Лоуренс Гоуф.

Горячие дозы.

Роман

Моему отцу…
Глава 1

Гэри Силк проигрывал уже восемь очков и был вне себя от злости, потому что терял присутствие духа и ломал ритм. Все его расчеты времени пошли к черту. Он был недоволен собой и тем, как играл в сквош на этом паршивом корте, огороженном стенками со всех сторон, стараясь что-то противопоставить коротким, точным ударам платного профессионального партнера. Он понимал, что все делает неправильно. Вместо того, чтобы гоняться за этим чертовым мячом, ему надо было обрабатывать площадку, но он потерял контроль и ничего не мог с собой поделать.

Он увидел, как мяч ударился в противоположную стенку корта всего на одну восьмую дюйма от линии и отскочил под прямым углом. Гэри видел перед собой мускулистую спину своего противника и не смог сразу среагировать на этот удар, будто из него выпустили весь воздух.

Теперь Гэри проигрывал уже девять очков.

Изогнувшись, он все-таки сумел достать этот мяч. Ему уже тридцать семь, но он в прекрасной форме. А почему бы и нет? Он играет в сквош три раза в неделю. А через день надевает стодолларовые кроссовки «Найк» и пробегает не менее десяти миль по спидометру своего серебристого «Мерседеса-560 SL» с откидным верхом, который в сотне футов за ним ведет Фрэнк, держа в одной руке руль, а в другой автомат.

Кроме этого, разве он не проводит ежедневно по меньшей мере час в гимнастическом зале, работая с универсальным тренажером, о котором продавец сказал, что точно такой же есть у Клинта Иствуда.

Гэри вытер нарукавником пот со лба и подбросил свою ракетку. Партнер в углу корта замер и уставился на него голубыми глазами, в которых угадывалось некоторое беспокойство: не слишком ли далеко он зашел. Гэри широко улыбнулся, и партнер немного успокоился, плечи его опустились. Гэри всех очаровывал, когда был в хорошем настроении. Люди говорили, что при желании он мог бы очаровать и злого добермана. Так оно, пожалуй, и было.

Он пошел по площадке. Полированный пол скрипел под его спортивными туфлями. Партнер стоял, разглядывая струны своей ракетки.

Гэри был уже на середине площадки, когда заметил Фрэнка, который сидел на скамейке за стеклянной стенкой, отделяющей корт от мест для зрителей. Что здесь понадобилось Фрэнку? Он, кажется, не интересовался спортом и, уж во всяком случае, знал, что работа наемного партнера как раз и заключалась в том, чтобы выбить лишнее дерьмо из него, Гэри, и, теоретически, поднять класс его игры. Фрэнк был достаточно умен, чтобы не околачиваться здесь и не глазеть, как его хозяину приходится крутиться.

Было ясно, что у Фрэнка какие-то новости, может быть плохие. Гэри бросил мяч партнеру со словами:

— Ну пока все. Будем считать, что сыграли вничью, о\'кей?

Мартин Эмис

— Само собой, мистер Силк! — Тот улыбнулся широкой улыбкой.

Записки о Рейчел

Зубы у парня были такие белые и блестящие, будто за ними горела стоваттная лампочка. Гэри быстро прошел через небольшую квадратную дверь в задней стенке корта и, нагнувшись, вышел в раздевалку.

Семь часов: Оксфорд

Фрэнк уже спешил к нему навстречу, спускаясь по ступенькам. Он выглядел озабоченным, отчего казалось, что его глаза были расположены ближе один к другому, чем обычно.

Меня зовут Чарльз Хайвэй[1], хотя по мне этого и не скажешь. Это имя подошло бы какому-нибудь крепкому обветренному парню с большим членом. А я не из таких. Начать с того, что с девяти лет я — очкарик. Средний рост, плоский зад, отсутствие талии, торчащие ребра и кривые ноги тоже не дают повода к самодовольству. (Не стоит даже и пытаться сравнивать меня с теми спортивными ребятами, что встречаются теперь на каждом шагу. У нас нет ничего общего. Помню еще, как я подворачивал брюки и заправлял в них рубахи с чужого плеча. Теперь я стал внимательнее к одежде, хоть и полагаюсь больше на интуицию, чем на вкус). Зато мне достался на редкость пронзительный голос, с этакой ехидной гнусавостью — идеальный голос, чтобы изводить стариков. Кроме того, полагаю, в лице у меня есть нечто зловещее. Оно костлявое и вместе с тем утонченное; узкий длинный нос, большой рот с тонкими губами, глаза цвета охры с рыжеватой крапинкой… словами этого не передать!

Главное, однако, то, что мне девятнадцать лет, а завтра уже будет двадцать.

— Ну что там? — спросил Гэри.

Двадцать, конечно, это поворотный момент. Шестнадцать, восемнадцать, двадцать один — лишь точки отсчета, дающие возможность арестовать тебя за невыплату ссуды, женить, трахнуть в задницу, посадить на электрический стул и так далее, — сплошные условности. Разумеется, я как чумы боюсь вредоносных идей типа «Забудь про возраст!», которые, несомненно, приводят к тому, что пятидесятилетние люди сплошь падают замертво в своих аккуратных спортивных костюмчиках, изможденные хиппи, не рассчитав дозу, откидывают коньки, а озверевшие подонки проламывают черепа злосчастным педикам. Может, в двадцать ты еще и не вполне созрел, но юность, что ни говори, уже прошла.

Фрэнк указал глазами на партнера, который тоже спустился в раздевалку.



Гэри вытерся белым пушистым полотенцем с его инициалами, написанными яркими красными буквами, потом бросил полотенце Фрэнку.

Чтобы одновременно достигнуть драматической грани и тематической симметрии, я решаю назначить время своего рождения на полночь. По правде сказать, мать рожала меня нудно и некрасиво; она взялась за дело примерно в это время (то есть около семи вечера, пятого декабря, двадцать лет назад), чтобы закончить где-то после двенадцати. В результате появился мокрый двухкилограммовый горемыка, которого потом еще две недели выхаживали в больнице. Мой отец собирался — одному богу известно зачем — присутствовать при родах от начала до конца, но через пару часов сломался. Не знаю почему, но меня это всегда прикалывало.



— Дай ему полсотни.

Должен признать, что я много месяцев предвкушал сегодняшний вечер. Когда полчаса назад заявилась Рейчел, я уже решил было, что все испорчено. Но она вовремя ушла. Теперь нужно красиво, как подобает случаю, все обставить и заново пережить последний этап юности. Ведь что-то со мной определенно произошло, и я горю желанием узнать что именно. Итак, если я бегло просмотрю, скажем, последние три месяца и попытаюсь разложить по полочкам всю свою скороспелость и ребячество, всю одаренность и несносность, стеснительность, отвращение к себе и самовлюбленность, тогда, быть может, мне удастся выявить свою hamartia[2] и понять, что делать дальше. Или не удастся — это уж как получится. В любом случае я от души позабавлюсь.

Партнер пробормотал что-то в знак благодарности. Пятьдесят долларов в час за то, в чем он был силен и что умел хорошо делать, были просто подарком. Эти полсотни достались так легко, и вообще жизнь прекрасна.

Только что пробило семь. Еще пять часов — и юность прошла. Пять часов — и я отправлюсь в эту отвратительную Страну Великанов, в которой, как кажется детям, их ожидает взрослая жизнь.

