, создавших это духовное произведение под названием «Человеческая жизнь». Они показали, какой она должна быть. Да кому нужны эти брошюрки про секс? Помилуй Бог. Если б нужны были, их написали бы старцы. Они ведь ничего для себя лично не хотели. Я бы голову дал на отсечение, чтобы снимать не всякую мерзость, а то, что у меня вызывает восхищение. Я же лишен такой возможности, лишен какой-то компанией идиотов. Почему? Если после этого ядерного удара нам удастся все-таки выползти из-под развалин, из нашей культуры вся эта мерзость вышелушится…

B. Бондаренко: Исполняется 5 лет работы «600 секунд». Ваше представление о том, как будет развиваться программа. На наших совместных вечерах часто говорили: «Превратим \"600 секунд\" в «20 часов»…

A. Невзоров: Упаси Господи, нет, я не хочу. Я хочу заниматься тем, что умею, что люблю. Программа будет модернизирована, улучшена, усилена более мощным набором информации, но останется совершенно такая же по тональности. И политическую, и нравственную, и гражданскую тональность будем сохранять такую же — она единственно возможная. Мы ведь никакого особенного изобретения не сделали, мы не сидели и не думали, как сделать что-нибудь патриотическое. Это просто то, что чувствует сердце: что воровать плохо, что перекрашиваться нельзя, что презирать и ненавидеть собственную Родину — постыдно и позорно. Ведь вещи довольно простые нами исповедуются. А что касается меня, то, слава Богу, за последнее время мы стали делать большие авторские репортажи и думаем и дальше идти по этому пути. По крайне мере я — мне это интересней, чем делать программу.

B. Бондаренко: Сегодня вы помните, что вы думали 5 лет назад?

A. Невзоров: Я вообще ничего не думал. Мне кажется, что я занимался какой-то другой передачей.

B. Бондаренко: Но все-таки эволюция отношения к «600 секундам» у вас происходила?

А. Невзоров: Как иноческое служение я их осознал не так давно. Осознал, наверное, в ту вильнюсскую ночь: это та мука, которую мне суждено претерпеть, это тот долг, который мне суждено выполнить, это то иноческое служение. Я ведь всю жизнь мечтал уйти в монастырь и быть иеромонахом, то есть монахом, который имеет сан священика, совершает литургии.

Я задумывался о том, что этому всегда предшествует послушничество — делать то, что я делаю, и принять на себя то, что принял, в том числе и эту великую хулу, и выдержать это.

В. Бондаренко: Если потребуется возглавить правительственное телевидение, принесете ли вы этому в жертву мечту о конезаводе?

А. Невзоров: Конечно, если есть что-то достойное любви, почему бы не любить; если есть достойное верности, почему не быть этому верным? Если предположить невероятный вариант: президентом становится митрополит Иоанн… Что же, я — из вредности, из желания пофрондерствовать немедленно уйду в оппозицию? Нет, нет я не пойду против совести. Как не пошел тогда в Вильнюсе. Вот и все.

ОКТЯБРЬ 1993-ГО

— Александр Глебович, по Питеру, да и по всей России распространяются самые невероятные слухи о вашем участии в октябрьских событиях в Москве, об аресте. Что же было на самом деле?

— Я ехал из Питера в Москву, и задержали меня под Зеленоградом по распоряжению какого-то коменданта района.

— Если бы 3 октября вы попали в Белый дом, то были бы там с оружием?

— Конечно. Меня ведь сцапали 4‑го утром еще только на подъезде к Москве. В Белом доме у меня в руках было бы оружие.

— Для чего?

— Не — для чего, а — почему. По одной простой причине. Для меня, как для тех, кто был там — для всего этого странного братства, для рижского ОМОНа, дла баркашовцев — это не была защита Руцкого или Хасбулатова, или Верховного Совета. Это было наше Поле Чести. Нам бросили вызов. Бросили грубо, бросили вызов силой. Мужчинам. И вне зависимости от убеждений, вне зависимости от какой-либо политики, я был бы не я, если бы не поехал туда. Я ехал, точно зная, что еду участвовать в проигранном восстании и ничего, кроме тюремной камеры или пули, меня не ждет. И тем не менее мы твердо знали — это наше Поле Чести, мы обязаны быть там. Потому что иначе все наши слова и все наши убеждения ничего не стоят и никому не нужны.

