— Кхе, — прочистил горло Рольф. — За оригинальность ноль баллов. Сколько ей лет?

— Двадцать.

Рольф вздернул брови, цокнул языком и откусил еще хлеба.

— Боже…

— Знаю, как это звучит, — сказал Пол. — Но тут все по-настоящему. По-настоящему… реально.

— О, я вижу, — заверил его Рольф.

— Видишь?

— По твоим глазам. В них отчаяние. Ты похож на человека, который переживает временную эйфорию, хотя на самом деле не имеет ни малейшего представления, как ему дальше быть. — Пол скептически смотрел на него, и Рольф добавил: — Я знаю, о чем говорю, Пол. Я видел этот взгляд раньше.

— Правда? Где же ты мог его видеть?

— В зеркале. Дважды.

Вернулась официантка, чтобы принять заказ, и Рольф взялся за важное дело — выбор еды, а попутно еще за одно, даже более важное, — флирт с официанткой. Не прошло и пяти минут, как он выяснил, что девушка учится в университете в Ольберге на биологическом факультете, что в прошлом году она все лето провела в Соединенных Штатах, что у нее есть два брата, а бойфренда, напротив, не имеется, что она поддерживает себя в форме, занимаясь йогой три раза в неделю, а группу «Радиохед» считает перехваленной. В промежутках между расспросами официантка убедила их попробовать фирменный коктейль под названием Hvidvin med brombœrlikøk, объяснив, что это белое вино с красносмородинным ликером. Она принесла им два высоких стакана, и, осушив свой за пару секунд, Рольф потребовал добавки обоим.

* * *

Когда они хорошенько напились и хорошенько наелись, Рольф сказал:

— Бытует мнение, что мужчина — это всего лишь дефективная женщина. Имеются у тебя соображения на сей счет?

— Я не знаком с историей вопроса, — поморщился Пол.

— На это можно взглянуть с биологической точки зрения, — продолжил Рольф. — Наличие у-хромосомы — само по себе признак дефективности. Но вовсе не обязательно залезать в научные дебри. Достаточно здравого смысла. Взять, к примеру, нашу официантку.

— Лизу.

— Лиза? Ее так зовут? Она нам представилась?

— И не раз.

— Ладно. Посмотри на нее: стучит каблучками по лестнице вверх-вниз и мила со всеми без особых усилий. Сколько ей — двадцать два, двадцать три? И какими глазами мы смотрим ей вслед! Но что нам о ней известно? Только то, что она молода и у нее такое тело, которого мы оба вожделеем. И больше ничего. Она может быть серийной убийцей, откуда нам знать. И однако любой из нас, выпив еще парочку коктейлей, рискнет своей семьей, если она пригласит его к себе домой. Разве нет? Эта патология присуща всему мужскому полу. Мы не способны к верности, у нас отсутствует гнездовой инстинкт — мы не обладаем ни единым здоровым природным свойством, с которыми женщины рождаются. Мы дефективны. Мужчина — лишь испорченная женщина. Все просто.

— При всем моем уважении, — ответил Пол, — ты несешь чушь. Во-первых, зачем ей приглашать кого-то из нас к себе? Для нее мы — старичье.

— Ты говоришь так, а сам завоевал сердце — насколько я понял — двадцатилетней красавицы. Значит, такое случается.

— Это совсем другое дело. То, что происходит между мной и Мальвиной, развивалось исподволь. А прошлым вечером просто разразился кризис.

Рольф тихонько рассмеялся:

— Кризис еще и не начинался, Пол. Его еще и близко нет.

— Знаю, это может попасть в газеты. Уже чуть не попало. Но я смогу урегулировать эту проблему…

— Я не о том, — перебил Рольф. — Газеты — это все ерунда. Сущая ерунда. — Распробовав коктейль, они перешли на бренди, и Рольф смотрел, как колышется охряная жидкость в колоколообразном бокале, а на лице его сгущалась печаль. — Кстати, о кризисах, — встряхнулся он с видимым усилием, — не пора ли нам поговорить о деле? А то я тут весь вечер просижу, тщетно дожидаясь, пока ты скажешь, чего ты от меня хочешь.

— С чего ты решил, что я от тебя чего-то хочу?

— Не для того ты связался со мной на этой неделе, чтобы предаться воспоминаниям, Пол. Поверь, я кое-что знаю о человеческой натуре. Последнее, что я сказал тебе тогда, двадцать три года назад, — формулировку точно не помню; может, ты помнишь, — но я поблагодарил тебя за спасение моей жизни и сказал, что отныне я твой вечный должник. Такое нелегко забыть, верно? И вдруг, ни с того ни с сего, ты звонишь спустя столько лет. Звонишь на этой неделе, Пол. Спрашивается, почему член британского парламента, избранный от депутатского округа в Западном Мидлендсе, звонит члену руководства компании «БМВ» именно на этой неделе, а не на какой другой? А? Вот загадка-то.

Пол отвернулся, избегая встречаться с ним глазами. Но Рольф упорно продолжал:

— Я не в претензии. Я бы не приехал сюда, если бы не хотел тебе помочь. Но не уверен, смогу ли.

— Тогда не обсудить ли нам… — пробормотал Пол, запнулся и начал снова: — Не… обсудить ли нам кое-какие варианты? Видишь ли… дело в том, что в партии на меня стали косо посматривать, и я был не очень активен на лонгбриджском направлении, потому что занимался другими вещами. И было бы замечательно, если бы я смог доказать им, так или иначе, что я… владею ситуацией.

— А эти «косые взгляды», они имеют какое-нибудь отношение к твоему медийному консультанту?

— Возможно.

— Что ж, Пол, всегда лучше высказываться напрямик. Таким образом мы экономим кучу времени. А теперь говори, чего ты хочешь. Не стесняйся. Говори все как есть.

— Ладно. — Пол поставил бокал с бренди на стол и сцепил ладони чуть ли не в молитвенном жесте. Снизу, из бара, до них докатился взрыв гортанного хохота. Пол переждал, пока стихнет шум. — Вы не должны продавать «Ровер». «БМВ» не нужно этого делать. Нужно другое: вложиться в лонгбриджский завод и раскрутить его.

Рольф, похоже, был искренне ошарашен, впервые за вечер.

— Но то, что ты предлагаешь, Пол, — скорее даже настаиваешь, — беспардонно противоречит политике вашего правительства. Поправь меня, если я ошибаюсь. Когда «Алхимия и партнеры» отозвали заявку, мы вступили в переговоры с другим покупателем — консорциумом «Феникс». Переговоры идут успешно. И ваш мистер Байерс поддерживает «Феникс». Он подтвердил это в разговоре со мной сегодня днем.

— Все верно. Но по моим сведениям, «Фениксу» не дадут шанса.

— И откуда у тебя такие сведения? Из газет, полагаю.

— В основном, — вынужден был признать Пол.

— Уф, известно же, что нельзя верить всему, что пишут в газетах.

— То есть, вы рассматриваете заявку «Феникса»?

— А какая у нас альтернатива? Уволить тысячи рабочих и настроить против себя общественное мнение? Это стало бы пиаровской катастрофой.

— Есть куда более простое решение. Оставаться в Лонгбридже.

Рольф коротко рассмеялся и помотал головой:

— И терять миллионы фунтов еженедельно?

— Ваши убытки далеко не столь велики. Считать можно по-разному, все дело в бухгалтерских методиках.