Фрэнк достал из бумажника три хрустящих двадцатки.

Щелкаю замками на новеньком черном чемодане и вываливаю его содержимое на кровать; папки, блокноты, подшивки, пухлые конверты, пачки бумаг, перетянутые резинкой, письма, копии писем, дневники — все эти заметки на полях моей юности усеивают одеяло. Я сгребаю бумаги в несколько временных стопок. Можно разложить их в хронологическом порядке или по темам. Похоже, мне сегодня предстоит большая работа. Беру первый попавшийся дневник, прохожу через комнату и облокачиваюсь на скрипучую этажерку. Делаю глоток вина и переворачиваю страницу.

* * *

— Есть десятка? — спросил он.

Второй уикенд сентября. Оставалось вытерпеть еще пару дней дома, прежде чем отправиться к сестре в Лондон. В четверг мой отец выпил (впервые за несколько лет) и стал приставать с вопросами: почему, мол, я даже не пытался поступить в Оксфорд. А я и сам не знал. Но в любом случае надо было годик отдохнуть перед университетом. Учитель английского считал меня чертовски способным, и я не особенно стремился поступать куда-то еще. Это казалось разумным.

Партнер озабоченно стал искать сдачу в своем бумажнике и по карманам.

На следующий день мать с утра суетилась, вся в делах, но после обеда размякла и собралась вздремнуть. Когда я спросил, все ли готово, мать принялась разглагольствовать. Удалось понять только одно: она сообщила моей сестре, что я еду. Можно не сомневаться, что мать также прочла ей свою обычную получасовую лекцию о климаксе и прочих женских мерзостях.

— Тогда, — сказал я, — пойду звонить в оксфордский ректорат и в подготовительную школу.

— Ничего нет!

Мать вышла из кухни, держась за голову.

Он полез в свою ярко-красную адидасовскую спортивную сумку и начал рыться среди мятых полотенец и спортивной формы.

— Да, сынок, — донеслось до меня.

Это заняло около часа, поскольку я всегда был не в ладах с телефоном. Переговорив с главными блядьми в администрации Оксфорда, я наконец-то дозвонился в подготовительную школу, где какой-то старый пердун сказал, что, хоть это и не в его компетенции, но он вполне уверен: местечко мне найдется. Только после этого до меня дошло, что втайне я надеялся на какие-нибудь непреодолимые препятствия вроде истекших сроков. Но пока все шло гладко.

Фрэнк молчал и ждал, видя, что парень явно тянет время.

И откуда такие мысли? В Оксфорде, конечно, придется попотеть, но это меня не пугает. Придется сдавать массу экзаменов, но, опять же, я предпочитаю ясные перспективы, предсказуемые засады, на которые можно направить свои страхи. Вероятно, уже тогда, как человек, привыкший мыслить структурно, я распланировал последующие месяцы, помня о том, что мне скоро стукнет двадцать. Кое-что еще оставалось сделать, прежде чем я выйду из тинейджерского возраста: найти работу (желательно черную, ведь я — поборник равноправия); познать первую любовь (или хотя бы переспать со Взрослой Женщиной); сочинить еще парочку трогательных неказистых стихотворений, завершив тем самым цикл «Монологов юноши»; ну и, наконец, привести в порядок свое детство.

Наконец тот застегнул «молнию» своей сумки с грязной спортивной формой, посмотрел на Гэри, пожал плечами и улыбнулся.

Но есть объяснение и попроще. Мои родители живут рядом с Оксфордом, и, поступив туда, я должен буду частенько наведываться домой. К тому же мне не нравится этот город: слишком много прожигателей жизни, сучек из высшего общества и всяких толстосумов с лицами цвета горохового супа. И эти узкие улицы — они так неестественны.



— Ты так разоришь меня,— сказал Гэри Фрэнку. — Мы и играли-то всего полчаса. Может быть, пятьдесят слишком много, хватит и двадцати?

У нас, Хайвэев, давно заведено: по воскресеньям, между четырьмя и пятью часами, каждый может посетить главу семьи в так называемом «кабинете», чтобы обсудить дела, воззвать о помощи или высказать жалобы. Ты просто стучишься и заходишь.

Гэри выждал, будто давал партнеру время, чтобы немного помучиться.

Я открыл дверь. Вид у моего отца был довольно затравленный. Он поздоровался и спросил, чем может быть полезен, одновременно налив себе из кувшина остатки свежевыжатого апельсинового сока. Мой отец с подозрением рассматривал заляпанный стакан, когда я сообщил ему, что все готово. Повисло молчание. Могло показаться, что отец обо мне забыл. Но, наконец, заставив себя встряхнуться, он с нарочитой развязностью произнес:

— Отлично. Завтра я еду в Лондон. Могу и тебя подкинуть, если, конечно, ты не потащишь с собой все свои шмотки. И не волнуйся насчет Оксфорда — это всего лишь глазурь на торте.

— Ну так и быть, парень ехал сюда на этом несчастном велосипеде. И разве он не был готов к игре и плохо делал свою работу?

— То есть?

— Благодарю вас, мистер Силк,— получая деньги, сказал юноша.

— Я хочу сказать: это не главное.

— Да, конечно. Кстати, спасибо за предложение, но я, пожалуй, воспользуюсь поездом. Увидимся за ужином.

Гэри кивнул. В последние пять лет его рефлексы притупились. В свое время он страдал тяжелым кожным заболеванием оттого, что слишком много времени проводил под солнцем, а зимой — под искусственным освещением. Вот так… У него не было ни образования, ни протекции, и он счастлив был бы в те далекие времена получить любую работу, хоть мойщика посуды.

На кухне я сделал кофе и порылся в воскресных газетах, которые невесть как попали сюда из гостиной. Усталая улыбка блуждала по моему лицу. А что бы вы хотели? Я размышлял. За окном уже смеркалось. Скоро ли стемнеет? Я решил отправиться в Лондон немедленно, пока есть время.

* * *

— В следующую пятницу, в то же время? — Партнер наконец справился со своей сумкой и с вымученной улыбкой засовывал деньги в кармашек своих шорт.

Полагаю, мне необходимо объясниться.

— Может быть,— ответил неопределенно Гэри. — Я не буду в городе в пятницу. Может быть, у меня получится долгий уикэнд, пока не знаю. Майами, а может быть, Вегас. — Он пожал плечами. — Давай оставим все как есть, планируй быть здесь, но будь готов к тому, что меня не будет. О\'кей?

Дело в том, что я представитель печального, ныне вымирающего меньшинства… ребенок из полной семьи. С одиннадцати лет, пойдя в среднюю школу, я стал чувствовать себя белой вороной: не проходило и дня, чтобы кого-нибудь из моих знакомых не усыновляли или не объявляли незаконнорожденным. То чья-то мамаша сбегала из дома с каким-нибудь типом, то умирал чей-то отец, и тогда за воспитание брался злой отчим. Какой насыщенной была жизнь этих детей! Как я завидовал их безоглядному самокопанию, их праведному гневу и великодушной снисходительности!