— И все же как вас задержали?

— Хватали меня чуть ли не 30 автоматчиков, в касках, в масках, с автоматами на изготовку. Меня засадили в камеру, сняли ремень, выдернули шнурки из ботинок, обыскали… Но из-за того, что меня забрали в тюрьму, я не попал в Белый дом…

Я обязан был снимать! Хотя я располагаю пленками, записями, которые были сделаны в субботу, в воскресенье, в понедельник и которые абсолютно зримо доказывают, что огонь был открыт по народу. Стреляли в народ. Об этом, кстати, говорили и перепуганные средства массовой информации, у них был момент истины, когда они не знали — чья возьмет и поэтому остерегались лгать в своей обычной манере.

— Кто зачинщик — это понятно. Накануне событий, в пятницу кажется, вы показали документ, где приводились слова Полторанина, что пресса, мол, должна спокойно принять события, которые произойдут 4-октября. То есть все было запланировано, все к этому готовились.

— Да, все эти разговоры о том, что обстрел людей из танков на виду всей Москвы и всего мира являлся ответной мерой, вынужденной — все это басни. Единственное, чего я не могу себе простить, так это того, что я ошибся в Руцком. Этот человек не имел права остаться в живых. О том, как должен был вести себя Руцкой, мы все можем сказать много слов, а как не должен был — он именно это и избрал, обманув и предав лучших мальчиков этой страны, которые спасали и дрались за людей во всех горячих точках этой страны, не прося ни копейки. И этими лучшими мальчиками России мы расплатились за предательство Руцкого, за провокацию правительства, за глупость оппозиции. Вот это чудовищно! В остальном, я думаю, и так все понятно.

Мы-то знаем: в Москве 3-4 октября произошло то, что на русском языке называется священным и высоким словом — восстание. У восстания основной инструмент всегда страшный — это тупой нож огромной толпы. Так было и при Спартаке, и при Уоте Тайлере, и при всех бунтарях, мятежниках, при всех восстающих в истории человечества. И восстание это всегда страшно, всегда грубо. Оно не делается кордебалетом балерин, которые скользят в белоснежных пачках по чисто вымытым мостовым. И все восстания выглядели жутко и производили шоковое впечатление на современников.

Потом либо подключались армейские части, либо не подключались, и в зависимости от этого восстание заканчивалось либо победой, либо поражением.

Что такое восстание? Восстание, это когда 100, 200 или 300 тысяч человек сумели подавить в себе неподавляемое — инстинкт самосохранения, сумели преодолеть притяжение жизни, быта, семьи, карьеры, всех тех милых мелочей, из которых состоит жизнь. И это самый страшный для режима знак, потому что даже если эти люди, которые у нас безмерно трусливы (это только легенда о храбром народе, наш народ — трусливый народ, что доказали события августа 1991‑го, сентября-октября 1993‑го, но — то ли он стал трусом, то ли его сделали трусом всякие старовойтовы и бурбулисы). Но если 200, 300, 400 тысяч человек — а в московском восстании участвовало не меньше людей — сумели преодолеть себя, значит, сила ненависти к угнетающему их правительству, скажем так, перестала быть уделом оппозиции, уделом интеллектуалов, видящих трагедию страны, впиталась в плоть и кровь народа. Это, по сути, заранее вынесенный приговор режиму.

Но кто может ответить: во имя чего были убиты люди? Во имя продолжения реформ!? Ответ чудовищный и вместе с тем очень точный: во имя того, чтобы над страной и над людьми можно было издеваться дальше. Во имя того, чтобы бедные стали еще беднее, богатые еще богаче, чтобы беспросветица была полной. И во имя этого власть убивала людей. Так на что же ей надеяться-то осталось?!



…Мы вели с ними войну идеологическую и абсолютно цивилизованными методами, благородными и честными. Да, мы отстаивали иную точку зрения, которая является одновременно точкой зрения 40, 50, 60, а сейчас, возможно, и большего количества миллионов, точку зрения неприятия правительства и всего, что оно делает. Мы с ними вели себя по-честному. Они применили силу. Возможно, пока они оказались сильнее.

Гражданская война — штука очень жестокая, и большинство из тех, кто о ней разглагольствует, никогда не видел ее своими глазами. А реальность такова, что девяносто процентов «крутых» вояк, упакованных в камуфляж и обвешанных оружием, бегут подальше из окопов, когда чуть прижмет.

