— Да, на завтра.
Он положил билет на стол:
— Объясни, что происходит?
— Завтра ты едешь в Мельбурн.
— И с какой стати?
— А с той, что… завтра там будет человек, с которым тебе, по-моему, стоит увидеться.
Он смотрел на меня в полном недоумении. Я понял, что по моему тону он мог вообразить, будто я посылаю его проконсультироваться с каким-нибудь специалистом от медицины.
— И… кто же этот человек?
— Роджер.
— Роджер?
— Роджер Анстрасер.
Отец прекратил резать утку на мелкие слоистые кусочки и опустился на стул:
— Тебе известно, где сейчас Роджер? Откуда?
— Я его выследил.
— Как?
— Наводка была на последней открытке, которую он тебе прислал. Открытку я нашел в Личфилде.
— Он все еще пишет мне?
— И не переставал писать. В моем чемодане около двухсот открыток с его подписью.
Отец почесал в затылке:
— Он хочет меня видеть?
— Да.
— Ты говорил с ним?
— Да.
— И что он сказал?
— Сказал, что… ему не терпится с тобой встретиться.
— Он живет в Мельбурне?
Я покачал головой:
— В Аделаиде. Мы выбрали Мельбурн, потому что это промежуточный пункт.
Отец снова взял билет в руки, посмотрел на время вылета, но как-то рассеянно.
— То есть, похоже, вы обо всем договорились.
— В твоей власти все отменить.
— Где назначена встреча?
— В чайной ботанического сада, — ответил я, — завтра, в три часа.
Отложив билет, отец взял нож, вилку и продолжил разделывать утку, но по его лицу видно было, что он напряженно размышляет. Однако о предстоящей встрече ни за ужином, ни после он не проронил ни слова. Мой отец, начинал понимать я, — гений молчания.
Тем не менее чувствовалось, что он сильно взволнован. Я вручил ему стопки открыток, и, когда я отправился спать, он сидел за кухонным столом, методично читая их одну за другой. Я проснулся в три часа утра, сказалась разница во времени, и увидел полоску света под дверью его спальни. До меня донесся скрип половиц — отец мерил шагами комнату. Больше в ту ночь я так и не заснул; отец, подозреваю, тоже.
Утром около семи часов я первым спустился на кухню. Когда я заваривал кофе, вошел отец и слегка повышенным тоном произнес:
— Ты не купил мне обратный билет.
— Не купил.
— Почему?
— Я же не знал, на какой срок ты едешь. Может, ты захочешь там задержаться. В зависимости от того, как все сложится. Так что придется тебе самому покупать обратный билет.
— Полет из Мельбурна в Сидней — для меня это роскошь.
— Расходы я возмещу.
После этих моих слов он повел себя… как бы это выразиться… очень неординарно. Если вам повезло и у вас достаточно нормальные отношения с родителями, боюсь, вам будет трудно понять, насколько необычайным его поведение выглядело в моих глазах. Сперва он сказал: «Спасибо, Макс». А потом: «Ты ведь не обязан это делать». Но не это было самым странным. Странность заключалась в том, что он подошел ко мне — я как раз наливал кипяток в кружку с кофейными кристалликами — и положил руку на мое плечо. Он дотронулся до меня.
Я дожил до сорока восьми лет, но не помню, чтобы отец когда-либо до меня дотрагивался. Я обернулся, и наши глаза встретились на очень короткий миг. Мы оба чувствовали неловкость и поспешили отвернуться.
— А ты чем собираешься заняться сегодня? — спросил он.
— Ну, никаких великих планов у меня нет. Разве что вечером я иду в ресторан. И надеюсь там тоже кое с кем встретиться.
В том самом ресторане, добавил я, где мы с ним так и не поужинали вместе два месяца назад. И я вкратце рассказал о китаянке с дочкой.
— Ты с ней знаком? — спросил отец, когда я подал ему кружку с растворимым кофе.
— Нет, не совсем. Но… (Я отдавал себе отчет: то, что я собираюсь сказать, прозвучит дико или смехотворно, но меня несло.) Но у меня такое чувство, что мы знаем друг друга. То есть я знаю ее, и очень давно.
— Понятно, — с сомнением в голосе произнес отец. — Она замужем? У нее есть друг?
— Не думаю. Я почти уверен, что она — мать-одиночка.
— И сегодня вечером ты собираешься с ней заговорить, так?
— Так.
— Ну, тогда удачи тебе.
— И тебе, папа. Сегодня у нас обоих великий день.
Мы чокнулись кружками и выпили за успех предстоящих встреч.
Через полчаса, перед тем как выйти из дома, я напомнил отцу, что нашел зарядник для его мобильника, зарядил телефон и оставил его на книжном шкафу в гостиной.
— Не забудь его взять! — крикнул я, пока он возился в ванной, складывая в сумку туалетные принадлежности.
— Не беспокойся! — прокричал он в ответ. — Уже взял. Он у меня в кармане.
А я, как дурак, поверил.