Однажды, в прошлом году, когда мы вместо уроков болтались в школьной кафешке, мой друг от нечего делать стал упрекать меня в том, что я «фактически ненавижу» своего отца, а ведь тот вовсе не зверь и не деспот, просто обыкновенный мудак. Он также поведал, что сам «не испытывает ненависти» к своему отцу, хотя тот, ничуть не смущаясь, проводит дни, держа одну руку на горле жены, и другую — на заднице горничной. Вот именно, подумал я. Откинувшись к стенке вместе со стулом, я, с нотками высокомерия в голосе, поскольку как раз на этой неделе прочел подборку эссе Д. Г. Лоренса, сказал:

— Конечно, — с готовностью отозвался тот.

— Отнюдь, Пит. Ты попал пальцем в небо. Ненависть — это единственная эмоционально зрелая реакция на стерильную среду в семье. Возможно, это разрушительная и… болезненная эмоция, но я думаю, что не должен отвергать ее, если хочу, чтобы моя семья оставалась жить в моем сознании и теле, если уж не в душе.

Гэри все пытался припомнить его имя. Питер скорее всего. На лице молодого человека промелькнуло разочарование. А Гэри почувствовал себя лучше, вроде бы более уравновешенным, будто выиграл несколько последних очков. Он любил держать людей вокруг себя в состоянии некоторой напряженности, это вошло в привычку и теперь получалось как бы само собой.

Однако! — подумал я одновременно с остальными. Теперь Пит смотрел на меня хоть и угрюмо, но с уважением, как скептик на искусного спирита. А я, конечно же, именно так и выглядел. Вот оно, наконец-то я нашел рациональное объяснение своим чувствам!

Не то чтобы у меня не хватало причин ненавидеть отца: просто он являет собой такой тривиальный типаж — вовек не сделает чего-нибудь чарующе-безобразного. И, боже мой, в наше время человек моего возраста просто обязан быть на что-то зол, — независимо от того, есть ли у него на это основания. Вот так ненависть, крадясь по нашему дому подобно вору и пробуя каждую дверь, находит мою незапертой, а вернее — широко распахнутой, ведь за нею нет ничего ценного.

Он не думал об этом и искренне верил, что если у вас хорошие привычки, то можно наслаждаться жизнью. А если ты развил в себе дурные привычки, то все пропало. Хотя все и не так просто. Здесь, как и всюду, была своя хитрость.



Я встаю на колени, беру с кровати самую большую стопку и веером раскидываю бумаги по полу.

Странно: несмотря на то что в моих архивах отец, вероятно, наиболее полно описанный персонаж, он не удостоился даже личного блокнота, не говоря уже о папке. У матери, конечно же, есть персональное «дело», а у моих братьев и сестер — по стандартному буклету (кроме весьма непоследовательной Саманты, которая получила лишь трехпенсовую записную книжку). Почему же у моего отца — ничего? Или это способ ему отомстить?

На каждой странице, где он упомянут, в левом верхнем углу я пишу букву «О».



Мой отец произвел на свет шестерых детей. Я всегда подозревал, что такое количество отпрысков ему понадобилось для того, чтобы продемонстрировать широту своих взглядов, поддержать репутацию снисходительного патриарха и доказать миру, что его чресла обильны сыновьями. Всего родилось четыре мальчика, которым он выдумывал все более претенциозные имена: Марк (двадцать шесть), Чарльз, ваш покорный слуга (вот-вот стукнет двадцать), Себастьян (пятнадцать) и Валентин (девять). И все это в противовес двум девочкам. Порой мне хочется стать женщиной, хотя бы затем, чтобы выровнять этот крен.

Самое отвратительное в нем или, по крайней мере, одна из самых отвратительных его особенностей — это то, что он с годами становится все крепче. Как только он стал богатеть (таинственный процесс, начавшийся восемь или девять лет назад), у него прорезался интерес к своему здоровью. Он играл по выходным в теннис и трижды на неделе в сквош в «Херлингеме». Он бросил курить и решил отказаться от виски и прочих губительных напитков. Насколько я понимаю, отец попросту рассудил, что раз он теперь богат, у него есть все причины, чтобы пожить подольше. Несколько месяцев назад я застал старого говнюка отжимающимся в своей комнате.

Вдобавок он всегда потный. Благодаря, вне всяких сомнений, отсроченному инфаркту, волосы начали утекать с его головы вскоре после того как деньги стали притекать на его счет. Поначалу он еще пробовал всякие штучки, вроде зачесывания вперед своих кучерявых водорослей, практически с самого затылка: набриолиненная шапочка, распадаясь при каждом резком движении, демонстрировала всем полоски бледного черепа. В конце концов он понял, что номер не пройдет, и позволил волосам расти как им вздумается, что те и сделали, образовав два седоватых проволочных пучка по бокам абсолютно гладкой головы. Это, в сочетании с широким пористым лицом и коротконогим телом, сделало его похожим на похотливого хорька.

С некоторых пор ублажать хорька стало прерогативой его любовницы. В этом меня заверил старший брат, когда мне было тринадцать. Марк вообще любил поговорить о всякой непристойщине и бесился, когда я своим писклявым голоском выражал отвращение. Гордон Хайвэй, объяснил он, все еще здоровый и энергичный мужчина; его жена, с другой стороны… ну посмотри сам.

И я посмотрел. Какая развалина! Обтянутый кожей череп, торчащие скулы, глаза — как две глубокие темные лужи; груди давно покинули положенное место и болтались теперь с двух сторон от пупа; ягодицы, когда она ходила в домашних штанах, отплясывали где-то позади коленей. Гномическая литература, которую мать читала, помогла ей махнуть рукой на свою внешность. В своих мужских джинсах и рыбацких свитерах она напоминала слегка женоподобного, однако же очень крепкого фермера.

Потому что хорошие привычки вовсе не гарантируют умение распорядиться оставшимися днями своей жизни — дерьмо возникает, когда меньше всего его ждешь, и тут уж надо действовать в темпе и безошибочно.

Я негодовал, но это в основном была реакция на мерзкую распущенность моего брата. Вдобавок мой отец никогда не казался мне особо энергичным, а мать — сильно уродливой, и их отношения всегда были для меня тихим приятием друг друга двумя людьми, лишенными пола. И мне совсем не хотелось видеть их в ином, сексуальном контексте. Я был еще слишком мал.



— Вы не будете возражать, если я быстро приму душ? — спросил партнер.

Впрочем, даже это, понимаете, даже это не смогло оживить, зажечь жизнь в нашей семье.

Гэри посмотрел на Фрэнка. На его лице он прочитал несогласие. Парень снова застегнул «молнию» своей сумки, которую начал было расстегивать. Фрэнк показал ему на дверь.

Кухня Хайвэев, девять утра, любой из понедельников.

— Дорогой, ты уже едешь?

— Ну какого черта еще там? — сердито спросил Гэри, когда они с Фрэнком уже шли по застекленной галерее, которая соединяла корты для сквоша и спортивные площадки с главным домом.

Мой отец отодвигает грейпфрут и вытирает рот салфеткой.

— Через пару минут.

Фрэнк откашлялся. Он, со своим ростом в шесть футов и два дюйма и весом сто семьдесят фунтов, был твердым как кирпич. Гэри Силк значительно уступал ему: пять футов и шесть дюймов роста — даже в ярко-красных ковбойских сапогах на высоких каблуках из шкуры игуаны, а весил он, может быть, сто сорок фунтов вместе с костюмом-тройкой, шелковым носовым платком, полными карманами мелочи и двумя заряженными револьверами «магнум». Гэри приятно было думать о себе, что он чем-то напоминал знаменитого теннисиста Джона Макинроя. У него было такое же ладное тело, неяркие, без блеска глаза, и он так же с неистовым упорством стремился к цели.