То ли Пол попал в точку, то ли его собеседника впечатлили неожиданный пыл и прямодушие, с которыми он отстаивал свою идею, но Рольф примолк. Казалось, он всерьез задумался над предложением Пола. А подумав, сказал:

— Хорошо, давай проясним ситуацию. Ты хочешь, чтобы я убедил руководство изменить решение, — развернуться на сто восемьдесят градусов, точнее говоря, — и тогда ты, вернувшись домой и сообщив новость своему мистеру Блэру, предстанешь национальным героем. Человеком, который спас Лонгбридж.

— Ты выворачиваешь мои слова наизнанку…

— Будь честен со мной, Пол. Пусть и вопреки всему, чему тебя учили. Ты этого от меня хочешь?

Пол решил, что лицемерить бессмысленно.

— Да. Пожалуй, да.

У Рольфа был такой вид, словно до него вдруг дошло: с ним тоже, оказывается, можно не соглашаться. Впрочем, какие-либо иные переживания не отразились ни на его лице, ни в голосе, когда он произнес, заканчивая ужин:

— Отлично. — Скрипнув стулом по половицам, Рольф отодвинулся от стола. — Отложим это до завтра. Утро вечера мудренее. — Затем он подал знак Лизе: пора подавать счет.

* * *

Утром Пол проснулся с жестоким похмельем и на завтрак не спустился. Рольф, однако, встал рано и уже в начале десятого настойчиво постучал в дверь Пола.

— Ты встал? Поторопись! Мне через полтора часа уезжать, но прежде нам надо совершить небольшую прогулку.

Пол сунул голову под холодную воду, принял две таблетки парацетамола и поплелся вниз. Рольф ждал его на улице, излучая довольство и опираясь на блестящий легкий велосипед — тандем, на самом деле.

— Что скажешь? — спросил он. — Классный, правда?

С видом знатока (не совсем притворным) Пол обошел тандем, разглядывая его со всех сторон.

— Неплохо, — заключил он. — Совсем неплохо. Где ты его раздобыл?

— В городском прокате. Я решил, что проще всего будет добраться туда на велосипеде.

— И куда мы направляемся?

— Туда, где встречаются два моря, разумеется. Садись, ты будешь за рулем. У меня руки заняты, придется прихватить багаж с собой.

Они двинулись в путь: свернули на Оддевей, затем, минуя Музей изобразительных искусств, выехали на Фирвей и покатили вперед к самой дальней точке полуострова. В этот час народу на улице было немного, и некому было глазеть на них, хотя, конечно, пару они составляли нелепую. Пол по крайней мере был одет соответственно обстоятельствам — в стандартную униформу новолейбористского члена парламента на отдыхе: рубашка поло и отутюженные до жесткости голубые джинсы. Рольф же не только облачился все в тот же темный деловой костюм, но еще и водрузил на второй руль кейс и теперь внимательно следил, чтобы тот не упал. Впрочем, обоим было безразлично, как они выглядят. Они наслаждались, вновь ощутив себя детьми двенадцати и четырнадцати лет, — это чувство охватило их, как только они выехали из города и устремились вперед по дороге на Гренен, уходившей за горизонт.

— Будто вернулись в прошлое, да? — крикнул Рольф, и Пол, обернувшись, увидел на физиономии Рольфа — кроме легкого румянца, вызванного физическими нагрузками, пусть и весьма умеренными, — безудержный мальчишеский восторг, который словно стер с лица морщины вместе с прочими признаками напирающего среднего возраста.

Дальше они ехали молча. Пол снова упивался абсолютной тишиной — тишиной, лишь еще более замедлявшей течение времени; ему чудилось, что здесь он не только способен жить каждым мгновением (чего ему никогда не удавалось в Лондоне, столь буквально скоротечным было его тамошнее существование, без зазоров скроенное из планов, обдуманных шагов, хитроумных стратегий по выживанию), но и способен также вообразить мгновение протяженным, вечным. От этой мысли, коротко промелькнувшей в голове, Пол сомлел, и, пока он крутил педали средь невыразительного пейзажа, одолевая милю за милей, ему явилось видение. У него перед глазами материализовалось воспоминание: Мария, бабушка датских мальчиков, закончив свой долгий рассказ, тянется к шнуру, чтобы свернуть венецианские жалюзи, и гостиная с высокими потолками внезапно наполняется ярким полуденным светом, серо-голубым, как и глаза Марии… Видение было кратким, вспыхнувшим на миг, но, пока не исчезло, оно казалось таким живым, таким реальным, что у Пола перехватило дыхание и он позабыл обо всем на свете: где он, с кем и чего он все еще надеется добиться от этой странной и прекрасной встречи через много лет.

— Эй, англичанин! — вдруг окликнул его Рольф. — Не сачкуй! Я не стану вкалывать за двоих!

Тут только Пол заметил, что сидит в седле не шевелясь.

— Извини! — крикнул он и с удвоенной энергией налег на педали.

Дорога, прежде вившаяся вдоль прибрежной линии, теперь плавным изящным полукругом огибала празднично разукрашенный маяк, чтобы затем в самой северной точке полуострова мягко оборваться на автостоянке. Они слезли с тандема, прислонили его к велосипедному поручню (пристегивать не стали: в этой части света, похоже, никто и не помышлял о преступлениях) и завершили путешествие к пляжу пешком; сняв ботинки и носки, они то поднимались, то спускались с покатых дюн.

— Ха! Помнишь это? — воскликнул Рольф, тыча пальцем куда-то в бок. Им предстало необыкновенное зрелище — трактор волок на буксире железнодорожный вагон с горсткой туристов, ранних пташек; процессия двигалась к дальней части пляжа, туда, где закачивалась Дания и где два моря, Каттегат и Скагеррак, набегали друг на друга.

— Помню. — Через несколько шагов Пол остановился, читая объявление, установленное на видном месте и предупреждавшее туристов на английском, датском и немецком о том, что этот притягательный, необычайно естественный ландшафт таит в себе скрытые опасности.

— Livsfare, «опасно для жизни», — прочел он вслух. — Это здесь было раньше?

— Да, — ответил Рольф. — Наверняка было.

— Кажется, твоя мама умудрилась однажды заехать на машине на пляж, а потом пожарная команда ее откапывала, так?

— Так. Бедная Mutti… Она умерла два года назад, так и не научившись толком водить машину. Из-за того… случая Йорген, или как там его звали, жутко надо мной издевался. И то, что я выдал ему в ответ, было очень оскорбительно. До сих пор краснею, когда об этом думаю.

— Брось, — сказал Пол, когда они опять зашагали по пляжу. — Мы были тогда мальчишками.

Рольф покачал головой:

— Я не должен был этого говорить.

Они шли вдоль кромки воды, темному, затвердевшему песку. Время близилось к десяти, на пляж начали стекаться туристы; они бродили компаниями по трое-четверо и без устали фотографировали берег в самых разных ракурсах. На их фоне босоногие бизнесмен с другом-политиком смотрелись совсем уж нелепо.

Добравшись до оконечности полуострова и прикрыв глаза от утреннего солнца, с ослепительным накалом отражавшегося от воды, они, как встарь, с восхищением глядели на два отряда волн, бежавших рядом, образуя сложные треугольные переплетения, а затем смешиваясь и сливаясь воедино, — когда-то подросток Бенжамен назвал это «пенистым беспорядочным совокуплением». Пол и Рольф улыбались друг другу, явно чувствуя одно и то же, но оба молчали. Пискнул мобильник, доложив об очередном сообщении, но Пол не стал его читать. Решил приберечь на потом.