И вот он здесь, снова в Сиднее, — двенадцати часов не прошло, как он уехал отсюда, — садится за мой столик на ресторанной террасе, а за нами поблескивают вода и огни Сиднейской бухты. Если не считать китаянки с дочкой, на террасе уже никого не осталось. С бухты веяло прохладой. Ветерок взъерошил отцу волосы, и я подумал, как много волос у него на голове — в его-то возрасте. Провел рукой по своей голове, почти полностью поседевшей, но, как и у отца, волосы были крепкими и густыми; наверное, решил я, шевелюрой я пошел в него и должен сказать за это спасибо, ведь сколько моих ровесников уже практически облысели. Рассуждая так, я разглядывал отца и отмечал все больше сходства между нами: цвет глаз, линия подбородка и то, как мы взбалтываем напиток в бокале, прежде чем выпить, — и впервые эти наблюдения радовали меня, казались чем-то хорошим, и внутри у меня потеплело: я будто вернулся домой.
— Я так и думал, что найду тебя здесь, — сказал отец. — Ты уже поужинал? Выпьешь со мной? Поверь, мне просто необходимо выпить.
Конечно, я составлю тебе компанию, ответил я, и он, подозвав официанта, заказал два больших амаретто (правда, он сказал «амаретти»).
— И как все прошло? — поинтересовался я, хотя уже понимал: мой план не сработал. — Как вы пообщались с Роджером? Ты его сразу узнал, после стольких-то лет?
Официант принес нам напитки (вот еще за что я люблю этот ресторан — за фантастический сервис) и направился к другому столику получить по счету от китаянки с дочкой.
Отец поболтал амаретто в бокале, прежде чем сделать большой глоток.
— Чья это была идея — назначить встречу в чайной ботанического сада? — спросил он. — Твоя или Роджера?
— Моя. А что, разве плохая идея? Только не говори, что они закрылись на ремонт или у них чайники прохудились.
— Нет, нет, идея сама по себе замечательная. Тамошний сад на редкость хорош. Даже удивительно, что ты выбрал именно это место, — по-моему, ты никогда не бывал в Мельбурне.
— Не бывал, — подтвердил я. — Но один из моих друзей на «Фейсбуке» живет там, и я попросил его посоветовать что-нибудь. Так что на самом деле это он придумал, не я.
— Ага, тогда понятно. Что ж, прекрасно.
Я чувствовал, что все обстоит ровно наоборот и, кроме самого сада, ничего прекрасного отец там не обнаружил.
— Но…
— Видишь ли… — Отец опять сделал глоток, он явно тщательно обдумывал свой ответ. — Идея была отличной, Макс, но есть одна проблема.
— Да?
Он слегка наклонился ко мне:
— В ботаническом саду Мельбурна две чайные.
Я как раз поднес бокал ко рту, но, так и не выпив, медленно поставил бокал на стол:
— Что?
— Там две чайные. На противоположных концах сада. Одна у главного входа, напротив большого военного мемориала, другая — в глубине, у декоративного озера. Я пошел в ту, что у озера.
— А Роджер… — Я мямлил, говорить нормально не получалось.
— Очевидно, он отправился в другую.
И тут на меня обрушился весь абсурд, весь ужас происходящего:
— Значит… вы не встретились? (Отец кивнул.) Но… я дал ему номер твоего мобильника. И загнал его номер в твой телефон. Он тебе не звонил?
— Звонил. Четырнадцать раз. Я узнал об этом, когда вернулся домой. Вот. — Отец достал мобильник из кармана пиджака и показал надпись на экране: «14 пропущенных звонков».
— Так почему ты не отвечал?
— У меня при себе не было телефона.
— Не было телефона? Папа, ты… идиот. Я же спрашивал тебя, взял ли ты мобильник. И ты сказал, что взял. Спрашивал тебя сегодня утром.
— Я думал, что он при мне. Но я ошибался. При мне оказалось вот это. — Из другого кармана он вынул еще одну штуковину и положил ее на стол между нами. Это был пульт для нового телевизора с плоским экраном. — Согласись, — сказал он, придвигая пульт к мобильнику, — их не отличить.
И правда, они были очень похожи.
— Что же все-таки произошло?
— Ну, когда я добрался до чайной, было без десяти три. Я посидел там с полчасика, Роджер определенно запаздывал, и я решил проверить, не звонил ли он, ведь я мог и не услышать звонка. Тут-то я и обнаружил, что по ошибке прихватил с собой пульт вместо телефона. Я не встревожился, поскольку на тот момент полагал, что в ботаническом саду только одна чайная. Я продолжал сидеть и ждать. Минут через двадцать к моему столику подошла девушка, чтобы убрать пустую посуду, и я обратился к ней: «Если вы договорились встретиться с кем-то в чайной ботанического сада, это значит, что вы именно сюда должны явиться?» Она улыбнулась и ответила: «Конечно», но потом, уже отойдя от столика, обернулась: «Ой… наверное, надо уточнять, какая чайная, здесь их две».
Покачав в руке бокалы с амаретто, мы оба выпили. Почти до дна.