— Я смогу застать тебя на квартире или по номеру в Кенсингтоне?

— Э-э-э… на квартире сегодня вечером и, — задумчиво прищурив глаза, — пожалуй, в среду. Значит, по кенсингтонскому номеру во вторник и, возможно, — наморщив лоб, — возможно, в четверг. Если будешь сомневаться, звони в офис.

Разница заключалась в том, что Макинрой бил по теннисным мячам, а Гэри — по людям. Он и выбил из Фрэнка все, что у того было своего, и Фрэнк чувствовал себя теперь достаточно спокойно, не заботясь о том, что думают обо всем этом люди.

Я всегда старался избегать подобных сцен, и когда ненароком оказывался их свидетелем, мне становилось стыдно, словно я обмочил штаны. Хотя, говоря по совести, из-за этого не стоило сильно волноваться. Ведь даже мать не слишком переживала. Но, конечно, она должна была хоть иногда задумываться о том, что мой отец рано или поздно станет появляться в субботу утром, а не в пятницу вечером, уезжать в воскресенье вечером, а не с утра в понедельник, что его «уикенд с семьей» однажды, внезапно и необратимо, превратится в «день с детьми».

Гэри подошел и постучал плоской стороной ракетки по голове Фрэнка, как бы делая ему массаж и приглаживая волосы.



Я собрался — взяв самые важные из моих произведений, множество книжек в мягких обложках и кое-какую одежду — и отправился разыскивать домашних, чтобы попрощаться. Мать все еще спала, а Саманта ушла к подруге. Кабинет был пуст, так что я побродил немного по темноватым коридорам, зовя отца, но никто не ответил. Себастьян, как и положено в пятнадцать лет, наверняка пялился в потолок своей комнаты. Оставался еще один брат.

— Ну давай, выкладывай, — повторил в нетерпении вопрос Гэри. — Что там еще стряслось?

Валентин сидел в детской на чердаке, с головой уйдя в соревнования гоночных моделей. Я сказал, что уезжаю, попросил передать всем привет, но он меня не слышал. Тогда я оставил в гостиной записку, после чего отбыл.

— Пэт Нэш и Оскар Пил только что появились здесь, — ответил Фрэнк. — Припарковались на улице у ворот, напротив дома, и прошли сюда.

Семь двадцать: Лондон

— А что же собаки?

Вот я оглядываю свою комнату, и она кажется мне весьма уютной — пара бутылок вина, приглушенный свет, равнодушные, но надежные бумаги и книги. «Лондон Хайвэя», один из моих блокнотов, утверждает, что в то сентябрьское воскресенье я находил комнату «гнетущей, с мрачными тенями прошлого, бледными, но не побежденными». Мои слова. Полагаю, я был в дурном расположении духа или же просто придавал своим переживаниям больше значения, считая, что они чего-то стоят.

— Их отправили к ветеринару.



Конечно, если верить Филипу Ларкину[3], мы все ненавидим свой дом и необходимость в нем жить.

— Ах да, верно. — Гэри нахмурился, припоминая. Он был строг с животными — они приходят, работают и исчезают. — Ты оставил кого-нибудь с нашими гостями, чтобы они не сперли серебряные вещи?

Было, безусловно, приятно выйти из дома, и я чувствовал себя смелым и решительным, шагая по усыпанной орехами аллее в сторону деревни. Автобус до Оксфорда отправлялся через четверть часа, так что я заказал себе в пабе честно заслуженную кружку пива и немного поболтал с хозяином и его развалиной-женой, мистером и миссис Бладдерби. (Любопытно, что у миссис Бладдерби есть развалина-мать, которой восемьдесят лет, и вдобавок во время недавнего пикника ей оттяпало ногу какой-то невероятной сельскохозяйственной машиной; она не умерла от шока только благодаря своему маразму и с тех пор ни разу не вспоминала о том роковом дне. Миссис Всё-в-себе безвылазно сидела в комнате над баром, стуча в пол кривым бильярдным кием всякий раз, когда ей требовалось внимание.) Когда миссис Бладдерби, как раз услыхав такой призыв, ушла наверх, ее муж кивнул на мои чемоданы и спросил, не отправляюсь ли я опять на каникулы.

Фрэнк кивнул, избегая взгляда Гэри. Гэри снова постучал ракеткой по голове Фрэнка, на этот раз сильнее. Струны издали почти музыкальный звук.

Я тянул с ответом, пока женщина не вернулась, и затем принялся объяснять, что, хоть я и являюсь, несомненно, надутым аристократом и высокомерным ханжой, но мой отъезд в Лондон не имеет ничего общего с личной антипатией к ним или к поселку в целом и уж конечно не свидетельствует о моем разочаровании пасторальными ценностями, etc., etc. Я привел две причины. Во-первых, «учиться», чем заслужил мрачный, но одобрительный взгляд со стороны мистера Бладдерби; во-вторых, «повидать сестру», за что удостоился отблеска понимания в глазах его жены. Похоже, когда я прикончил пиво и посмотрел на часы, им было и вправду жаль, что мне пора уходить, а пара завсегдатаев подняли на меня глаза и пожелали удачи. Аккуратно закрывая за собой дверь, я ничуть не сомневался в том, что один из них в этот самый момент говорил: «Знаешь, этот Чарльз — отличный парень, черт его дери»; а другой: «Да, согласен — отличный парень».

— Какого черта они там делают, Фрэнк?

И это справедливо. Возвращаясь к ранее сказанному, «самовлюбленность» — не самое удачное слово по отношению ко мне. Нельзя сказать, что я прямо-таки влюблен в себя, хотя некоторая сентиментальность на свой счет мне и не чужда. (Это же нормально в моем возрасте?) Что я думаю о Чарльзе Хайвэе? Я думаю: «Чарльз Хайвэй? Он мне нравится. Да, я питаю слабость к старине Чарльзу. Этот Чарли — он парень что надо. Чак — он… клевый».

— Не знаю.

Автобус тоже был ничего. Я сел впереди, чтобы иметь возможность любоваться неулыбчивым мордатым шофером, чей пристальный змеиный взгляд в сочетании с врожденным талантом являл собой завораживающее зрелище. Ликование овладевало мной, как наркотик, — я улыбался другим пассажирам, беззаботно глазел в окно и был вежлив и почтителен с кондуктором, дав ему правильную сумму и четко назвав пункт назначения.

И дело вовсе не в том, что я считал это путешествие эпохальным, а скорее в том, что перед отъездом я позвонил этой девчонке Глории.

— Они хоть чистые?

В любом случае, вокзал в Оксфорде, недавно модернизированный так, что теперь он напоминал комплекс закусочных «Уимпи», подействовал на меня отрезвляюще. Киоски были закрыты, так что я достал книжку из чемодана. Я сел рядом с окном, и «Комната с видом» так и пролежала всю дорогу подле меня.

— Ни единого пятнышка.



Лондон — это то место, куда человек едет, чтобы вернуться более печальным и мудрым. Но я уже бывал там — вернулся, собственно говоря, лишь три недели назад.

— На какой машине они приехали?