Мне же стыдно за то, что я не оказался в штабелях трупов, складываемых на первом этаже Дома Советов. Не смог — по не зависящим от меня причинам… 80% мальчишек, сражавшихся на стороне «бунтовщиков», я знал лично, по войнам, которые шли в Абхазии, в Приднестровье. Там были бесконечно романтические, пожалуй, самые чистые в стране люди.

«НЕ СОГЛАСЕН. НЕВЗОРОВ»

«Вчера в адрес председателя ГТРК «Петербург — 5‑й канал» из Министерства печати и информации Российской Федерации поступило предписание N ОЮ‑3195/90, полный текст которого приводится ниже.

«В связи с введением Указом Президента Российской Федерации N 1578 от 4 октября с. г. чрезвычайного положения в городе Москве Министерству печати и информации РФ поручено обеспечить с 4.10.93 г. выполнение пункта «б» статьи 23 Закона «О чрезвычайном положении». Поскольку транслируемая на Москву программа «600 секунд» ТВ «Петербург — 5‑й канал» разжигает национальную, классовую, социальную, религиозную нетерпимость и рознь, рекомендуем прекратить ее вещание на Москву до отмены чрезвычайного положения. Если Вы не в состоянии выполнить эту задачу технически, обязуем Вас приостановить выпуск в эфир телепрограммы «600 секунд» до особого нашего распоряжения».

Документ подписан заместителем министра О. Юсицковым и начальником Государственной инспекции по защите свободы печати и массовой информации Ю. Лучинским.

Вчера же Б. Куркова подписала приказ N 320-п:

«Во исполнение распоряжения Министерства печати «и информации РФ от 5.10.93 г. за N ОЮ‑3195/90 приостановить выпуск в эфир телепрограммы «600 секунд» до особого распоряжения Министерства печати и информации РФ».

На подлиннике этого документа имеется приписка: «НЕ СОГЛАСЕН. НЕВЗОРОВ».

«Санкт-Петербургские ведомости»,

6 октября 1993 года.



«Я считаю, что закрытие телепередачи «600 секунд» — это полная блокада мнения оппозиционных сил.»

(Рэйчел Дендер, сотрудница крупнейшей в мире американской правозащитной организации «Хельсинки уотч»)



На 12 декабря 1993 года были назначены выборы в Государственную Думу…



Из ответов на вопросы анкеты для газеты «Невское время»:



…НЕВЗОРОВ Александр Глебович, 1958 г. р., тележурналист, главный редактор НТК «600».

Баллотируюсь в Государственную Думу, чтобы мешать бандитским реформам.

Предполагаю заниматься в Думе конкретными вопросами.

Мои профессиональные знания помогут мне в работе парламентария лучшим образом. Обязательно считаю, что профессионалы должны быть в парламенте.

Симпатизирую людям, а не блокам или движениям.

Указ Президента РФ от 21.09.1993 № 1400 оцениваю как преступный.

На референдуме по Конституции 12.12.1993 буду голосовать против, хотя для Гонолулу это отличная Конституция.



Мое благосостояние за последние два года изменилось мало.

Платную рекламу в средствах массовой информации использовать собираюсь, но денег нет.



Вручение депутатского мандата 210. Спб.



«БЕССОННАЯ НОЧЬ В МАРИИНСКОМ

…Пожалуй, наиболее драматично складывалась ситуация в Центральном округе. Основываясь на данных социологического опроса и первых сообщений с участков, в штабе «Выбора России» уже поздним вечером 12‑го уверенно говорили о победе Юрия Вдовина, однако ночью в Мариинском мы узнали: если в Куйбышевском районе Вдовин действительно переиграл Александра Невзорова, то в Октябрьском итоги оказались противоположными… За ходом голосования внимательно следили наблюдатели, в том числе около 70 иностранных. Сообщений о серьезных нарушениях не поступало…»

«Невское время», 14 декабря 1993 года



«В ближайшее время на заседании окружной комиссии 210‑го (Центрального) округа по выборам в Государственную Думу будет вручено временное удостоверение депутата победившему на выборах Александру Невзорову…»

«Смена», 24 декабря 1993 года.

ДОКАТИТСЯ ЛИ ПЯТОЕ КОЛЕСО ДО КОЛЫМЫ?