— И тогда все стало предельно ясно. Я спросил у девушки, сколько времени понадобится, чтобы добраться до другой чайной; минут десять-пятнадцать, ответила она (видимо, делая скидку на мой возраст, от меня ведь не пышет здоровьем молодости); тогда я поинтересовался, ведет ли туда одна-единственная дорога, и узнал, что можно добраться различными путями. Наверняка Роджер тоже сообразит, что случилось, и поэтому разумнее было пока оставаться на месте. Я посидел еще минут пятнадцать, а затем меня охватил страх. Конечно, я мог бы попросить кого-нибудь из работников этой чайной позвонить в другую чайную и выяснить, находится ли среди их посетителей человек, похожий на Роджера, но я до этого не додумался, я просто встал из-за столика и зашагал в другую чайную. Это заняло у меня целых двадцать пять минут, поскольку я уже не могу ходить так быстро, как раньше, и все время сворачиваю куда не надо. Как бы то ни было, когда я добрался до той чайной — Роджер уже ушел.
— А он вообще туда приходил?
— О да. Человек за стойкой мне его описал.
— И что же было дальше?
— Дальше… — отозвался отец, но вдруг словно выдохся. У него явно пропала охота продолжать свой рассказ. — Ох, Макс, тебе и вправду нужно знать? А не лучше ли нам еще выпить?
Мы опять заказали два «амаретти», и тут я увидел, что китаянки с дочкой за столиком больше нет. У меня сердце упало.
— Не может быть… они ушли. — Я был так поглощен беседой с отцом, что не заметил, как они покинули террасу.
— Кто ушел?
— Женщина с дочкой. Те, с которыми я хотел познакомиться.
— И ты с ними познакомился?
— Нет.
— Я думал, ты уже с ними поговорил.
— Я как раз собирался это сделать, но тут появился ты. А теперь их больше нет.
В отчаянии я вскочил, чтобы осмотреться вокруг: может, они еще недалеко ушли и я увижу, как, взявшись за руки, они направляются к Круглой набережной. Я и в самом деле намеревался догнать их. В конце концов, ради чего я приперся сюда из Лондона? Чтобы поговорить с этой женщиной. И я бы ринулся бегом с террасы в погоню за ними, если бы отец не взял меня за руку, удерживая на месте.
— Сядь, — сказал он. — Завтра с ними познакомишься.
— Завтра? — рассердился я. — Они ушли, ты что, не понял? И я представления не имею, где мне их искать, разве что приехать сюда снова через месяц.
— Ты встретишься с ними завтра, — повторил отец. — Я знаю, где они будут.
Принесли наши повторные «амаретти» — за счет заведения, сообщил официант. Мы поблагодарили, и отец продолжил:
— Если ты имеешь в виду женщину с девочкой, которые сидели в углу (я кивнул, не дыша и опасаясь, что сейчас он скормит мне какую-нибудь утешительную ложь), я подслушал их разговор, когда входил на террасу. Девочка спрашивала, пойдут ли они завтра купаться, а мать отвечала, что пойдут, если будет хорошая погода, и девочка сказала, что хочет на пляж Ясного Света.
— Пляж Ясного Света? Где это?
— Ясный Свет — небольшой пригород, через него проезжаешь по дороге на Мэнли. Там затененный пляж, а у берега выгорожен бассейн. Туда они, надо полагать, завтра и отправятся.
— Если погода будет хорошая.
— Если погода будет хорошая. Да, при таком условии.
— Какой на завтра прогноз?
— Дождь, — ответил отец, потягивая амаретто. — Но они всегда ошибаются.
— Они не упоминали, когда они пойдут на пляж?
— Нет. Думаю, тебе следует поехать пораньше, чтобы их не упустить.
Я задумался. В Лондон я улетал завтра около десяти вечера, и серьезных планов на день у меня не было. Тем не менее перспектива торчать целый день на каком-то пляже, высматривая китаянку с дочкой, восторга не вызывала. Но разве у меня был выбор? Мне позарез нужно было поговорить с ней — даже если это означало, что мы всего лишь перекинемся парой слов. Мысль о том, чтобы вернуться в Лондон, не завязав с ней даже поверхностного знакомства, казалась невыносимой.
— Ладно, — вздохнул я, — так и сделаю.
— Не волнуйся, Макс, все будет хорошо.
Я с удивлением взглянул на отца. Определенно, он открывался мне все с новых и новых сторон. Подбадривать? Прежде за ним такого не водилось.
— Ты очень… спокойный, хотя денек у тебя выдался не самый удачный, — сказал я.
— А что мне беспокоиться? Некоторые вещи, Макс… некоторые вещи происходят помимо нашей воли, и с этим ничего не поделаешь. Минуло сорок лет с тех пор, как я последний раз видел Роджера. И пятьдесят — с тех событий, что я описал в рассказе. Все это время я как-то жил без него. Конечно, я изрядно сник, когда сегодня мы опять умудрились не встретиться. И это жуткое ощущение от того, что все повторилось вновь, — ну, можешь себе представить. Но потом… Я вернулся в чайную — в ту первую, рядом с декоративным озером, — выпил пива и подумал: если Роджер придет, значит, придет, а если нет, значит, нет. И он не пришел. А там было так красиво. В Мельбурне намного теплее, чем здесь. Я сидел, пил пиво, прислушивался к голосам всяких редких птиц, смотрел на пальмы и на финиковые деревья… Знаешь, я чудесно провел время. Около декоративного озера растет великолепный болотный кипарис. Мексиканский болотный кипарис. Я даже написал о нем стихотворение. И назвал его «Семейство Таксодиумов».
[41] Вот, взгляни.