Когда пришли результаты предварительного экзамена, отец от щедрот вручил мне семьдесят пять фунтов, чтобы я «убирался из Англии ко всем чертям и погулял в свое удовольствие». Он высказал мнение, что мне следует съездить в теплую страну со здоровым климатом и там отдохнуть: в противном случае я могу делать все что мне угодно, но за свой счет. Один мой знакомый собирался на следующей неделе в Испанию, так что я дал ему письмо, полное любопытнейших новостей, чтобы он по приезде отослал его моим родителям. А сам, прихватив Джеффри (своего друга-единомышленника), отправился в Город Толстяков.

— Не знаю. Как я вам сказал, они оставили машину у главных ворот.

На целый месяц мы забурились в квартиру Лиззи Льюис, сестры Джеффри, которая уехала изучать пантомиму в летний лагерь в Порт-Толбот. Об этом времени я всегда вспоминаю с оттенком прыщеватого лиризма. Это был месяц ресторанов и дешевого вина, пинбольных залов и вечеринок, похотливых мечтаний и поисков девчонок, пыльных дней и запаха пота, стычек с хулиганами и опытов по расширению сознания (вроде выблевывания свиной отбивной или поноса после консоме). Все это закончилось одним августовским утром, когда я случайно взглянул вниз, туда, где мой живот терся о живот девушки, которую я в тот момент трахал (потея, в состоянии тяжелого похмелья). То, что я там увидел, было червяками грязи, — как если бы рабочий, спеша домой после трудового дня, на ходу тер мозолистые руки друг о друга, скатывая грязь черными крошечными червячками, которых он тут же нетерпеливо стряхивал бы с ладоней на землю. Только червяки у нас на животах были гораздо крупнее: вроде небольших угрей.

К обеду я был уже в Оксфорде, возбужденно рассказывая о том, что это лето в Испании оказалось самым холодным со времен войны, — отсюда и бледность. Родители сообщили мне, однако, что я «был замечен» на рынке Портобелло-Роуд в Лондоне. Я отверг это обвинение и заставил их замолчать, притворившись, что чувствую себя намного хуже, чем было на самом деле. Впрочем, они не слишком-то и настаивали. (Еще предстояло разобраться с маленьким прощальным подарком юной леди — моей партнерши по грязным делам, — но это уже другая история.)

Они вышли на дорожку. Фрэнк забежал вперед и открыл перед Гэри стальную дверь, облицованную дубом. Они вошли в маленькую прихожую, а через нее в большую кухню, сверкающую белой плиткой, всю в меди и хроме.



Поезд прибыл на Паддингтон около полдевятого. Из-за выходных вокзал был пустынным, бескрайним и гулким, и я на секунду ощутил себя героем Хемингуэя, надеясь только, что все это не подействует на меня угнетающе. Любопытно (разве нет?), как отчетливо я все помню: гораздо более отчетливо, чем события последних недель.

За их перемещениями следила телекамера с широкоугольным объективом и устройство, фиксирующее при помощи инфракрасных лучей все, что движется. Когда они прошли через двойные качающиеся двери в холл, разделявший дом на две части, их перехватила другая телекамера. Здесь стоял шестифутовый кактус в большом керамическом горшке. Гэри остановился, чтобы проверить в нем землю. Она была суха и правильно обработана.

Я решил взять такси, рассудив, что это будет косвенной экономией, ведь тогда я не смогу позволить себе пойти куда-нибудь с Глорией и вечер обойдется не дороже, чем ложечка растворимого кофе моей сестры. Более того, было уже слишком поздно ехать на метро, если я не хотел пререкаться там с алкашами или же, в качестве альтернативы, быть кастрированным скинхедами. Когда такси въехало по пандусу и мы покатили по улицам, я, развалившись на заднем сиденье, принялся отрабатывать говор низов среднего класса, надеясь потрафить своему зятю. Через тонированное стекло я глядел на стоящих вдоль дороги девушек в пурпурных майках и жилетках, отороченных мехом.

— Где они, в гостиной?

Ранее я лишь дважды встречался с Норманом Энтвистлом, устрашающим мужем моей сестры. Сейчас, поднимаясь по подъездной дорожке к его дому на Кампден-хилл-сквер, я увидел его в третий раз. Если бы он не производил столько шума, я бы мог его вообще не заметить.

Фрэнк отрицательно покачал головой.

Норман сидел на дереве, одиноко возвышающемся посреди куцего палисадника. Казалось, он пытается распилить себя пополам, — зная его, этого вполне можно было ожидать. Одной рукой и обеими ногами он обвивал ветку. Действуя свободной рукой наподобие поршня, он пилил эту ветку у основания. Ветка, явно мертвая, нависала примерно в двух метрах над землей.

Я остановился.

— В кабинете. Я зажег камин.

— Когда ты отпилишь ветку, — попытался я обратить на себя его внимание, — ты упадешь.

Гэри кивнул.

Норман меня игнорировал. Но я видел его лицо — застывшее и беспощадное.

— На землю, — уточнил я.

— Ты хороший хозяин, Фрэнк. Просто парень первый сорт.

Понаблюдав за ним еще несколько секунд, я подошел к двери и позвонил. В тот момент, когда дверь уже открывалась, раздался страшный треск — как будто падало дерево — и затем грохот. Я обернулся. Норман был уже на ногах, отряхиваясь так, словно по нему прыгали блохи.

— Просто праздник какой-то, — сказала Дженифер Энтвистл, моя сестра.

Глава 2



Мы поцеловались, залившись краской, как это бывало всякий раз, когда мы целовались, и по дороге на кухню Дженни слегка пожурила меня за то, что я не предупредил ее о преждевременном приезде.

Детектив Джек Уиллоус сидел на краю кровати, держа телефон на коленях. Он сделал междугородний вызов, набрал четыре-ноль-шесть, код Торонто, а потом номер телефона своего тестя.

— Что это Норман делает? — спросил я.

— Просто отпиливает мертвую ветку.

Телефон дал два сигнала, а потом включился автоответчик. Ему было предложено оставить сообщение. Но Уиллоус не воспользовался этой возможностью, а положил трубку и направился в маленькую кухню, чтобы снова наполнить свой стакан.

Можно было предположить, что я присутствую при развязке некой ссоры. Возможно, Дженни в очередной раз поинтересовалась у Нормана, когда же он, наконец, соберется и отпилит мертвую ветку, и Норман тут же выскочил и принялся пилить, выставляя, таким образом, жену ворчливой занудой. Или вроде того.

Чтобы не путаться под ногами, я сел за стол, и, надев очки, стал смотреть, как сестра готовит чай. Она неплохо выглядела. Дженни, которая была старше меня, всегда казалась мне вялой и тяжеловесной. Никто из моих друзей (к примеру) никогда не просил меня рассказать, какие у нее сиськи. Даже когда она приезжала из Бристоля на каникулы (а я в то время был особенно восприимчив к подобным вещам), я ни разу не мастурбировал, фантазируя о ней. Однако я еще как фантазировал о ней — как заведенный — на прошлых рождественских каникулах. Эта сладостная томность, эти волнующие, свободные, неспешные движения: какая метаморфоза, истинное телесное раскрепощение! Цитируя моего старшего брата Марка, который примчался из Лондона на спортивной машине в сочельник, а в День Подарков уже уехал, она выглядела «заблядыгой». И пьянствовала сестра, несомненно, с Норманом, поскольку она так и не вернулась в Бристоль, чтобы получить степень бакалавра по литературе, а уже в апреле они поженились.