«ПРИКАЗ N 386

Учитывая недопустимые выпады со стороны штатных сотрудников ГТРК «Петербург — 5 канал» в адрес руководства ГТРК, ссылки на различные законодательные акты РФ и указы Президента РФ, дискредитирующие руководство телерадиокомпании,

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. С 9 декабря 1994 г. изъять из библиотеки ГТРК следующую литературу: Конституцию РФ, указы РФ, КЗоТ, УК РФ.

Указанные книги запретить к выдаче и обращению на ГТРК.

2. На постах охраны ГТРК принять строгие меры к недопущению проноса данной литературы на территорию ГТРК…»

Б. Куркова



«ЧИСТКА НА ЧАПЫГИНА, 6

В шоковое состояние поверг многих сотрудников ГТРК «Петербург — 5‑й канал» приказ о сокращении штатов. Этот документ, подписанный первым замом Бэллы Курковой Виктором Правдюком еще 22 сентября, почему-то был вывешен на доску официальных объявлений только вчера, 3 сентября. К приказу имеется и приложение — список фамилий сокращаемых.

Как утверждают некоторые работники ГТРК, сокращение происходило по принципу «ликвидации неугодных персоналий, а не должностей, как это указано в приказе»… В длинном списке на «вылет» оказались люди, определявшие последние годы лицо «5‑го канала». Например: Станислав Мелейко (ведущий программы «Человек и закон»), Ольга Березкина (ведущая программы «13‑й вопрос»), Мария Николаева (ведущая программы «Скорая помощь»), Михаил Быков, Людмила Жулай и Людмила Нилова (дикторы), Сергей Дегтярев (ведущий программы «Реформа и власть»), Александр Невзоров (ведущий программы «600 секунд») и другие.

Многие связывают появление этого приказа с приближающимся акционированием ГТРК. При этом кое-кто из телечиновников, успокаивая сокращаемых, сказал: «Вы должны быть благодарны, что вас увольняют именно сейчас, так как те, кого мы уволим на следующих этапах, могут даже и компенсации не получить». По студии ходят слухи, что к новому году на Чапыгина из 2,5 тысячи человек останутся работать только 500.

Негативно относящиеся к действиям телечиновников работники ГТРК уже образовали инициативную группу по разработке альтернативного варианта акционирования и планируют очень скоро провести конференцию трудового коллектива.»

«Смена», 4 октября 1994 года



«УВОЛЬНЕНИЕ АЛЕКСАНДРА НЕВЗОРОВА БЫЛО НЕЗАКОННЫМ.

Еще 18 марта текущего года Мандатная комиссия Государственной Думы по поручению зампредседателя Госдумы М. А. Митюкова известила руководство ГТРК «Петербург — 5 канал», что избрание руководителя «НТК 600 секунд» А. Г. Невзорова депутатом не может служить препятствием для продолжения им работы на телевидении. Прошло уже более полугода, но никто на Петербургском телевидении и не собирается восстановить автора и ведущего популярной телепередачи на работе.

26 октября Мандатная комиссия Госдумы вновь была вынуждена вернуться к этому вопросу и обратилась с письмом, подписанным Председателем Комиссии В. И. Севастьяновым, к и. о. Председателя ГТРК «Петербург — 5 канал» В. С. Правдюку, в котором еще раз разъясняет, что закон не запрещает депутатам заниматься научной, творческой деятельностью, а также в определенных случаях находиться на государственной службе. Администрация ГТРК «Петербург — 5 канал» также не в праве заниматься толкованием Конституции РФ и по собственной инициативе создавать новые, не предусмотренные законом основания для увольнения сотрудников, избранных депутатами Государственной Думы.

Решение администрации государственной телекомпании об увольнении депутата Невзорова А. Г. по указанному основанию, — говорится в письме, — является грубым нарушением Конституции РФ, законодательства о труде, полностью игнорирует решение Мандатной комиссии, являющееся официальным разъяснением положений Конституции РФ и действующего законодательства по данному конкретному случаю, в связи с чем приказ N 890-к от 04 октября 1994 года об увольнении Невзорова А. Г. является незаконным и должен быть отменен, а депутат Невзоров А. Г. восстановлен на работе.

Стоит ли говорить, что всевозможные журналистские союзы и фонды защиты гласности, придерживающиеся, по-видимому, двойного стандарта в отношении к «своим» и «чужим» журналистам, предпочли в данном конкретном случае промолчать? Молчит и целый сонм «правозащитников», любящих порассуждать об угрозе, нависшей над гласностью.