Он протянул мне черный «молескин»:
[42] стихотворение, написанное им сегодня днем, было коротеньким, в восемь строчек, и я начал читать. Разбирать его почерк — уже тяжкий труд, а смысл стихотворения, как и всех прочих его стихов, так и остался для меня загадкой.
— Здорово. — Я вернул ему блокнот, мучительно соображая, что бы еще сказать. — Тебе надо издавать свои стихи.
— Что ты, я всего лишь дилетант, и я это знаю.
— Роджер оставил какое-нибудь сообщение на телефоне? — Во мне еще теплилась надежда, что в сегодняшнем разгроме хоть что-то уцелело.
— Понятия не имею. Я не умею извлекать сообщения, а если бы умел, то вряд ли захотел бы их прослушать.
— Неужели? Вы столько лет не виделись, и тебе… не любопытно?
— Макс. — Подавшись вперед, отец накрыл ладонями мои руки. Опять беспрецедентный жест. — Сегодня ты сделал для меня нечто совершенно необычайное. Я этого никогда не забуду. И не потому, что я и впрямь хотел встретиться с Роджером, но потому, что из этого следует: ты меня принимаешь. Принимаешь таким, каков я есть.
— Лучше поздно, чем никогда, — негромко, с горечью рассмеялся я.
— Как тебе моя квартира? — спросил отец после короткой паузы (во время которой он убрал свои руки с моих).
— Ну, она… Ладно, в общем, так: по-моему, над ней стоило бы немного поработать, придать ей более домашний вид.
— Уродская, правда? Я хочу уволиться.
— И переехать? Куда?
— Думаю, мне пора вернуться домой, действительно пора. Эта квартира в Личфилде, зачем ей пустовать. Куда разумнее жить в ней. А если ты опять забеспокоишься обо мне — или я о тебе, мало ли что, — мы сильно упростим себе жизнь, когда расстояние между нами можно будет одолеть за три часа езды на машине. Все лучше, чем двадцатичетырехчасовой перелет.
И да, я согласился: ему куда разумнее и удобнее жить в Личфилде, чем в Сиднее. Об этом мы и беседовали остаток вечера — не о Роджере Анстрасере и не о китаянке с дочкой. Я рассказал ему о мисс Эрит, о том, как она обозвала его болваном несчастным из-за того, что он уехал, не сообщив, надолго ли едет и когда вернется, и о ее дружбе с доктором Хамидом, и о том, какая она ярая противница крупных корпораций, покоряющих Англию. И отец сказал, что было бы замечательно снова с ней увидеться. А потом каким-то образом, сам не пойму каким, — вероятно, припомнив его первый переезд в Личфилд, почти бегство, сразу после смерти мамы, — мы заговорили о моей матери. Кто бы мог подумать, что такое случится! Если не ошибаюсь, после похорон и вплоть до нынешнего вечера никто из нас ни разу не упомянул ее имени в присутствии другого. И вот я впервые увидел, как глаза моего отца наполняются слезами, настоящими слезами, когда он заговорил об их совместной жизни, о том, каким паршивым мужем он был, и как он, наверное, изводил ее, и о бездарном вмешательстве — Провидения ли, судьбы ли, — закончившемся ее смертью в сорок шесть лет, а ведь она так ничего и не увидела в своей жизни, кроме безрадостного замужества, житья бок о бок с человеком, снедаемым ненавистью к себе, с человеком, который не умел добиться ее расположения, а заодно и расположения своего сына, с человеком, который ничего не умел — только обуздывать свои эмоции и подавлять желания…
Отец едва успел унять волнение, когда обнаружил, что над нами стоит официант.
— Господа, — обратился к нам официант, — к сожалению, мы скоро закрываемся. Через несколько минут вам придется покинуть ресторан.
— Справедливо, — отозвался я.
— Но прежде… может быть, еще два «амаретти»? — предложил он.
Когда он принес ликер, мы с отцом чокнулись и выпили за мою мать, за память о ней.
— Она была для меня всем, — сказал я. — Я никогда ей об этом не говорил. А надо было. Надеюсь, она понимала, как сильно я ее любил.
Я искоса посмотрел на отца: не выскажется ли и он в том же духе? Любил ли он мою мать? Конечно, любил, пусть и не показывая этого, если прожил с ней до самого конца. Но отец лишь печально улыбнулся в ответ.
Официант принялся водружать стулья на столики. Мы с отцом оба устали — самое время возвращаться домой и ложиться спать.
— Ладно… давай думать о будущем. Самое меньшее, что мы можем сделать, это заняться маминым надгробием. Ну что это за надпись: Барбара Сим, 1939–1985? Мы должны сочинить что-нибудь получше.
— Ты прав, — согласился отец. — Займусь этим в первую очередь.
На меня вдруг накатило вдохновение:
— Послушай… а как насчет этих симпатичных строчек из «Четырех квартетов»? О прошедшем, присутствующем в настоящем.
— Неплохо. Совсем неплохо, — поразмыслив немного, сказал отец.
Но я видел, что он сомневается.
— У тебя есть идея получше?
— Пока нет, но беда в том, что твоя мать не выносила поэзии. Т. С. Элиота на своем могильном камне она бы категорически не одобрила.
— Хорошо, а что ей нравилось?