Глава 3

Сейчас, похоже, она была немного на отходняке, но выглядела при этом вполне здоровой: ширококостная, полногрудая, с длинными, блестящими и, что не типично для Хайвэев, весьма густыми волосами. Несмотря на их мышиный цвет и болезненную бледность кожи, никому бы и в голову не пришло, что без одежды она будет пахнуть вареными яйцами и мертвыми младенцами.

Тут вошел Норман. Он кивнул в мою сторону и сел напротив, проворно разложив перед собой на столе потрепанную «Санди миррор». Читал он сосредоточенно, держа нос в десятке сантиметров над страницей и прихлебывая чай из полулитровой кружки, которую Дженни приходилось то и дело доливать. Она стояла возле мужа, неловко положив руку ему на плечо, пока мы с ней болтали о доме и о моих планах.

Стены коридора были отделаны панелями из темного дуба, а пол был покрыт тоже дубовыми досками, как палуба. Скрытые светильники освещали четыре портрета, которые в свое время Гэри заказал фотохудожнику Чику Райсу.

Норман заговорил лишь однажды. Я упомянул, что, возможно, позднее заскочит Глория.

Когда Гэри был пьян или чуть навеселе, он спрашивал Фрэнка, что он думает об этих фотографиях. Фрэнк всегда говорил ему, что находит их ужасными, но это было неправдой.

— Она захочет обедать? — спросила Дженни.

Скорее своеобразной ложью.

— Нет-нет, — ответил я, — она придет не раньше девяти-полдесятого.

Норман оторвался от газеты и произнес насмешливо, но без осуждения:

На самом деле Фрэнк считал, что эти портреты просто фантастичны и сенсационны. Гэри был похож на себя, и в то же время фотографии льстили ему, представляя его в более выгодном свете. Но Фрэнк не мог понять, как этого вообще можно добиться: на портретах был реальный Гэри — злое, мстительное существо с тридцатидолларовой прической и ухоженным лицом.

— Потрахаться да попить кофейку, а? Просто потрахаться да попить кофейку.

После чая я пошел распаковывать вещи. Из окна моей спальни в цокольном этаже открывался вид на мусорные баки и сарай с углем. Джен определенно поработала над интерьером: занавески и покрывало, подобранные по цвету, кофейный столик с выставки Экспо \'59, добротный письменный стол и стул. Прежде чем начать разгружаться, я присел на кровать. Комната, в общем-то, не нуждалась в особой подготовке к приходу Глории — несколько конвертов от пластинок, небрежно раскиданных по комнате, пара низкопробных романов, брошенных на стол, и раскрытые на нужных страницах цветные журналы на полу. У Глории, пожалуй, не было слишком четкого представления обо мне, так что не имело особого смысла вдаваться в детали.

Фрэнк был уверен, что Гэри не догадывается, насколько правдивы эти фотопортреты, сделанные Чиком Райсом. Если бы Гэри понял это, портреты полетели бы в камин, а Фрэнку пришлось бы пару дней убеждать Гэри^ что прихлопнуть этого фотографа-художника — не самая лучшая идея.

Я попытался вспомнить, не наврал ли я ей чего-нибудь такого, о чем не следовало забывать, но ничего не лезло в голову. Хотя… да: мне двадцать три года, и я усыновленный сирота. Это все. (Глория не была чересчур требовательной.) Тогда я достал блокнот и набросал небольшой список тем, которыми собирался ее развлекать, пока мы будем идти от остановки до дома, а также последующие полчаса, отведенные на разогрев. Можно было в подробностях рассказать о моих опекунах, которые все лето держали меня взаперти, и таким образом объяснить, почему я не давал о себе знать целый месяц. Кроме того, была еще вечная история с ее уроками вождения (которые давал ей отец, дальнобойщик с непомерным брюхом), и она будет рада возможности держать меня в курсе. И на худой конец, всегда есть поп-музыка. Это напомнило мне еще об одной лжи: я был на короткой ноге с Миком Джаггером. Но прежде чем заняться чем-либо еще, я поднялся наверх, чтобы позвонить. Не Глории; Рейчел.

При входе в холл большие стеклянные панели с каждой стороны двери отражали сверкающие огни люстр. Гэри на мгновение задержался у небольшой ниши перед изогнутой лестницей, ведущей наверх. Украшением ниши служила копия стола времен королевы Анны, здесь стоял старинный телефон и медный горшок на трех ножках в виде сжатых кулаков. В горшке рос кактус, расцветавший красными цветами на Рождество. Гэри вообще питал слабость к кактусам, эти колючие растения были понаставлены по всему дому, и Фрэнк часто напарывался на них.

На шестой цифре я потерял самообладание, бросил трубку, сделал несколько глубоких вдохов, снова набрал номер; ответила ее Континентальная мамаша, я опять бросил трубку.

На пути в уборную я мельком увидел Дженни и Нормана, стоящих возле плиты. Они наслаждались поцелуем — нет, скорее даже слились в поцелуе. Но это и наполовину не было так интересно, как вы могли бы подумать.

Тут же, на стене висело овальное зеркало.



Надо было видеть моих родителей, когда они получили известие.

Гэри погляделся в него, осматривая себя. Он снял с головы ленту с бело-голубыми диагональными полосами, которую надевал, когда играл в сквош. От эластичной ткани на лбу остались красные полосы. Он потер их руками, но они не исчезали. Тогда он снова надел пеструю ленту на голову и слегка улыбнулся, найдя, что похож на пирата. Может быть, это не так уж и плохо.

И вновь семейство Хайвэев за завтраком, суббота перед пасхой.

— О боже! — вскрикивает мать, — Дженни собралась замуж.

— Я похож на пирата, Фрэнк?

Гордон Хайвэй:

— Ясное дело, Гэри.

— Дженни?

— Дженифер. За бизнесмена. Тридцатилетнего. Норман Энтвистл.

Гэри рассмеялся, рассматривая в зеркало свои зубы.

— И что у него за бизнес?

— Бытовые электроприборы, — она заглядывает в письмо, — подержанные электроприборы.

Они поднялись по лестнице и прошли по коридору мимо ряда закрытых дверей. В доме было чуть менее десяти тысяч квадратных футов площади. На втором этаже было шесть спален, пять ванных комнат и кабинет. Кабинет в дальнем конце коридора Гэри любил больше других комнат, потому что его окна выходили на заднюю часть участка, где расположены бассейн, корты для тенниса и сквоша, оранжерея и огород. Фрэнк отворил дверь, и они вошли в кабинет. Потом Фрэнк закрыл дверь и привалился к ней спиной.

— О боже!

Пэт Нэш и Оскар Пил стояли перед горящим камином на покрытом плиткой полу. Оба были раздеты догола.

— Через две недели. Она уходит из Бристоля.

Мой отец перегибается через стол.

Пил прикрывался руками, а Нэш грел руки над пламенем камина. Тело Нэша было сплошь покрыто волосами. Он смотрел на Гэри как дикое животное, которое только учится стоять на задних лапах. Тело Пила, напротив, было почти лишено растительности, не считая жидких усов и светлых зачесанных назад волос на голове. Едва Гэри вошел в комнату, оба тут же повернулись к нему. Нэш приветствовал его, положив руки на бедра. Пил держал рот закрытым, что, очевидно, было ему явно на пользу.