А когда наконец Рольф заговорил, речь его текла очень медленно, будто он выуживал слова из глубин сознания.

— Странно… — начал он, — странно, но я совершенно не помню, каково это: барахтаться в открытом море, сопротивляясь стихии, которая тянет тебя вниз, на дно. Наверное, я думал, что умираю. Я даже не помню, как ты меня спас. Нет, конечно, я знаю, что так оно и было, но не могу этого представить, не могу… заставить себя снова это пережить. — Он посмотрел на горизонт и еще сильнее сощурился: солнце било прямо в глаза. — У нас в головах стоят предохранители. Да, уверен, в этом все дело.

— Я тоже не очень хорошо помню, как все было, — сказал Пол. И добавил, понимая банальность своих слов: — С тех пор много воды утекло.

— Я иногда задумываюсь, а стоило ли меня спасать, — неожиданно продолжил Рольф.

— Ты что? — неподдельно изумился Пол.

— Абсолютная ценность человеческой жизни, — произнес Рольф, словно размышляя вслух. — Я никогда по-настоящему не понимал этого постулата. И никогда под ним не подписывался. Что касается моей личной нравственной философии, я всегда тяготел к утилитарности. Когда ты бросился в воду и вытащил меня, ты действовал не раздумывая, повинуясь животному инстинкту. Не знаю, сделал бы я то же самое на твоем месте.

— Когда видишь, как кто-то тонет, — ответил Пол, — не раздумываешь, достоин этот человек спасения или нет. Не стоишь и не прикидываешь минут десять, достаточно ли добрых дел совершил утопающий на благо человечества. Начнем с того, что у тебя на это нет времени. Просто ныряешь и все.

— Разумеется, — подхватил Рольф, — я согласен. Я лишь хочу сказать, что с рациональной точки зрения ты, возможно, поступил неправильно.

— Неправильно?

— Если бы я утонул в тот день… Ну, родители, понятно, горевали бы. Но потом… — Рольф покачал головой. — Моя жена встретила бы кого-нибудь, с кем она была бы счастливее, чем со мной. Это уж точно. И не случилось бы моих увлечений на стороне, которые никому из участников не принесли ничего, кроме страданий. А руководство компании легко нашло бы кого-то другого на мою должность, не менее сообразительного, чем я. — Он обернулся к Полу, в его голосе теперь звучал гнев, чуть ли не злоба. — Видишь, у меня нет ни малейших иллюзий на свой счет. Знаю, я эгоист. И на счастье других людей мне в большой степени плевать.

— Тогда я поступил правильно, — тихо, но упрямо отозвался Пол. — И что бы ты ни говорил, меня не переубедишь.

Сунув руки в карманы, Рольф побрел к воде. Он долго стоял спиной к Полу, не двигаясь. Пол подошел и встал рядом, вынуждая Рольфа высказаться до конца.

— Ты понимаешь, не правда ли, что я не в состоянии сделать то, о чем ты просишь? Кое-что не подлежит спасению. Если эти слова неприменимы к человеческим жизням, то уж во всяком случае применимы к разваливающемуся бизнесу. — Он положил руку на плечо Пола, но жест вышел нарочитым, и он убрал руку. — Знаю, я перед тобой в долгу. И я помогу тебе чем смогу. Дам денег. Предоставлю в твое распоряжение летний дом на побережье — привози свою любовницу когда хочешь. Сообщу тебе телефон лучшей проститутки в мире, которая, кстати, живет в Лондоне. Но этого я не могу сделать. Я недостаточно силен. Ты просишь невозможного.

— Все, чего я прошу, донести мое предложение до руководства — пусть они пересмотрят свои подходы…

— Мне заранее известно, что они скажут. Пол, речь идет не о том, чтобы вытащить человека из воды. Речь идет о куда более мощной стихии. О рынке. Который тоже бывает безжалостным и разрушительным. Ты ведь веришь в рынок? Ты и твоя партия? Значит, вы должны быть честны с людьми. Вы должны заставить их осознать, что порою рынок засасывает людей на дно, а потом вышвыривает их безжизненные тела на берег, и с этим ни ты, ни кто-либо другой ничего не в силах поделать. Не лгите им. Не поощряйте их веру в то, что можно сидеть на двух стульях.

И тут позади них, вдалеке, раздался шум двигателя; рокот приближался. Они оглянулись, и Пол, как и накануне вечером, увидел в небе черную точку, постепенно увеличивающуюся. Рольф посмотрел на часы, удовлетворенно кивнул:

— Десять тридцать. Ни на минуту не опоздал. Вперед, Пол, помашешь мне на прощанье, если захочешь.

Рольф побежал к вертолету, приземлявшемуся на пляже, к восторгу туристов. Они пялились на солидного некрасивого человека в темном, сшитом на заказ, костюме, который бежал по песку с кейсом в одной руке и ботинками в другой; за ним вплотную следовал Пол. Кое-кто даже принялся фотографировать.

Прощались они, надрывно крича.

— Чудесно было снова встретиться, Пол, — орал Рольф. От ветра, поднимаемого вертолетом, у него волосы встали дыбом. — И снова увидеть это место. Спасибо, что приехал. И давай в следующий раз встретимся не через двадцать лет, но пораньше, а?

— Давай.

— Прости, — продолжил Рольф. — Прости, что не смог выполнить твою просьбу. Но не волнуйся. Ситуация в итоге разрешится сама собой.

— Надеюсь.

— Я в этом не сомневаюсь. Правда, меня больше тревожит другая ситуация, твоя личная.

— Все под контролем. Не беспокойся. Закинув кейс в кабину, Рольф протянул руки к Полу. Они впопыхах обнялись. Рольф уже хотел забраться в вертолет, но передумал и приложил губы к уху Пола:

— Послушай, Пол… редкая женщина согласится навеки остаться любовницей. Ты человек не жестокий, поэтому запомни: им очень неуютно в этой роли. Настолько, что одна из моих покончила с собой. — Затем очень не по-немецки он расцеловал Пола в обе щеки. — Я по-прежнему не уверен, прав ли ты был, спасая меня.

После чего в суматохе, грохоте, поднимая фонтаны песка, коловшего Полу глаза, вертолет взмыл в небо и пропал, а с ним и Рольф Бауман.

15

Окна на седьмом этаже башни, в офисе, где работал Бенжамен, выходили на площадь Св. Филипа. Вот уже десять лет Бенжамен, сидя за одним и тем же столом, не уставал радоваться виду из окна: серой панораме города, который он по-прежнему любил несмотря на то, что порою его обуревала страстная мечта сбежать отсюда. Но сегодня Бенжамен не любовался городским пейзажем. Во второй раз он взял со стола книгу, перечел, не веря глазам своим, последнюю фразу, и том выпал у него из рук.

Был обеденный перерыв, и Бенжамен запасся большим стаканом мокко из «Республики кофе», смехотворно дорогой брынзой и черной оливковой чабаттой из нового бутербродного магазинчика в пассаже «Пикадилли». В биографии Фрэнсиса Рипера, лежавшей открытой на столе, Бенжамен успел добраться до страницы 567. Дуг требовал рецензию самое позднее к концу недели, поэтому чтение было просто необходимо закончить сегодня. Читая, Бенжамен старательно делал пометки.