— Даже не знаю. Она любила Томми Стала, Клиффа Ричарда…
— Прекрасно, Клифф нам сгодится. Возьмем пару строчек из какой-нибудь его песни.
— «Живая кукла»… — раздумчиво произнес отец и тут же тряхнул головой: — Не слишком подходяще для надгробия.
— Может, «Дьяволица»? Нет, ерунда.
— «Поздравления»? Вряд ли.
— «Летом мы все едем отдыхать»?
Наши глаза встретились, и — мы расхохотались. И в тот вечер, когда мы отсмеялись, глаза моего отца по-прежнему блестели — но уже не от слез: они сияли золотистым, небесным светом, точно как бокалы с амаретто, которые мы, повращав в руке, осушили до последней капли.
22
Когда Дональд Кроухерст взялся вычислять квадратный корень из минус единицы, эта неразрешимая задача очень скоро завела его в черный туннель, откуда он уже не выбрался. В основном, слава богу, людям больше везет в жизни. Немногим удается вовсе избежать таких туннелей, но обычно некая сила выталкивает нас оттуда с другой стороны. Туннель, в котором был я… гм, на самом деле он оказался длиннее и темнее, чем мне казалось. Теперь я понимаю, что блуждал в нем почти всю мою жизнь. Но самое главное, в итоге я из него выбрался, и когда я ступил под открытое солнечное небо, то обнаружил, что нахожусь в Сиднее, на пляже под названием Ясный Свет.
Я приехал туда в девять утра на одном из самых ранних паромов, отправлявшихся от Круглой набережной на Мэнли. От верфи в Мэнли до Ясного Света ходу было минут пятнадцать. Серое небо набухало облаками, предвещавшими дождь, но несмотря на это воздух был горячим и влажным. Погода, вполне подходящая для купания. По пути мне встретилось не менее десяти человек, совершавших утреннюю пробежку, они были мокрыми от пота. Я воображал, что на берегу никого не окажется и я буду торчать у всех на виду — подозрительная фигура, сидящая на пляже в полном одиночестве. Но нет, поток людей не иссякал: они не только бегали, но и выгуливали собак, любовались видами, а некоторые просто вышли пройтись, размяться, заглянуть в магазины, купить воскресные газеты. Я чувствовал себя здесь как дома, чувствовал себя своим среди здешних обитателей, улыбчивых, расслабленных, доброжелательных.
Однако просидеть три часа на скамейке, поглядывая на море и с тревогой ожидая, придет ли тот, кто тебе нужен, — это очень утомительно. По пути я прихватил «Сан-Геральд», но за полчаса прочел газету от корки до корки. Единственное, что еще я догадался взять с собой, это маленькую бутылку воды, и пил по глоточку, опасаясь, что мне понадобится отлучиться в туалет. Вид со скамьи открывался потрясающий: там, где заканчивалась песочная полоса пляжа, находился бассейн, выдолбленный в скале и заполненный морской водой, — прямоугольник, переливающийся всеми оттенками синего и зеленого, — а за бассейном начиналось море: тихое и серое в то утро, оно тянулось до горизонта, испещренное точками-яхтами, и еще дальше, туда, где скорее подразумеваемый, чем видимый, раскинулся огромный роскошный Сидней. Скажете, на такую красоту можно смотреть и смотреть и она никогда не надоест? Возможно, при иных обстоятельствах — не высматривай я жадно китаянку с дочкой — я бы с радостью провел здесь целый день, сидя на скамейке и любуясь берегом и морем. Но сегодня этот вид быстро утратил свое очарование.
Впрочем, я не хочу заставлять вас ждать столько же, сколько прождал я. Они появились. Появились сразу после полудня. Китаянка, ее дочка и еще одна девочка примерно того же возраста. Подружка дочки, надо полагать. Блондинка с европейскими чертами лица. Втроем они прошли почти вплотную мимо моей скамейки, выбрали себе место на песке, где китаянка постелила коврик для пикников, а девочки немедленно разделись до купальников и побежали играть на камни. Китаянка — в белой футболке и синих летних брюках, расклешенных у лодыжки, — села на коврик и налила себе какого-то горячего питья из термоса, при этом если она и поглядывала вдаль, то не на бассейн, а на залив.
Итак, вот он, мой шанс. Долгожданный момент настал. Но в силах ли я сделать то, что хотел? Сумею ли я подойти к совершенно незнакомой женщине, незамужней женщине, которая привела на пляж свою дочку с подружкой, и вломиться в ее мир, нарушить ее уединение какой-нибудь неуклюжей фразой вроде «Простите… вы меня не знаете, но…»?
Я уже готовил себя к тому, чтобы признать: нет, я не смогу через это пройти, — когда около бассейна внезапно раздался вопль, кричали от боли и обиды.
Я поднял голову. Это была подружка маленькой китаянки. Она поскользнулась и упала. Девочка балансировала на каменной кромке бассейна и, потеряв равновесие, свалилась в море. Инстинктивно я бросился ей на помощь. С другой стороны, оттуда, где был расстелен на песке коврик для пикника, к девочке бежала китаянка. Места происшествия мы достигли одновременно.
— Дженни! — воскликнула китаянка. — Дженни, ты в порядке?