…Так когда же мы вновь увидим в эфире Александра Невзорова, несущего телезрителям слово правды, г-н Правдюк?»

«Дума» N13(62) 1994 г.



/Из выступления в зале суда 21 ноября 1994 года/

— Понятно, что разность идеологий, разность ценностей, разность характеров, разность отношения к власти породила конфликт, исход которого решается сегодня здесь. Были заявления о том, что я физически не мог бы совмещать должность депутата Государственной Думы с работой репортера. Уверяю вас, что только глубокое незнание редакционного процесса породило эту версию. Дело в том, что это по сути дела съемочная площадка — превосходное и прекрасное место для сбора материала. Я, в отличие от массы других репортеров, имею возможность снимать работу Государственной Думы изнутри, имею доступ туда, куда не имеет доступа никто другой. Многое уже отснято, многое уже сделано в расчете на то, что когда-нибудь все же восторжествует справедливость и я выйду в эфир.

У меня за все время работы на телевидении не было: ни одного прогула, мы продолжали работать, у нас не было ни одного простоя в прямом смысле этого слова.. Просто мне не надо зарплаты, мне не надо никаких «подстежек» в лице какой-то цензуры, чтобы заставить меня работать.



«НЕВЗОРОВА ВОССТАНОВИЛИ НА РАБОТЕ НА ПЕТЕРБУРГСКОМ ТЕЛЕВИДЕНИИ.

Вчера Куйбышевский народный суд Петербурга удовлетворил иск Александра Невзорова к руководству ГТРК «Петербург — 5‑й канал». Невзоров добивался своего восстановления на работе в телекомпании, откуда он был уволен приказом исполняющего обязанности председателя ГТРК Виктора Правдюка от 4 октября. Основанием для увольнения явился депутатский статус Невзорова, предполагающий работу в Думе на Профессиональной основе. В то же время думцам не запрещено заниматься творческой деятельностью, на что указывал истец.

По мнению прокурора Воробьевой, выступившей вчера в суде, вопрос о том, творческой или нетворческой была работа Невзорова на телевидении, не имеет принципиального значения. Руководство ГТРК, принимая решение об увольнении, в первую очередь должно было истребовать согласие самого депутата. Если бы таковое не было получено, то следовало обратиться в мандатную комиссию Думы. Последняя могла предложить Невзорову уволиться с телевидения, если бы сочла работу там не творческой, а в случае отказа — вынести на обсуждение Думы вопрос о прекращении полномочий депутата. (Кстати, мандатная комиссия еще несколько месяцев назад заявила, что не считает депутатские полномочия Невзорова помехой работе в ГТРК.) Иной путь увольнения незаконен, и иск подлежит удовлетворению по формальным основаниям.

Суд постановил немедленно восстановить на работе Невзорова, но отклонил иск в части выплаты зарплаты за период незаконного увольнения. Впрочем, для Александра Глебовича это не является главным, посколько от получения зарплаты на ГТРК он отказался еще 16 декабря прошлого года.



«Это не Берлин, это еще только Сталинград», — прокомментировал Невзоров решение суда. По его словам, он не претендует на должность руководителя питерского телевидения (о чем так беспокоятся его оппоненты) или, по крайней мере, пока не думает об этом.

Невзоров пообещал в ближайшее время порадовать общественность еще одним «телевизионным» процессом: он будет добиваться упразднения худсовета, введеного на телевидении Бэллой Курковой вразрез с законом о СМИ. Прокуратура города уже внесла по поводу этих действий руководства ГТРК соответствующий протест.

Восстановление Невзорова на работе не означает, что его телепрограммы в ближайшее время выйдут в эфир»

«СМЕНА» 23 ноября 1993 года.



«Я считаю большим достижением 5‑го канала то, что с политической точки зрения мы не шарахаемся ни вправо, ни влево. Это в хорошем смысле слова консервативный канал. И я горжусь тем, что уже 15 месяцев на страну не льется пропаганда насилия из передачи Александра Невзорова. И Петербург сейчас — один из самых спокойных городов в стране… Идет наступление на средства массовой информации, в первую очередь на ТВ. Если нас снимут, кто-то получит управляемый канал с большой сетью распространения. Можно будет выдавать в эфир все, что заблагорассудится, тем, кто останется в тени. Поэтому мы можем предположить, что нас вообще могут убрать. Мы же не собираемся сдаваться. Мы больше всего ценим нашу независимость и доброе имя. А само кресло для нас с моим заместителем Виктором Правдюком не имеет большого значения.