Заполучив дневники поэта, биограф Рипера щедро сдобрил свое повествование цитатами из этого оригинального источника. Дневники содержали массу подробностей (которым, можно сказать, не было ни конца ни края), а издатели не слишком усердствовали, редактируя текст. К 550-й странице биограф дошел лишь до 1974 года, в книге оставалось еще добрых двести страниц. Но Бенжамен уже ухватил суть: наиболее выдающийся и продуктивный период в творчестве Рипера завершился тридцатью годами ранее; в семидесятые он не написал ничего значительного (если не считать многословного дневника) и — будучи в эти годы сексуально инертным — пал жертвой похотливых фантазий и наваждений самого утомительного и мрачного пошиба. Перечисление убогих не-встреч (долгое преследование компании строителей по улицам пригорода; едва начавшиеся и в панике отвергнутые прикосновения в общественных туалетах) становилось откровенно скучным.

В ту пору Фрэнсис Рипер существовал исключительно на доходы от редких выступлений в школах и университетах либо случайных наездов в глухие форпосты Британского совета — куда-нибудь в Бухарест или Дрезден. 7 марта 1974 года он читал стихи в школе «Кинг-Уильямс». Среди публики тогда находился и Бенжамен. Открыв книгу впервые, он нашел в указателе название своей школы, но забегать вперед не захотел, предполагая, впрочем, что визит к школьникам упомянут в биографии лишь мимоходом. Вот почему он был глубоко потрясен, когда добрался до описания посещения Рипером «Кинг-Уильямса».

Вот почему он выронил книгу из рук, перечитав этот эпизод, и пошатываясь вышел из офиса, ничего не сказав ни коллегам, ни Джуди, сидевшей за столиком в приемной. Джуди глянула на него исподлобья, но не догадалась — да и откуда ей было догадаться? — что самые основы жизни Бенжамена были только что развеяны в прах.

Бенжамена вынесло прямиком на проезжую часть, откуда его прогнал нестройный хор сердитых автомобильных гудков; тогда он побрел, словно в трансе, по тротуару площади Св. Филипа, едва замечая заголовки в «Ивнинг мейл», выложенной на видном месте в газетных киосках: «Сделка века! Непобедимый „Феникс“ спасает Лонгбридж». Какое ему было дело до того, что к десяткам тысяч чужих людей вернулись надежда и смысл жизни, когда у него все это в одночасье нахрапом отняли?

Зазвонил мобильник. Это был Филип Чейз.

— Привет, Бен. Слыхал новость? «Ровер» спасен. «БМВ» согласилась на условия «Феникса». Фантастика, правда? Я собираюсь прокатиться в Лонгбридж, посмотреть, что там творится у проходной. Не хочешь со мной? Я тебя подвезу. — Ответа не последовало, и Филип спросил: — Алло, Бенжамен! Ты где?

Спустя секунду или две нечеловеческим усилием воли, как ему показалось, Бенжамен сумел выдавить:

— Не могу, Фил. Спасибо, но мне надо работать.

— А, ну ладно. — Фил отключился, но, судя по голосу, был явно озадачен и разочарован не столько отказом, сколько тоном старого друга.

Однако к работе Бенжамен не вернулся. Точнее, в офис он зашел — на минутку, чтобы забрать биографию Рипера, — а потом почти бегом направился на станцию «Нью-стрит». Ему повезло: лондонский поезд в 13.48, как значилось в расписании, отправился с опозданием.

* * *

Дверь открыла Ирина и смутилась, когда Бенжамен спросил:

— Дома?

— Да-а, — промямлила девушка. — Они дома, но, кажется, не совсем…

— Кто там? — раздался голос Дуга. Тяжело дыша, он спускался по лестнице без штанов, но в рубахе, которую застегивал на ходу.

— Бенжамен, это ты? — послышалось сверху. Закутавшись в простыню на голое тело, Фрэнки перегнулась через перила, ее волосы растрепались самым феерическим образом. Не будь Бенжамен в состоянии отупляющего горя, его бы, несомненно, опять обдало горячей волной желания. С кухни доносились вопли Ранульфа, становившиеся все громче и возмущеннее.

— Я присмотрю за ним, — Ирина рванула на кухню.

— Бенжамен? — Дуг уже стоял в прихожей. — Ты почему здесь?

— Только не говори, что я не вовремя.

— И не скажу. Просто… ну, сам понимаешь… в последнее время я не матерюсь. — Он взял друга под локоть и повел в гостиную. — Идем, тебе надо присесть. Вид у тебя тот еще. Что стряслось?

— Я сейчас спущусь! — крикнула им вслед Фрэнки и умчалась одеваться.

— Как ты оказался в Лондоне? — спросил Дуг, когда Бенжамен рухнул на диван. — Ты ведь должен быть на работе.

— Кое-что случилось, — ответил Бенжамен. — Нечто… ужасное.

— Вы с Эмили расстались, — брякнул Дуг, прежде чем успел подумать.

Бенжамен удивленно глянул на него:

— Нет.

— Разумеется. Извини, сам не знаю, почему я это сказал. Хочешь чаю? Я попрошу Ирину поставить чайник.

— Я бы предпочел чего-нибудь покрепче.

— Хорошо. — Просьба была не характерной для Бенжамена, в четыре пятнадцать пополудни он обычно не выпивал, тем не менее Дуг налил ему виски. — Вот. Хлебни и расскажи, что произошло.

Одним глотком Бенжамен прикончил почти все виски, передернул плечами, когда едкая жидкость обожгла ему горло, и сказал:

— Это насчет рецензии.

Дуг выдохнул одновременно с изумлением и облегчением.

— Ты притащился сюда из Бирмингема, чтобы обсудить рецензию? Ради бога, Бенжамен, зачем, по-твоему, изобрели телефон?

— Я не могу говорить об этом по телефону.

— Послушай… не переживай ты из-за этого. Напишешь — прекрасно. Не напишешь — и ладно, все равно недели через две я уволюсь. Так что ты меня не подведешь.

— Не в том дело. Я кое-что прочел в книге…. о себе.

— О тебе!

— Ну, не напрямую. То есть, мое имя не упомянуто. Но там рассказана история, и эта история обо мне, я уверен.

Речи Бенжамена встревожили Дуга. Многие годы работая в крупной газете и еженедельно получая десятки писем от читателей, он уразумел — кроме всего прочего, — что психические заболевания, разной степени суровости, куда более распространены, чем многие думают, а в придачу эти заболевания способны принимать самые замысловатые формы. Ему был знаком термин «мания причастности», — мания, вызывавшая у человека убежденность, что самая безобидная статья на общие темы полна скрытых намеков, внятных только ему одному. Эта мания могла проявляться довольно жутким образом. Полгода назад мужчина из Салфонт-Сент-Джайлз, пытавшийся убить свою жену, на суде в качестве смягчающего обстоятельства привел такой довод: ему велели совершить преступление, причем приказы поступали в виде закодированных сообщений, вкрапленных в программу телевидения.

Дуг снова вздохнул, провел рукой по лбу. Уж не дал ли он маху, заказав Бенжамену эту работу?