У берега было довольно мелко, и Дженни уже стояла на ногах, заливаясь слезами. Каменная стенка бассейна там, где упала девочка, была примерно четыре фута в высоту, слишком высокая, чтобы взобраться ребенку, поэтому Дженни следовало сначала подтащить к нам. Я протянул руки:
— Ну-ка, держись крепче.
Светловолосая девчушка схватила меня за руки, и я легко поднял ее на бортик бассейна. Тут мы увидели глубокие ссадины на ее левой голени и лодыжке: при падении она поранилась о каменистое дно. Нога у девочки сильно кровоточила. Дженни с плачем бросилась в объятия китаянки, а затем, уже вчетвером, мы, обогнув бассейн, потопали к коврику для пикника.
— Спасибо, огромное вам спасибо, — благодарила китаянка. Вблизи она была еще красивее.
— Могу я что-нибудь еще для вас сделать? — спросил я.
— Вы очень добры, но, думаю, все будет нормально. Мы прочистим ей ранку и…
— Но мы ведь не уходим домой, да, мама? — перебила ее дочка.
— Не знаю, лапа. Это зависит от Дженифер. Дженни, ты хочешь вернуться домой к маме?
Дженни помотала головой.
Когда мы добрались до коврика, она легла, и мы хорошенько рассмотрели ее ногу. Одна царапина была особенно глубокой. Китаянка достала бумажные носовые платки из корзинки с провизией и прочими пляжными вещичками, полила рану водой из бутылки, и мы вместе прочистили ее и остановили кровотечение. Затем китаянка снова принялась копаться в корзинке, и я услыхал, как она бормочет себе под нос:
— Пластыри! Как я могла не захватить пластыри!
Я припомнил, что по дороге на пляж видел аптеку.
— Я схожу за ними.
— Нет… пожалуйста… право… это уже чересчур.
— Ничего подобного. Аптека в двух шагах отсюда, надо только подняться к дороге. А эти царапины просто необходимо заклеить чем-нибудь. Иначе девочка не сможет зайти в воду.
— И все же не хотелось бы…
Не дослушав ее возражений, я двинул в аптеку. Обернулся я минут за десять. Вручив им пластыри, я топтался рядом, понимая, что никакой иной пользы я уже не принесу. Царапины быстренько заклеили, и две девочки — умявшие, пока я отсутствовал, почти всю еду, припасенную для пикника, — снова пребывали в отличном настроении. И были готовы опять ринуться к бассейну.
Прежде чем отпустить их, китаянка встала, собрала волосы дочки в хвостик и стянула их резинкой.
— Не заходите в воду, пока пища в желудке не уляжется, — сказала она. — И пожалуйста, будьте осторожны.
— Будем.
— И вы забыли поблагодарить этого милого джентльмена за помощь.
— Спасибо, — хором, с покорностью воспитанных детей откликнулись девочки.
— Пустяки, — ответил я, но их уже как ветром сдуло.
Мы постояли немного, китаянка и я, в неловком молчании. Оба не знали, что сказать.
— Правда, — промямлил я наконец, — я очень рад, что очутился здесь в нужный момент. Разумеется, вы и сами наверняка справились бы, но…
Она посмотрела на меня из-под нахмуренного лба:
— Я не очень хорошо разбираюсь в акцентах, но у вас, по-моему, английский, верно?
— Да, верно.
— Значит, вы приехали сюда погостить? И давно вы в Сиднее?
— Всего неделю. Я навещал отца. Мы улаживали кое-какие семейные дела. Уладили, и теперь я возвращаюсь в Лондон. Собственно, совсем скоро — сегодня вечером.
Выслушав меня, она протянула руку в строгом, официальном жесте:
— Что ж, большое спасибо вам за помощь, мистер… э-э…
— Сим, — подсказал я, пожимая ее руку. — Максвелл Сим.
— Спасибо, мистер Сим. Прежде чем вы уйдете, я хотела бы спросить вас кое о чем… если можно.
— Конечно.
— Это простое любопытство, не более. Мне просто интересно, является ли чистым совпадением тот факт, что вчера вечером мы ужинали в одном и том же ресторане.
— А-а. — Похоже, моя игра проиграна.
— А также два месяца назад, если я ничего не путаю.
— Два месяца назад, — повторил я за ней. — Все правильно.
— Вы преследуете меня, мистер Сим? Я должна вызвать полицию?
Я не знал, что ответить. Ее глаза заблестели, но скорее они блестели вызывающе, а не встревоженно.
— Я пришел сюда, — осторожно начал я, — потому что знал, что найду вас здесь. А я хотел вас найти, потому что хотел задать вам вопрос. Мне необходимо кое-что выяснить, и только вы можете мне ответить. Вот и все.
— И все? Тогда задавайте ваш вопрос.
— Да. Минутку. — И я выпалил, а что мне оставалось: — Вы замужем? Есть ли у вас бойфренд? И есть ли у вашей дочери отец?
Китаянка улыбнулась, не разжимая губ, и посмотрела в сторону:
— Понятно. — Потом она снова взглянула на меня: — Да, мистер Сим, я замужем. И, как ни банально это звучит, у меня счастливый брак.