Бэлла Куркова. «Известия», 9 декабря 1994 года.



«16 регионов России отказываются платить за скучные трансляции из города на Неве…»

«Петербург-экспресс», N 10, 1995 г.



«По договору с компанией «Видео Интернэшнл» в период с 1 марта 1994 года было использовано рекламное время в объеме 354 минут на сумму 500 миллионов рублей. Деньги на расчетный счет ГТРК, по данным бухгалтерского учета, не поступали. По данным акта, на основании расценок, определяемых приказами по ГТРК, компания «5‑й канал» за первое полугодие 1994 года могла получить доход от рекламной деятельности 9 116 048 800 рублей, в то время как фактически получено 4 132 164 200 рублей… На ремонты квартир близкого окружения Курковой из фонда социального развития ГТРК было перечислено в 1993–1994 годах 6 млн. 900 тыс. рублей…»

«Смена», 17 ноября 1994 года.



Федеральное собрание — Парламент Российской Федерации

ДЕПУТАТ

Государственной Думы 1993–1995

Руководству ГТРК «Петербург — 5 канал»

Курковой и Правдюку.

Открытое письмо.

Будучи не слишком удивлен хамством и клеветой в свой адрес и даже не слишком беспокоясь по этому поводу, тем не менее, я полагаю неправильным оставлять своих избирателй наедине лишь с вашей точкой зрения на события последних дней. Сейчас вы хозяйничаете в эфире Пятого канала, обвиняя меня чуть ли не в организации покушения на бедную Бэллу Куркову.

По сводкам уголовной хроники — в день, по меньшей мере, пятьдесят страрушек бьют по головам и отбирают у них сумочки. Одной их этих старушек в полностью криминализованном городе оказалась и Бэлла Куркова.

Да, я мечтаю о том дне, когда прекрасное некогда и родное мне телевидение Санкт-Петербурга освободится от разрушителей эфира, превративших в смрад и обломки лучшее телевидение страны. Но я слишком хорошо знаю, как именно это должно произойти и как это произойдет. С моей точки зрения, никак уж не дубина бандита, а самые банальные милицейские наручники положат конец творящемуся на ТВ — и, поверьте, скоро. Вы, вероятно, в курсе, что я официально курирую от Комитета Безопасности Государственной Думы прокурорскую проверку вашей деятельности. То, что я знаю на сегодняшний день, поверьте, позволяет мне не сомневаться в исходе… Да, у нас вялая и нерешительная прокуратура, да, у вас обломки былых связей в Кремле — но двенадцать-то миллионов супруг Бэллы Курковой получил… В известной ситуации и договорчик-то Вы подписали… И никуда от этого не денешься. Все это факты. Не говоря уже обо всем прочем.

Депутаты Государственной Думы поставили вопрос о возбуждении в отношении вас уголовного дела — за взяточничество, и, заметьте, ваших связей хватило лишь на то, чтобы «подзямять» это дело — отказа в возбуждении дела от прокуратуры не последовало до сих пор… Прокуратура не ответила, что вы свободны от обвинений. Ответит — тогда те сто депутатов Государственной Думы, что направили Президенту Ельцину ходатайство о снятии Вас с должности, затребуют у прокуратуры основания отказа. А оснований — нет, ибо есть факты, миллионы, ваши подписи… И все будет по справедливости.

Нюансы всего этого мне очень хорошо известны — и нет у меня сомнений — чем все это кончится…

Так зачем же мне, Бэлла Алексеевна, организовывать битье вас по голове? Мое дело — подождать приезда оперов с наручниками в ваш кабинет.

Вы связываете удар по голове с моим увольнением. Смешно. По закону за мной на все время моих депутатских полномочий сохраняется моя должность, и приказы ваши по части увольнения — просто забавны.

Да, я избирателям своим дал честное слово — освободить от вашего дикого ига телевидение Санкт-Петербурга. А слово я свое, как вам хорошо известно — держу крепко. И я подтверждаю свое слово своим избирателям, и добьюсь своего. И вновь будет свободное и сильное телевидение. Мне некогда и незачем бить вас по голове, я оставляю это дело Господу Богу.