К счастью, — ибо Дуг понятия не имел, что сказать другу, — их отвлекли сразу два события: в гостиную вошла Фрэнки, и зазвонил телефон.

Фрэнки нагнулась к гостю, поцеловала в щеку, обняла.

— Как мило, что ты пришел! — воскликнула она, создавая, как обычно, впечатление абсолютной искренности.

Она надела кашемировый джемпер, под которым не было ни блузки, ни бюстгальтера, а от ее шеи исходил теплый запах недавнего возбуждения. Фрэнки уселась рядом с Бенжаменом, и они оба слушали, как Дуг разговаривает по телефону.

— Знаю, Дэвид, новость просто фантастическая. В Лонгбридже, наверное, ушам своим не верят. Лондонская пресса ту заявку всерьез не воспринимала. Срать им было на завод. Пятьдесят тысяч новеньких безработных — отменный сюжетец, а больше их ничего не интересует. Конечно, напишу. Сколько тебе надо? Полторы тысячи слов? Сделаю прямо сейчас. Получишь к шести часам. Ладно, положись на меня.

Повесив трубку, он обернулся к Бенжамену с извиняющимся видом:

— Думаю, ты уже понял, что я сменил команду. Снова буду писать о настоящих проблемах. Технически я пока на контракте с теми ребятами, но — хер с ними. — Укоризненный взгляд Фрэнки заставил Дуга поправиться: — Я хотел сказать — им придется с этим смириться. Ты ведь слышал о новостях из Лонгбриджа? Потрясающе. Твой братец, кстати, уже успел выступить по радио, заявив, что именно на такой исход он и рассчитывал. Что стало для многих сюрпризом, должен заметить. — Он посмотрел на часы. — Прости, Бен, нужно приниматься за работу. Они требуют статью к шести. Может, поговорим за ужином?

— Конечно, — Бенжамен угрюмо кивнул.

— Не беспокойся, — вмешалась Фрэнки, — я позабочусь о Бене. — И, когда Дуг убежал наверх в кабинет, она подлила гостю виски, затем села в кресло напротив, сцепила ладони и подалась вперед — вся внимание. — А теперь, — ее голос чуть ли не вибрировал от добрых чувств (участие, которое Бенжамен не осмеливался подвергать сомнению), — расскажи, в чем дело.

Бенжамен задумался: с чего начать. И пришел к выводу, что начинать надо с главного:

— Я больше не верю в Бога.

Фрэнки потребовалось время, чтобы переварить услышанное.

— Bay — пробормотала она, смолкла и откинулась на спинку кресла так, будто ее толкнули. — Но почему?.. С каких пор?

— С десяти минут второго.

— Bay, — повторила Фрэнки. — Прости, я не очень-то красноречива, но… как бы это сказать… Ты ведь не всерьез, правда, Бенжамен?

— Нет, всерьез. Я серьезен как никогда. — Он встал, дважды прошелся по комнате, взял биографию с кофейного столика, куда он ее положил, и показал Фрэнки портрет Фрэнсиса Рипера на обложке. — Знаешь этого парня?

— Нет, — честно призналась Фрэнки.

— В общем, он — поэт, или был поэтом, пока не умер. Довольно известным. В 1930-х его имя гремело, потом шум постепенно утих, и в 1974 году, когда он приехал к нам в школу для выступления, никто из нас о нем слыхом не слыхивал. А теперь вот написали его биографию, и Дуг попросил меня ее отрецензировать. И сегодня я дошел до того места, как он приезжает в нашу школу. Семнадцатого марта 1974 года.

Бенжамен опять сел и попытался взять себя в руки. История, которую он собирался поведать Фрэнки, была длинной и запутанной и, вероятно, никаким боком не соприкасалась с ее личным жизненным опытом. Сумеет ли он объяснить ей, какого рода страхи терзают тринадцатилетнего мальчика на пороге полового созревания, как он чудовищно боится утратить хрупкое, прихотливое уважение друзей? Теперь казалось, что эти страхи принадлежат доисторической эпохе, хотя иногда (например, сегодня) Бенжамену приходило в голову, что он так и остался одной ногой в той эпохе, предоставив остальным двигаться дальше…

— Тогда, — сказал он, сделав глубокий вдох, — я был довольно стеснительным и неуверенным в своих… физических данных… и почти… стыдился своего тела. — Он печально улыбнулся. — В этом смысле с той поры ничего не изменилось. — Он ждал ответной улыбки, подтверждающей — или, напротив, опровергающей — его слова, но с лица Фрэнки не сходило выражение торжественного внимания. — В «Кинг-Уильямсе» существовало такое правило — может, Дуг тебе рассказывал, — если ты забыл плавки на урок физкультуры, все равно будешь плавать. Голым.

— Господи, — возмутилась Фрэнки. — Так можно и отморозить себе что-нибудь.

— Да, конечно… температурный фактор доставлял неудобства, но куда страшнее был позор. Мальчики в таком возрасте, как тебе, наверное, известно, очень жестоки и… склонны к определенного рода соперничеству. И они стесняются своего тела, как я уже говорил. Поэтому худшего наказания нельзя было изобрести. И я жил в страхе — буквально в ежедневном сковывающем страхе, — что когда-нибудь со мной такое случится.

— И вот однажды это случилось, да?

— Да. Папа подбросил меня в школу, и я забыл спортивную сумку на заднем сиденье машины. И уж не знаю как, но в считанные минуты вся школа была в курсе: Тракаллей явился без плавок. Все ржали, будто в жизни ничего смешнее не слыхивали. В нашем классе учился парень по имени Гардинг, Шон Гардинг; похоже, этому веселью именно он положил начало. Забавно, но он был моим другом — чуть ли не лучшим другом, — но ему хотелось меня унизить. Как это объяснить? Не знаю. В детях много чего намешано. Жестокость и дружелюбие прекрасно уживаются.

— Про Гардинга я наслышана, — вставила Фрэнки. — Когда Дугги в прошлом году читал лекцию в Королевском фестивальном зале, он упоминал о нем. О нем и твоем брате.

— Вот-вот, — хохотнул Бенжамен. — Одного поля ягода, если разобраться. Хотя тогда мы так не думали… Словом, я едва на стенку не лез. Утром в школу должен был приехать тот мужик… поэт Фрэнсис Рипер, чтобы прочесть свои стихи в главном здании, и на миг я воспрянул духом, решив, что физкультуру отменят. Не отменили. На перемене, перед уроком плавания, я отправился в раздевалку, где никого не было, и со мной случился… нервный срыв, — думаю, теперь это так называется. А потом произошло следующее.

— Знаю, — перебила Фрэнки, от волнения она даже слегка задыхалась. — Ты молился, верно? Ты обратился к Господу?

— Откуда ты знаешь?

— Я бы сделала то же самое.

— Прежде о Боге я особо не задумывался, — продолжал Бенжамен. — Но внезапно — почти инстинктивно — я упал на колени и начал молиться Ему. Точнее, торговаться с Ним.

— Торговаться?

— Ну да. Заключал сделку. Пообещал, что если Он ниспошлет мне плавки, то я уверую в Него. Навеки.

На Фрэнки дерзость подобной тактики определенно произвела впечатление.

— И сработало? — поспешила она выяснить исход дела.