— А, хорошо. — В мгновение ока передо мной разверзлась глубокая бездна разочарования, и я желал лишь одного — броситься вниз. — В таком случае, думаю, я лучше пойду. Мне очень жаль, если… я вас побеспокоил. Это было крайне…
— Прошу вас, — перебила китаянка, — не уходите. Вы меня нисколько не побеспокоили. Напротив, оказали серьезную помощь. А то, что вы сделали… очень романтично в каком-то смысле. Если вы не поленились приехать в такую даль только для того, чтобы встретиться со мной, то с меня по меньшей мере следует угощение. Хотите чаю?
— Я очень признателен, но…
— Пожалуйста, Максвелл, присаживайтесь. Я могу называть вас Максвеллом?
— Конечно.
Она села на коврик и жестом пригласила присоединиться к ней, что в некотором смущении я и сделал.
— Меня зовут Лиань. А мою дочь — Яньмэй. Имя ее подружки вам уже известно. Вы пьете чай с лимоном? Боюсь, молока у меня с собой нет.
— Я пью… любой. Делайте, как вам удобнее.
Лиань налила черного чая в две пластиковые чашки и подала одну мне. Я поблагодарил, и минуты две мы в молчании пили чай. Затем я сказал:
— Если я попробую вам объяснить…
— Буду рада послушать.
— Дело в том, что два месяца назад, в ресторане, вы с Яньмэй произвели на меня незабываемое впечатление.
— Правда? Чем же?
— Я никогда прежде не видел, чтобы два человека… были так близки. Я наблюдал эту близость и чувствовал, как мне ее не хватает в моей собственной жизни, и я начал надеяться — фантазировать, точнее говоря, — что я мог бы стать частью этих очень близких отношений.
Лиань опять выдала скупую, но притягательную улыбку. Глядя на свою чашку с чаем, она сказала:
— Да, мы очень дорожим этими нашими совместными ужинами. Мы приходим в ресторан во вторую субботу каждого месяца. Понимаете, раз в месяц мой муж Питер уезжает по делам в Дубай. Рабочая неделя начинается там в воскресенье утром. Поэтому он улетает из Сиднея накануне вечером девятичасовым рейсом. Мы с Яньмэй провожаем его в аэропорт, а потом она всегда как в воду опущенная, она так любит отца и ужасно без него скучает. Поэтому, в качестве особого развлечения, я и вожу ее в ресторан. Двенадцать раз в год, зимой ли, летом, мы непременно туда идем. Детям нужна незыблемость, им нужна рутина. Впрочем, и взрослым тоже. Посещение ресторанов — одна из постоянных составляющих нашей жизни.
— Мне нравится, — чувствуя, что терять уже нечего, я решил высказаться со всей откровенностью, — мне нравится смотреть, как вы играете в карты. Такое впечатление, что вы забываете обо всем на свете. А Яньмэй — ваша миниатюрная версия. — Я взглянул на девочку, которая, замерев на бортике бассейна, собиралась с духом, чтобы нырнуть. — У нее такой же голос, такие же движения, и она похожа на вас…
— Неужели? — Лиань тоже посмотрела на свою дочку. — Думаете, между нами есть внешнее сходство?
— Конечно.
— Но знаете, Яньмэй не приходится мне биологической дочерью.
— Нет?
— Нет. Мы с Питером удочерили ее три года назад. Мы даже родились в разных странах. Я в Гонконге, а Яньмэй в Китае, в городе под названием Шеньян, это в провинции Ляонин. Так что, возможно, сходство существует только в вашем воображении. Просто вам хотелось, чтобы так было.
— Возможно. — Я пил чай, глядя на залив. Слова Лиань меня смутили. То обстоятельство, что ее с дочерью не связывало кровное родство, несколько не вписывалось в мои фантазии. — Выходит, своих детей у вас нет?
— Нет. Мы очень из-за этого переживали. Но теперь у нас есть Яньмэй, и…
— Она — сирота?
— Да. Ее мать умерла, когда ей было три года. Жуткой смертью, должна заметить. Знаете, условия труда на китайских фабриках иногда просто не поддаются описанию. С чем только не приходится мириться тамошним рабочим, чтобы мы на Западе покупали товары по низким ценам. Мать Яньмэй работала на фабрике, в цеху, где распыляли краску, она работала по пятнадцать-шестнадцать часов в день, постоянно распыляя эти химические краски, в которых полно токсичных растворителей. И никакой защиты — ни масок, ничего. Она умерла от рака. Рака мозга.
— Ужасно. — Реакция с моей стороны была довольно жиденькой, но на большее в тот момент меня не хватило. — А что производили на фабрике?
— Кажется, зубные щетки.
Я резко повернулся к Лиань: я не ослышался?
— Зубные щетки?
— Да… дешевые пластмассовые щетки. Вас это удивляет? Но почему? (Я молчал, словно у меня язык отнялся.) Может, зубные щетки значат для вас что-то особенное?
Постепенно ко мне возвращался дар речи:
— Да, значат. И нечто очень особенное. А то, что вы сейчас рассказали, историю матери Яньмэй… меня это потрясло. Я не могу поверить.
— А зря, ничего невероятного тут нет. Такие вещи постоянно происходят в развивающихся странах, и не только там. К сожалению, мы склонны закрывать на это глаза.
— Нет, я имею в виду, что эта история невероятна… в личном смысле. В том, как она связана со мной.
— А, ясно. Но не могли бы вы объяснить поподробнее?