Я дождусь, недолго осталось, особенно страшного для вас, законного, разрешения ситуации. То бишь, оперативника с наручниками в вашем кабинете.

И обязательно буду снимать эту драматическую сцену. Для эфира Санкт-Петербургского телевидения.

А. Г. Невзоров

06.10.94



«Вчера вечером, выступая по телевидению, руководители ГТРК, «Петербург‑5‑й канал» Бэлла Куркова и Виктор Правдюк объявили о своей отставке.»

«Невское время», 6 июня 1995 года.

«ЕСТЬ БОЙЦЫ, НО НЕТ ЕЩЕ АРМИИ…»

Диалог Александра Проханова и Александра Невзорова. Февраль, 1994 года



А. Проханов: В последнее время ты, Глебыч, совсем исчез с экрана. Это заметили все. Причем исчез настолько, что возникает ощущение какой-то «черной дыры». Она постепенно начинает зарастать паутиной, начинает рубцеваться. Но все-таки дыра, как бы от пулевого проникающего ранения, существует в эфире. Публике очень важно знать, что с «Секундами», с тобой. Расскажи обо всех этих детективах, что про-исходят сейчас с твоей программой, ибо вокруг этого версии, слухи…

Одним словом, публика потеряла тебя с того самого дня, когда ты, прорывающийся к Дому Советов, был взят здесь, в Москве, где-то на Садовом кольце, а потом отпущен властями. Потом ты еще раз мелькнул на экране во время своей предвыборной борьбы и, наконец, возник в странной, загадочной, какой-то мистической роли думского человека.

А что с программой? Расскажи…

А. Невзоров: Рассказываю. Мы были закрыты — официально, неофициально и вообще по-всякому — на следующий же день после расстрела «Белого дома». Там слилось все: и шумейкины указы, и какой-то маразм уже 4 наших, местных руководителей. И как бы на этом наша эфирная жизнь должна была прекратиться насовсем. Мне долго морочили голову, предлагая организовать какую-то авторскую программу. Программу, которая как бы не будет касаться политики или будет делать вид, что ее не касается. Велели переименовать. Октябрь был месяцем прощания, похорон надежд, похорон друзей — вообще месяцем отчаяния. И не то чтобы я на это пошел. Такова была ситуация.

В общем, я предложил «нейтральное» название для новой редакции — «Группа Север». Они-то не знали, что так назывался блок из нескольких подразделений, защищавших «Белый дом». Но по серости своей они согласились. Теперь я как бы фактически считаюсь начальником творческого объединения «Север», но это примерно как у Проханова нынешняя газета «Завтра» вместо нормальной «День». И понятно, что это вынужденный псевдоним, что он со временем исчезнет.

Что самое поразительное: у меня уцелела редакция. Она не была разгромлена, а сама не развалилась. Из нее не ушло, не исчезло ни одного человека, за исключением, пожалуй, Сергея Гуляева.

Проблемы с Сергеем есть, но они давно уже не самые волнующие. Он несколько раз очень некрасиво себя повел, причем в ситуации предельно сложной. И поскольку у нас в редакции суд чести и суд, скажем так, мой — а это почти одно и то же — определяют все, мы решили, что Сергею делать здесь больше нечего. Причем мы — это в данном случае не только я. Никогда не буду этого грязного белья выносить на публику, перетряхивать, но могу сказать, что у меня были для таких решительных действий серьезные основания. Повторяю, в тяжелую минуту и в тяжелой ситуации человек повел себя плохо. Мягко говоря.

У меня уцелел и весь комсостав редакции, и, самое удивительное, все мальчишки — операторы, осветители, администраторы, водители — остались, ни один не ушел. Они прекрасно понимают, что нынешнее положение — очень временное.

Что касается Курковой… Я не знаю, будет ли к выходу газеты актуален разговор на эту тему, потому что как глава Санкт-Петербургского телевидения она должна пасть, причем в самое преближайшее время. Дело в том, что у нее такой нормальный вроде бы ельцинский фанатизм, но только образца августа 91‑го. Сейчас такое уже не носят. Поэтому когда Куркова появляется в балах в рюшечках этого августовского фанатизма, она, конечно, выглядит смешно и отвратительно даже для тех, кто ее на эти балы приглашает. Думаю, Бэлла Алексеевна — уже не вопрос, по крайней мере надеюсь. Знаю: правительство тоже с этим согласно. Она уже их дискредитирует. Когда с ней будет решено, механически решится вопрос и с моим эфиром. Она была мощной плотиной, не пускавшей передачу. Все, что произошло, — на ее совести, и только на ее. И наше пятимесячное отсутствие, наш простой — тоже.