— Кому адресовано письмо?

— Нам обоим. Я вскрыла его, потому что…

Пил внимательно посмотрел на Пэта Нэша, будто видел его впервые.

— Понятно. Ну что ж, ей уже двадцать четыре (вообще-то ей двадцать три) — с юридической точки зрения — совершеннолетняя. Я не вижу причин оказывать давление. — Он вздыхает. — Полагаю, придется устроить что-то вроде приема?..

— Что у вас там, в машине? — спросил Гэри у Нэша. — И почему вы оставили ее на улице?

— Дженни тут пишет, что остается слишком мало времени, так что, скорее всего, будет небольшая домашняя вечеринка. В его доме.

— Там ничего нет, мистер Силк.

Мой отец выглядывает из-за газеты:

— То есть как это?

— Ну, это что-то.

— В автомобиле, я говорю, ничего нет. Там очень жарко.

В ближайший уикенд молодая пара приехала на чай. Я его разливал. Мать наглоталась валиума и, трясясь от волнения, пристроилась между ними на диване. Отец вышагивал перед камином. Когда Норман выдавал афоризмы вроде «диван», «простите?» и, однажды, «туалет», можно было наблюдать, как отец вздрагивает и морщится, словно от боли. Его порядком обескуражила роскошь машины и прочего снаряжения Нормана, но отца не так-то легко одурачить символами благополучия. (Помимо всего, он был настолько ниже Нормана, что тому пришлось практически присесть на корточки, чтобы представиться.) Пока мои мать и сестра проводили семинар, посвященный детям, медовому месяцу и предменструальному синдрому, мы с Норманом сыграли в нарды, а вскоре бросили и переключились на очко. Похоже, мы ладили.

— Полагаю, могло быть и хуже, — высказался мой отец, когда они ушли.

— Здесь тоже жарко, — сделал открытие Оскар Пил.



Он облизал губы и немного отодвинулся от камина, переступая босыми ногами по плиткам, уложенным перед ним.

Мы с Глорией как раз зашли в тупик в вопросе о том, оправдано или нет присутствие медных духовых инструментов в аккомпанементе на сегодняшней поп-сцене, когда я мысленно сосчитал от десяти до нуля и начал клониться в ее сторону: глаза полуприкрыты, губы вытянуты, руки растопырены.

Вам удобно сидеть? На самом деле это была дословная цитата из моей папки «Завоевания и Методы: Синтез». В основном ее материалы составляют краткие заметки; но если появляется ценная мысль или идея, достойная разработки, я воплощаю ее в обстоятельную запись (и обвожу красными чернилами). Раздел, озаглавленный попросту «Глория», как я теперь вижу, выполнен в довольно помпезном эпически-комическом стиле, вроде описаний кабацких баталий у Филдинга — манера, для меня совершенно не характерная. Но в данном случае подобный стиль как раз допустим. В этом вечере было что-то неподражаемо тинейджерское, и, в конце концов, у меня никогда больше не будет ничего подобного.

— Стань обратно туда, где ты был, — приказал ему Фрэнк.

Думаю, не ошибусь, сказав, что секс у тинейджеров довольно сильно отличается от секса у взрослых. Это не то, что ты делаешь, а, скорее, то, что тебе положено делать. Ладно, пусть те, кому за двадцать, тоже занимаются этим в основном из чувства долга, но это долг перед партнером, а не перед самим собой, как у нас. Взгляните на этих жалких ведьм, что крутятся в ваших местных торговых центрах, многие — с детьми. Они даже одетые страшны. А вообразите их голыми! Гениталии свисают чуть не до колен, груди такие дряблые, что их можно завязывать в узлы. Нужно как минимум находиться под воздействием шпанской мушки, чтобы только представить, как развлекаешься с ними. Но кто-то же это делает: посмотрите на детей! Может, тинейджер и более спонтанен, напорист, etc., но, по большому счету, это всегда лишь еще одно имя в списке, лишь еще одна зарубка на члене… Хорошо бы подтвердить эти грязные измышления статистическими данными, сходив завтра утром, когда мне уже будет двадцать, в деревню и проверив на практике. (Я мог бы запросто вдуть деревенской дурочке, которая как-то раз, безветренной летней ночью, одновременно дрочила мне и Джеффри через школьную ограду; мы стояли, держась за прутья решетки, как заключенные в тюрьме.)

— Так моя задница поджарится, — пожаловался Пил. Но тут же сделал то, что ему было велено.

Короче: Глория. Я могу представить, как взрослый мужчина, полагая, что его ожидает кошмар, зачастую бывает приятно удивлен, когда выясняется, что это не так уж, не так уж плохо, как он (и вполне резонно) опасался. Что же касается молодежи, то тут все с точностью до наоборот. Мы с Глорией раздеваемся с быстротой спасателей на водах, практически не выпуская друг друга из объятий. Трудно вообразить, сколь разительны бывают перемены, происходящие с Глорией, как только она переходит к делу. Ее смущение от любых разговоров о сексе, ее скромное милое лицо, скованные движения делают вас просто игрушкой во власти ее комплексов, однако, оказавшись в постели, Глория сможет открыть вам пару заслуживающих внимания различий между сексуальным возбуждением и маниакальным психозом.

— Мы потеряли груз, — доложил Нэш.

В этот раз, насколько я помню, все было не так уж плохо — по крайней мере, не хуже чем обычно. Пятнадцать или двадцать минут я оттягивал финал, запугивая себя всеми теми ужасами, которые произойдут, если я все-таки кончу; затем последовал приличный (то есть ощутимый) оргазм и постепенное уменьшение эрекции. Член достигает регламентированного минимума и извлекается на свет божий. Глория испытала еще… пять? оргазмов. Вот и все. Я перекатываюсь на спину. Мой большой палец выглядит так, словно я только что проплавал часа четыре: серый, отекший, испещренный пятнами там, где я когда-то отгрызал кусочки кожи. Если верить моему будильнику, еще только четверть одиннадцатого. Лучше бы я оставался в Оксфорде.

— Не может быть?!

Поразительный феномен — студенты психологии, встаньте-ка в кружок: пока я вспоминал все это, листая свои заметки, у меня возникла эрекция. Я сам себе завидую. Если бы Глория сейчас вошла в эту дверь, я бы снова это проделал. Ведь она красотка, что уж тут скрывать: отличная фигура, шикарные рыжие волосы, огромный рот, умеренное количество веснушек, и, что парадоксально, без одежды она тоже выглядит весьма привлекательно. Но все эти прелести не должны притупить (и уж, конечно, не должны уничтожить) ощущение изначальной взаимосвязи между удовольствием и болью. Не этот ли опыт мы все время ищем?

— Так случилось, — подтвердил Пил.

Восстановив силы с помощью сигареты, Глория посвятила следующий час попыткам реализовать весь мой девятнадцатилетний потенциал. «Завоевания и Методы: Синтез»: «Вот она ласкает и дергает мои съежившиеся гениталии, вот — пронзает мне ухо языком, а вот — инспектирует мои икры и лопатки на предмет еще не выявленных эрогенных зон. После второго совокупления я дохожу до того, что симулирую оргазм. Мое болезненное бульканье истолковывается как мужской экстаз». Ну и далее в том же духе.

— Bay, — сказал я затем, — это было что-то! Ладно, тебе там хватает подушки? Ну, тогда всем — спокойной ночи.