— Да. — Бенжамен, словно оцепенев, смотрел куда-то вдаль; его всякий раз изумляло, с какой отчетливостью события того дня встают перед его мысленным взором. — В раздевалке была полная тишина. И вдруг я услышал звук, будто открылась и закрылась дверца шкафчика. Я встал, пошел на звук. Увидел незапертый шкафчик. А внутри лежали…

— …плавки, — трепетным шепотом закончила Фрэнки. — Это было чудо, Бенжамен! Ты стал свидетелем чуда.

Она приблизилась к нему, встала на колени и положила руки ему на бедра. Больше всего ему хотелось сейчас ее поцеловать. Но ситуация вроде бы к этому не располагала.

— А ты, — спросила Фрэнки, — выполнил свою часть сделки?

— Выполнил. Я стал ходить в церковь и ходил туда целых двадцать шесть лет — вопреки насмешкам друзей и всех прочих. А когда я нашел человека, который разделял мою веру, я… не то чтобы влюбился в нее, но меня потянуло к ней. Видишь ли, с Эмили я был знаком еще в школе, и мы иногда говорили о религии, но по-настоящему вдумчивый разговор состоялся, когда мы вместе провели выходные. Мы были тогда на третьем курсе, я в Оксфорде, она в университете Экзетера. Тогда же мы впервые переспали, если не ошибаюсь. Эмили была девственницей. Я же за пару лет до того успел приобрести кой-какой опыт в спальне моего брата…

Он осекся, заметив, что Фрэнки старается привлечь его внимание:

— Слишком много информации, Бенжамен. Слишком много.

— Да. Хорошо. В общем, я хочу сказать, что вера — или то, что я за нее принимал, — была фундаментом моей жизни и фундаментом моего брака. А сегодня, ровно… — он бросил взгляд на часы, — три часа и двадцать минут назад, я ее утратил. Моя вера сгинула.

— Но как же так? — удивилась Фрэнки. — Разве Господь не выполнил свою часть сделки?

— Раньше и я так думал. А теперь вот послушай-ка. — С книгой в руках Бенжамен подошел к эркеру, где было светлее. — «О ту пору сексуальная карьера Рипера неуклонно катилась к закату. Судя по дневниковым записям, окончательный крах наступил во время двухдневной поездки в Бирмингем, для запланированных чтений в школе „Кинг-Уильяме“. Тогда Рипер осознал, что нельзя долее следовать привычкам, давно превратившимся в досадную рутину, если он хочет сохранить хотя бы остатки самоуважения».

Бенжамен глянул на Фрэнки, чтобы убедиться, слушает ли она, — Фрэнки слушала, правда, пока с некоторым недоумением.

— Скоро ты все поймешь, — обнадежил ее Бенжамен. — Дальше: «Впечатления от Бирмингема Рипер изложил в характерно беспощадной манере: „Мерзкий нарост вместо города, — писал он, — словно Господь накануне вечером опрометчиво вкусил божественного, необычайно острого виндалу[13] и наутро испражнился прямиком на Западный Мидлендс. Мертвенно-бледные люди, похожие на трупы, с идиотическим выражением лиц; здания столь уродливые, что вызывают тошноту у незадачливого странника“». Присовокупив еще несколько наблюдений в том же роде, Рипер описывает далее, как, переночевав в отеле «Британия» (где «еда была такой, что ее отвергли бы даже завсегдатаи бесплатных столовок в самых гнусных трущобах викторианского Лондона»), он сразу после завтрака и перед выступлением в школе направился в городской бассейн для ежедневной утренней разминки.

«К плаванию, как мы знаем, Рипер пристрастился не столько ради укрепления физического здоровья, сколько ради возможности жадно и в относительной безнаказанности разглядывать тела других пловцов. И в этот раз он не был разочарован. „Я пробыл в воде всего несколько минут, — пишет Рипер, — как смердящий отвратительный бассейн — явно спроектированный некой жалкой посредственностью, эстетическим банкротом, в припадке мстительной ненависти к своим согражданам — внезапно преобразился, обрел жизнь благодаря видению или, скорее, явлению мужественности в наиболее величественном, гиперестественном образе. Юный негр лет двадцати от роду, бедра крепкие, как древесные побеги, ягодицы тугие, как кожа на…“» Ну, тут очень длинный абзац на эту тему, не стану утомлять тебя подробностями. — Бенжамен перевернул страницу, отметив про себя, что Фрэнки теперь жадно ловит каждое его слово. — Рипер плавает рядом с этим парнем вдоль бассейна и обратно — хотя, разумеется, не может угнаться за молодым красавцем, — а затем тащится за ним в раздевалку. Тут он не забывает высказать отвращение к собственному телу: «крапчатая кожа, болтающаяся на рыхлых костях, будто мошонка впавшего в маразм, изъеденного дурной болезнью повесы в последней стадии немощи», и тому подобное… думаю, тебе все это не нужно… и вот мы приближаемся к самому главному. Черный парень стягивает плавки и становится под душ — «явив моему восхищенному взору орган наслаждения столь плотный и протяженный, что мне вспомнилась неподражаемая миланская салями, какую я видал однажды, свисавшую с потолочной балки в траттории высоко в горах над Баньи-ди-Лукка»… боже, он опять за свое!.. И тут Рипер поддается слабости: «Внезапно мне показалось абсолютно невыносимым — неподъемным — то, что это божество лишь промелькнет в моей жизни, не оставив ни малейшего следа, кроме воспоминания, чья совершенная прелесть навеки запечатлится в моем болезненном сознании. Я должен был — по меньшей мере — оставить себе какой-нибудь пустячок на память. Это был порыв, всплеск безумной отваги, но краткого мига хватило, чтобы сдернуть ярко-синие плавки со скамьи, где он их оставил, выжать их прямо на пол и позволить моим взыскующим ноздрям (да, я не открещиваюсь!) торопливо вдохнуть дурманящий запах той темной таинственной области, с которой ткань (о блаженные волокна!) только что соприкасалась, а потом запихнуть плавки в портфель, куда я сложил не только свои купальные принадлежности, но и томики стихов, которыми я вотще надеялся потрясти натурально тупоголовых и апатичных учеников школы „Кинг-Уильямс“».

Бенжамен медленно закрыл книгу и опустился на диван. Невидящим взглядом он смотрел в окно, пока Фрэнки в растерянности ждала, когда же он закончит свой рассказ.

— Так вот откуда они взялись, — произнес наконец Бенжамен. — Когда Рипер приехал в школу, вожделение успело выветриться, и теперь он чувствовал только стыд, отвращение к себе и страх при мысли, что его могут вывести на чистую воду. Поэтому, прежде чем встречаться с директором, он метнулся в раздевалку и швырнул плавки в первый попавшийся шкафчик. Там-то почти сразу же я их и нашел. — Бенжамен горестно покачал головой, дивясь своему легковерию. — «Дыхание Господа»! Я называл это дыханием Господа! Какой-то запутавшийся, измученный старик прижимает к груди ошметки своего последнего увлечения, чтобы вскоре от них поспешно избавиться. Дыхание Господа… Какое фиаско. Какая потеха.

Больше ему нечего было сказать. Последовало долгое тяжкое молчание. Тишину нарушали только крики Ранульфа, громко возражавшего против попытки Ирины то ли накормить его, то ли одеть.

Наконец Фрэнки встала, пересела на диван к Бенжамену и взяла его руки в свои.

— Бенжамен, у Господа много путей, ты же знаешь. И все они неисповедимы. Пусть случившемуся нашлось объяснение, это еще не делает его менее… значительным.