Я, конечно, хочу восстанавливать «Секунды» и только ради этого пошел в Думу. Вряд ли уже буду в них комментатором. Но не потому, что это, мол, «не царское дело». Начал я свою думскую деятельность с нескрываемым отвращением. Сейчас во мне это отвращение еще более усугубилось, но, тем не менее, мне здесь надо быть. Какие-то детонационные моменты в ней зависят, наверное, от 3-4 человек. Поэтому бросить сейчас ее — такое же предательство, как бросить «Секунды». Буду это совмещать. Эфир мы восстановим, и все, что сделали за это время — а это почти четыре фильма — в эфир выйдет.

А Проханов: Для меня «Секунды» и «День» — это…

А. Невзоров: … абсолютно братья-близнецы…

А. Проханов: Не только. Это эмблема трехлетнего периода, прошедшего от беды августовской 91‑го до октябрьской 93‑го. И вот эти программы, и газета — как два дротика или гарпуна, летевшие сквозь время со свистом, иногда пересекаясь, но всегда в одну сторону. Их рождение, их взлет и свистящий полет, их сожжение и исчезновение в октябре знаменовали собой завершение всего этого периода.

Оглядываясь, вижу, что это был удивительный, уникальный, очень важный период, в котором, как ты помнишь, чего только не было! И ужас, тоска от крушения СССР, и абсолютное одиночество, ощущение, что в этой рытвинке остались два-три полуоглушенных пехотинца, стреляющих из мосинской винтовки по целой армаде танков. И потом это воскрешение… Сначала медленное, потом грандиозное — с шествиями по Москве, с огромным вече, над которым ты витал со своей камерой в этих сумерках — скользких, мартовских… Там были поездки в Югославию, Карабах, Приднестровье. Победа Приднестровья — там же! Там было столько отчаянного и восхитительного одновременно! И, конечно, это была история общественного самопознания.

Сгорели наши с тобой две редакции и погибли наши с тобой товарищи, были погребения, но началась новая эпоха. Какие у тебя от нее ощущения? Какие звериные ощущения от эпохи, в которой ты сам вертелся, как зверь, как волчище?

А. Невзоров: Это все равно как спросить об ощущении от всей прожитой жизни, потому что для меня основное время жизни как раз приходится на эти три года. И все, что было до этого, — только подготовка и ним. Честно скажу: первый настоящий поступок в своей жизни я совершил в январе 91‑го. И многие согласятся с этим, потому что трудно даже представить себе, чтобы человек мог бросить на растерзание демсволочи, бросить под ноги неизвестно кому такую журналистскую славу, какой не было вообще ни у одного человека в этой стране… Я имею в виду репортаж из Вильнюса, сделанный мной совершенно сознательно.

Все остальное было для меня уже только продолжением Вильнюса. Там мне стало все в жизни окончательно понятным. И для меня эта новая эпоха началась с той осады в школе милиции, где я был вместе с вильнюсским ОМОНом, чуть позже продолжилась штурмом МВД и осадой рижского ОМОНа.

И вот это ощущение осады — главное, его можно было бы распространить на все три года. По сути дела, моя редакция жила в состоянии войны и все время висела на волоске от смерти, от тюрьмы.

Это только сейчас становится понятным, что мы вытворяли и какими мы были безумно дерзкими! Причем, думаю, именно этой дерзостью мы обезоруживали врага, только дерзостью и ничем другим. Им в голову не могло прийти, что за нами никого и ничего нет: ни партийного золота, ни анпиловских толп.

Ведь когда мы начинали, ни за «Секундами», ни за «Днем» не было ничего. Только безграничная храбрость, только дерзость — и эти, на Старой площади и в Кремле, садились и начинали себе до крови драть на затылке: что это такое на самом деле? Какие это организации действуют в России? Какая же сила держит на своем хребте эти «Секунды», этот чертов «День» и вообще всех этих, если они осмеливаются говорить с нами так?