Гэри сделал по направлению к нему три быстрых шага по красному с голубым и золотом дорогому ковру и ударил его ребром ракетки. Голова Пила запрокинулась назад. Он завизжал от боли. Чуть пониже левого глаза потекла струйка крови. Он было поднял руку, чтобы потрогать рану, но Гэри быстро развернулся и ударил его снова. Ракетка из графитового пластика со свистом рассекла воздух. Когда ракетка угодила ему в переносицу, Пил заорал.

Глория смотрела на меня со странным выражением.

— Ну что, больно? — поинтересовался Гэри.

Лежа лицом к стене, я притворялся спящим: редкое бессвязное бормотание… два или три пробных всхрапа… небольшая доза непроизвольных подергиваний. Но простыни позади меня не прекращали шелестеть. Внезапно я почувствовал руку, проскользнувшую по нижней части моей спины. В считанные секунды — отслеженная моими лобковыми волосами, чувствительными, как кошачьи усы, — она уже зависла у меня над пахом. И из моего паха донеслось: «Я готов».

Во время затянувшейся прелюдии я взглянул вниз, чтобы увидеть Глорию, практикующуюся в извращении под названием фелляция. Непостижимо для меня, она делала это со всей возможной серьезностью и великим энтузиазмом, двигая головой так, что ее длинные густые волосы соскальзывали и вновь набегали на мои бедра, живот и ноги. С виду это было ужасно трогательно, но все, что я мог почувствовать, это совершенно неуместное оцепенение да еще судороги в одной ноге и покалывание в другой. «Может, я уже кончил?» — спрашивал я себя.

Пил застонал и опустился на одно колено.

Глория так не думала. Внезапно она вскочила, изрекла: «Я делаю это только ребятам, которые мне нравятся», чмокнула меня в губы, и я вдруг оказался на ней.

— Поднимайся, — скомандовал ему Фрэнк.

Помню, в какой-то момент я оторвался от обоев, которые внимательно разглядывал, чтобы посмотреть на ее лицо (исключительно для своих записок): оно впечатляло своей первобытной дикостью. Соответственно, ее оргазм сопровождался скрипом зубов и испуганным повизгиванием, а она сама содрогалась, как от ударов хлыста. Мой оргазм сопровождался болью в спине, хриплой одышкой и полной опустошенностью. Когда я вытащу, вдруг подумалось мне, то наверняка залью кровью всю комнату Дженни.

Пил заставил себя сделать это. Кровь лилась из сломанного носа на бесценный ковер шестнадцатого века. Он прижал руку к носу и, совершенно скованный страхом, стоял неподвижно.

Глория расслабилась, скачки для нее на сегодня закончились. Вскоре она свернулась калачиком и уснула. А я глядел в потолок, затаив дыхание, и завидовал.

Гэри ткнул его в пах рукояткой ракетки и медленно покачал головой.

— А что, когда тебе захочется, ты смазываешь эту штуку, да?

Фрэнк хихикнул.

— А ведь забавно, Фрэнк?

— На самом деле забавно.

— А что, смог бы я вести жесткий допрос?

Без четверти восемь: «Коста Брава»

— Да, пожалуй, — согласился Фрэнк.

В среднем я исписываю по семь дневников за год; не важно, насколько велики страницы и насколько я стараюсь быть строгим и лаконичным, но у меня каждый день находится о чем написать. Ранние записи переполнены юношеским максимализмом, и это сбивает с толку. Но вот я смотрю на плотно исписанные столбцы и улыбаюсь, дорогой Чарльз, вспоминая твои прошедшие каникулы.



Гэри сделал вид, что хочет нанести еще один удар ракеткой. Потом подошел к бару, открыл холодильник и достал банку пива. Он порядком вымотался, а перспектива лишиться груза героина стоимостью в восемьдесят миллионов долларов хоть кого выведет из состояния равновесия. Он сорвал крышку с пива, бросил ее в Оскара Пила и посмотрел на Пэта Нэша.

— Понятно. Значит, вас уже приняли.

— В Суссекс — да, но не в Оксфорд.

— Прежде чем я прикончу тебя, хочу дать тебе шанс. Рассказывай, что там произошло.

— Понятно. Тогда вы, наверное, захотите сдавать экзамен на стипендию в… ноябре?

Нэш взглянул на Оскара Пила, у которого обе руки были перепачканы кровью.

— Да (тупая сука, клитор безмозглый), — сказал я. — И мне будет нужно «Пользование английской и общей литературой». — Она что, сама не знает? — И латынь.

Глядя через стол на свою будущую директрису, я изобразил улыбку. Смотреть на нее было крайне неприятно: около тридцати пяти, брови огромные, как кок стиляги, зубы торчат из десен под прямыми углами.

Гэри отпил немного пива. Он не спускал глаз с Фрэнка, чтобы убедиться, что он внимательно слушает. У Гэри было словно предчувствие, что прежде чем пройдет будущая ночь, кто-то расстанется с жизнью. Так как он считал себя справедливым боссом, то хотел тут же убедиться, что поступит по справедливости.

— Понятно. Значит, вы пройдете у нас подготовку по трем предметам, и это?..

Я повторил еще раз.

— Какого хрена ты еще ждешь? — заорал он на Нэша.

— И вступительный в Оксфорд, — прибавил я таким тоном, словно это и вовсе не относилось к делу, но могло представлять интерес само по себе.

Тот вздрогнул.

Вновь уставившись в мое дело, она стала читать, будто произносила заклинание:

— Английский — отлично, биология — отлично, логика — отлично. — Она тряхнула подбородками. — Любопытный выбор… но, полагаю, с учебой у вас особых проблем не будет. Э-э-э… — она вскинула голову, изображая законное опасение, — вы ведь чуть-чуть старше, чем надо, чтобы поступать в Кембридж?

— Поначалу все шло гладко. Мы отошли от судна точно в одиннадцать, без проблем.

— Оксфорд. Мне девятнадцать, — сказал я.

Гэри кивнул. Героин, или смэк, или Белая Леди, называй как угодно. Этот товар пришел на японском судне, груженном новенькими сверкающими автомобилями. Это был испытанный путь, они и раньше использовали его и не сталкивались с проблемами.



Когда я проснулся, в комнате пахло, как в загоне для носорогов, а простыня казалась раскаленной смирительной рубашкой. Вечером Глория настояла, чтобы я замуровал окно и оставил включенным газовый камин — видимо для того, чтобы имитировать условия джунглей. Над самым полом висела горячая дымка, напоминая о студенческих постановках «Макбета». В поисках воздуха моя голова всплыла над кроватью, как перископ.

— Стоял страшный туман, — продолжал Нэш,— Такой густой, что нельзя было рассмотреть даже нос этой сраной лодки. Мы вошли в Английский залив, миновали пост береговой охраны и скользнули под мост. Мы видели огни и больше ничего. Шли очень тихо. У моста канал становится уже. Пришлось прибавить обороты двигателя, потому что там сильное течение.

Стараясь не разбудить Глорию, я потихоньку вылез из постели и, накинув пальто прямо на голое тело, прокрался наверх. Было похоже, что никто еще не вставал. Я приготовил две чашки чая и — специально для леди — намазал джемом два кусочка хлеба, в надежде, что это поможет создать после завтрака вакхическую атмосферу.