— Я считал это чудом. — Бенжамен, казалось, не слышал слов Фрэнки. — Но чудес не бывает. Лишь беспорядочный набор обстоятельств, переплетающихся самым бессмысленным образом.

— Но смысл был — для тебя…

— Лишь хаос, — продолжал Бенжамен, вставая. — Хаос и совпадения. Только и всего.

И что бы Фрэнки с Дугом ни говорили, Бенжамен так до утра и не изменил своего мнения, — трижды за ночь хозяева видели, как он бродит по дому, из комнаты в комнату, беззвучной поступью лунатика.

14

В жаркий понедельник, 22 мая 2000 года, интерес к церковной архитектуре мог бы соблазнить досужего путника, как и многих других ранее, завернуть в маленькую деревушку Литтл-Роллрайт, что в Костволде. До церкви XV века она (пусть этим путником будет «она») добралась бы по извилистой проселочной дороге с Певзнером[14] в руке и в предвкушении пиршества для глаз: стрельчатые навершия, мощные контрфорсы, узкие высокие арки, зубцы вдоль карнизов. Подходя к церкви, она заметила бы, что на скамье у южной стены, откуда открывался вид на золотистую деревеньку, сидит мужчина лет тридцати с небольшим с женщиной лет двадцати с небольшим и что они беседуют сосредоточенно, но отрывисто, негромкими приглушенными голосами. Допустим, что ее интерес к церковной архитектуре оказался более чем заурядным; допустим, она насмотреться не могла на ниши, четырехлистники и пологи с готическим орнаментом, — и поэтому провела в церкви около часа с записной книжкой и альбомом для зарисовок наперевес, а когда вышла, жмурясь, на полуденное солнце, еще пуще разъярившееся, она увидела бы, что мужчина и женщина по-прежнему сидят на скамье и, как прежде, погружены в беседу. Разве что они слегка отодвинулись друг от друга и кажутся куда более разгоряченными и куда более печальными, чем час назад. Но они по-прежнему тут. И, удаляясь к церковным воротам, она, возможно, обернулась на них в последний раз и увидела, что мужчина подался вперед, схватившись за голову и бормоча какие-то отчаянные слова, но в тот знойный день не было ветерка, который донес бы эти слова до ее мигом навострившихся ушей. И она так ничего и не узнала о драме, разыгравшейся в церковном дворе, не узнала, что, когда она закрывала за собой ворота со скрипом и щелчком, Пол Тракаллей говорил Мальвине:

— Что же мы делаем? Неужто такое возможно?

* * *

Пол представления не имел, чего ждать от этого свидания. Он понимал лишь одно: его неодолимо тянет встретиться с Мальвиной. Они не виделись почти три недели, с вечера накануне его путешествия в Скаген. Пока он был в отъезде — в то утро, когда на пляже в Гренене он объяснялся с Рольфом, — история о нем и Мальвине появилась в дневниковой колонке одной из крупных газет. Историю предусмотрительно изложили в аккуратных выражениях, дабы избежать исков о клевете, но смысл был ясен любому, кто ее прочтет, и, к несчастью, среди читателей оказалась Сьюзан.

Выгнать она его не выгнала, хотя и грозила этой карой, когда узнала, что Мальвина провела ночь в их доме без ведома хозяйки. Однако Пол был вынужден дать обещание, что больше не будет встречаться с Мальвиной, а кроме того, сей же час уволит ее из медийных консультантов и прекратит выплачивать ей зарплату. 8 мая он написал ей по электронной почте:


Совсем расстаться немыслимо. Это просто исключено, на мой взгляд.
Но тебе пока лучше затаиться. И наверное, недели две мы не будем видеться.


Мальвина ответила:


Прятаться мне не очень нравится. Хотя ты по-своему прав. Но меня пугает мысль, что все, что есть между нами, вдруг раскиснет, как переспелая груша, и чувства, в которых мы с таким трудом признались друг другу, будут задушены в колыбели внешними обстоятельствами, этой кошмарной позиционной войной со всем остальным миром…


С тех пор Пол проявлял повышенную бдительность, мягко говоря. Он запретил Мальвине писать ему по электронной почте, посылать эсэмэски и приходить к нему. Он не задумывался, чем она заполняет дни, проведенные без него, — работой над курсовой или мечтами о том, что они когда-нибудь соединятся, — это была не его проблема. Пол с головой ушел в парламентские заботы, добровольно взвалив на себя столько проектов и общественных обязанностей, что отношения с министром (месяцами пребывавшие на грани разрыва) вдруг сделались чуть ли не сердечными. Он стал чаще сидеть дома, играя с Антонией, пока не обнаружил, что десять минут общения с ребенком — это предел, за которым он начинает дохнуть со скуки. Впервые за многие годы он по собственной инициативе позвонил брату, когда узнал от Сьюзан, что Бенжамен в последнее время странно себя ведет: не ходит в церковь и, по слухам, почем зря ругается с Эмили. (Впрочем, Полу не удалось вытянуть из брата подробности, а беспокойство о благополучии Бенжамена не простиралось столь далеко, чтобы лично его навестить.) Вдобавок Пол написал несколько газетных статей о лонгбриджском кризисе: как успешно этот кризис был преодолен и сколь искусно способствовали счастливой развязке действия правительства. Он даже напросился приехать на завод с целью сняться вместе с торжествующими директорами «Феникса», но в итоге его ждала встреча лишь с представителем пиар-отдела, и на изображение этой парочки не польстилось ни одно агентство печати.

Но в круговороте бурной деятельности Пол желал лишь одного — увидеться с Мальвиной.

Наконец наступил момент, который он счел безопасным для встречи. В Лондоне видеться с Мальвиной он не хотел, твердо веря, что пресса следует за ним по пятам. Но он собрался в свой избирательный округ и предложил Мальвине встретиться на полпути, в Моретон-ин-Марш, куда она доберется на поезде с Паддингтонского вокзала. Они проведут вместе несколько часов, пообедают в пабе, прогуляются по сельской местности. Все будет тихо, пристойно, и к тому же им обоим крайне необходима смена обстановки. Прогноз погоды был благоприятным, и Пол принялся с нетерпением ждать выходных.

Идею встретить ее на станции он отверг — слишком много людей вокруг, — поэтому он ждал ее в машине, припаркованной у гостиницы «Белый олень». На четверть часа позже, чем он предполагал, Мальвина постучала в окошко у водительского сиденья и, когда он опустил стекло, наклонилась, чтобы поцеловать Пола. Пахло от нее просто чудесно. Почему он все время забывал спросить, какими духами она пользуется? Если бы знал, купил бы себе флакончик, положил в тумбочку у кровати и нюхал, когда захочет. У него возникло такое ощущение, будто он попал к ней в плен, запутался в ее волосах, и вот уже ее руки обнимают его шею. Губы Пола потянулись к ее губам, но в последний момент вмешалось чувство неловкости, осознание неопределенности их отношений — кто они: друзья? коллеги? любовники? — и губы свернули к щеке. Огорчаться, однако, никто не стал. Оба рассмеялись, а Мальвина, крепко обняв Пола, сказала:

— Привет. Я скучала по тебе. — После чего забралась в машину.