Вздохнув, я покачал головой:
— Это займет… боюсь, очень много времени. Уж не знаю, каким странным образом, но получается, что все случившееся со мной за последние месяцы связано с Яньмэй и ее матерью. Но чтобы вам было понятнее, я должен рассказать все от начала и до конца, а это, уверяю вас, длинно и скучно…
— Ну, теперь я от вас не отстану. Смотрите, — она указала на Яньмэй и Дженифер, счастливо барахтавшихся в бассейне, — девочки довольны жизнью. Они не вылезут из воды еще по крайней мере час. Ничего почитать я с собой не взяла. Так что расскажите мне вашу историю. Я хочу ее услышать, какой бы длинной и скучной она ни была. Мне все равно больше нечем заняться, верно?
И я принялся рассказывать обо всем, что произошло со мной с тех пор, как я впервые увидел ее с Яньмэй в ресторане в Сиднейской бухте на Валентинов день. Сначала я терялся, не зная, в какой последовательности расположить события, и, подозреваю, совсем запутал мою слушательницу. Начал я, как мне представлялось, с главного: с Алана Геста, с его идеалов и амбиций, которые он пытался реализовать в маленькой фирме, ведь если мой недавний опыт чему-то и научил меня, думал я, эта наука сводится к тому, что жестокость мира никуда не делась: мы по-прежнему живем в такое время, когда ни добрые намерения, ни инновации не спасут компанию — ее все равно поставят на колени, если это будет в интересах каких-то более влиятельных сил. Но потом мне пришло в голову, что, наверное, настоящий смысл моей истории не в этом и что самое ценное знание, которое я извлек из нее (или постепенно извлекаю), — это знание о самом себе, о моих проблемах и о том, кто я такой на самом деле. И я метался между этими двумя отправными точками, все больше озадачивая Лиань, пока она не велела рассказать все по порядку — одно событие за другим. Я последовал ее совету и вдруг обнаружил, что рассказ у меня складывается какой-то ненастоящий, не плавное повествование, но ряд отрывочных, не связанных друг с другом эпизодов, причем преобладали встречи, неожиданные встречи или странные знакомства с разными людьми, и эти люди все до единого понемножку меняли ход моей жизни. Первой среди них была сама Лиань, разумеется, и Яньмэй. Но потом пошли другие… Прежде всего служащий на регистрации в аэропорту в Сиднее, который ни с того ни с сего перевел меня в бизнес-класс. Затем мой сосед в самолете до Сингапура, бедняга Чарли Хейворд, погибший от инфаркта в воздухе. Затем Поппи с ее тайным записывающим устройством и историей Дональда Кроухерста. Потом парень в парке в Уотфорде, отобравший у меня телефон, чтобы чуть позже заблудиться и вернуться ко мне за разъяснениями, как добраться до станции. Тревор Пейдж и Линдси Ашворт, которые пригласили меня выпить в гостиницу «Парк Инн», где предложили вступить в их команду торговых представителей. Ужин у матери Поппи, где я познакомился с матерью Поппи, с ее противным приятелем Ричардом и с единственным человеком, который отнесся ко мне приветливо, — ее дядей Клайвом. Затем встреча с Аланом Гестом в его офисе, откуда я прямиком выехал на первый этап моего путешествия в Шотландию. А еще мистер и миссис Бирн, родители Криса, и мисс Эрит с доктором Хамидом на поднебесном этаже в многоквартирной башне на окраине Личфилда, и Каролина с Люси, и тот провальный ужин в Кендале, и, наконец, Элисон в Эдинбурге — как она пыталась уложить меня в свою постель, а я сбежал, сбежал с ее виски и на рассвете влез в свою машину и уже по собственной инициативе махнул в шотландские горы. Впрочем, был один персонаж, о котором я не упомянул, — Эмма. Теперь я уже стеснялся признаваться в том, что вступал в беседы со спутниковой навигацией, и опасался, что подобные откровения могут повредить мне в глазах Лиань.
Пока я рассказывал обо всех этих встречах, Лиань легла на спину, подложила руки под голову и закрыла глаза. Она ничего не говорила, не задавала вопросов, ни разу не перебила, хотя рассказывал я довольно долго, а когда закончил, она сперва никак не откликнулась, и молчание ее так затянулось, что я уже решил, что она заснула. Но нет, не заснула. Она лишь напряженно размышляла над тем, что услышала, и вот наконец, приподнявшись на локтях, Лиань повернулась ко мне и сказала:
— Знаете, Максвелл, теперь я начинаю кое-что понимать.
— Да, и что же? — Мне было более чем любопытно.
— Теперь я понимаю, почему вчера вечером в ресторане вы выглядели совсем иначе, чем два месяца назад.
— Правда? Вы заметили перемену?
— Еще бы. В первый раз вы меня слегка напугали. Я тогда подумала, что в жизни не видела такого одинокого и мрачного человека. Но вчера… и сегодня… вы кажетесь намного уравновешеннее. Такое впечатление, что сейчас вы пребываете почти в мире с собой.
— Почти, — эхом отозвался я.
— Да, почти.
— Мам! — К нам бежала Яньмэй, за ней, чуть приотстав, следовала Дженифер. — Сколько времени? Нам ведь еще не пора уходить?