За обедом они болтали о всяких пустяках. Округа славилась пабами, расхваленными путеводителями за богатое сочное меню и старосветский шарм, но Пол отказался обедать в раскрученных заведениях: в это время года такие пабы битком набиты туристами, и его могут узнать. Пришлось осесть в уродливом кафе на объездной дороге, покрытом снаружи штукатуркой с каменной крошкой, где кормили точно как в 1970-е. Сражаясь с гамбургером, Мальвина взахлеб, по-девичьи болтала, явно избегая, как и Пол, затрагивать тему их совместного будущего, если, конечно, у них таковое имелось. Она рассказывала о курсовой, о надвигающемся сроке, когда ее нужно сдавать, и преподавателе, который однажды на консультации сделал робкую, но целенаправленную попытку познакомиться с Мальвиной поближе.

— Бедняжка, — отозвался Пол. — Только этого тебе и не хватало: старого похотливого придурка, пускающего слюни.

— Вообще-то он моложе тебя, — возразила Мальвина. — И почти такой же красавчик. — Глаза ее смеялись; она наслаждалась ощущением близости, дававшей ей право дразнить Пола.

Потом они двинули на восток, по шоссе, ведущему в Бэнбери, но стоило Полу заметить стрелку, обозначающую начало туристского маршрута, как он резко свернул на придорожную автостоянку.

— Где мы? — спросила Мальвина. — Что-то знакомое.

Пол понятия не имел, куда они заехали. На огороженной стоянке скучали два-три автомобиля, калитка в задней части ограды открывалась в густую лесозащитную полосу, за которой пряталась какая-то достопримечательность. Мальвина подошла к калитке и прочла объявление, приглашавшее взглянуть на знаменитые Роллрайтские камни, — предположительно, древнее захоронение, которому местные легенды приписывали колдовские свойства.

— По-моему, я здесь раньше бывала, — сказала Мальвина. — Нет, точно бывала. Может, пойдем посмотрим?

Пол не горел желанием идти туда, где толчется по меньшей мере два десятка людей, фотографируя щербатые, изъеденные лишайником, бесформенные валуны.

— Прости, — ответил он, — это слишком рискованно. Давай отправимся куда-нибудь в другое место.

— Ну пожалуйста! Глянем одним глазком.

— Мы оставим машину здесь. И вернемся позже, когда толпа схлынет.

С шоссе они свернули на тропу, отлого спускавшуюся под гору, и вскоре им предстала деревня Литтл-Роллрайт, укромно гнездившаяся меж склонов холмистого пастбища. Осанистая церковная башня залихватски сверкала на полуденном солнце. Вокруг царили тишина и мертвый покой. Ни дорожного шума, ни туристов. Мир принадлежал только Полу и Мальвине.

У входа в церковь стояла скамья лицом к деревеньке. Побродив под церковными сводами без особой пользы (разве что остыв после пешей прогулки) и осмотрев надгробия — почти все старые, со стершимися надписями, — они уселись на скамье, готовясь к разговору, который долее некуда было откладывать.

— Похоже, — произнесла Мальвина, которая заранее знала: начинать этот разговор придется ей, — в последнее время между нами кое-что изменилось. Расклад изменился. Когда мы только познакомились, у меня было впечатление — конечно, я могу ошибаться, — что тебе хотелось всего-навсего переспать со мной. И это давало мне чувство превосходства; думаю, эта власть над тобой мне нравилась, она меня забавляла. Но потом все стало иначе… когда же это случилось?.. да, в марте. В тот день или, точнее, в тот вечер, когда я осталась у тебя ночевать. Помнится… прежде чем улечься спать, после ужина я просто сидела рядом с тобой на диване, перед камином. Мы не смели дотронуться друг до друга, и, как ни странно, мне казалось, что от этого мы только становимся еще ближе… Во всяком случае, именно тогда я поняла, куда нас занесло — на край пропасти. И попали мы туда, сами не зная как. А потом… За то, что случилось потом, нам, очевидно, надо благодарить Дуга. Он рассказал тебе о моих переживаниях. И ты пришел ко мне вечером накануне отъезда в Данию. И… честно говоря, я была удивлена. Даже потрясена. Ты тогда позволил себе раскрыться. И наговорил такого.

— Все, что я говорил, правда, — перебил Пол. — Чистая правда.

— Знаю, — ответила Мальвина. — Я ни на секунду в этом не усомнилась. И все же я не собираюсь ловить тебя на слове. — Она взглянула на него: — Ты ведь это понимаешь?

Пол промолчал. Свет резал ему глаза, и он чувствовал, что рубашка липнет к потному телу. К концу дня он обгорит, если не поостережется. Как он объяснит Сьюзан, откуда у него взялись солнечные ожоги?

— Дня два я была на седьмом небе, — продолжала Мальвина. — Пока та заметочка в газете не спустила меня на землю. И теперь все это уже не кажется таким распрекрасным. Последние дни были просто ужасны. Моя жизнь начала разваливаться, и я ничего с этим не могу поделать. Чувствую себя абсолютно беспомощной. С тобой такое бывало? Вряд ли.

Пол накрыл ладонью ее руку и постарался успокоить Мальвину:

— Верно, нам сейчас трудно. Но это скоро закончится…

— То есть? — вдруг рассердилась Мальвина. — Откуда ты знаешь? Почему закончится?

— Потому что через некоторое время пресса потеряет к нам интерес.

— Черт с ней, с прессой. А ты сам? Что ты собираешься делать? Как ты поступишь со мной? Вот в чем вопрос. А вовсе не в долбаных газетах.

Пол угрюмо молчал. Он не только не знал, что сказать, — он не знал, что и думать. Внезапно он оказался без руля и ветрил, понятия не имея, что в его положении полагается говорить и чувствовать.

— Я не могу быть твоей любовницей, — сказала Мальвина, отчаявшись дождаться ответа. — Я с этим не справлюсь. Во-первых, не хочу причинять боль Сьюзан и твоей дочери. И я не могу все время сидеть как на иголках, не зная, можно ли тебе позвонить, не зная, когда мы снова увидимся. Тебя это, похоже, не волнует. Наоборот, у тебя прямо-таки цветущий вид. Но… неужели ты хочешь всю оставшуюся жизнь встречаться со мной у деревенских церквей, оглядываясь каждые пять минут, не крадется ли сзади фотограф, и проверяя по мобильнику, не потребовался ли ты зачем-то жене. — Ее голос звенел от злости. — Ты этого хочешь?

— Нет, я же говорил тебе… писал по почте, что это лишь на время, пока все не утихнет, пока все… не уладится.

— Но само собой ничего не уладится, Пол. Ты должен это уладить. — Помолчав, Мальвина добавила совсем другим тоном, тихим и печальным: — Знаю, я требую слишком многого. Хотя, если разобраться, это не я, но ты сам требуешь от себя бог знает чего. А я могу только сказать: мы дошли до черты, когда нужно сделать выбор.

— Межу чем и чем?

— Между «дружить» и «любить не таясь». Разумеется, это он и ожидал услышать. Но бескомпромиссность фразы подкосила его.

— А, — только и сумел ответить Пол.

Но постепенно он сообразил, что выбор, в конце концов, не столь уж жесток. «Дружить», говорите? Но они уже дружат. Верно, необычайно интенсивно и пылко, но это-то и замечательно — ничего подобного Пол прежде не испытывал. Да, они не спят друг с другом, — что ж, они могут поздравить себя с завидной выдержкой. По сути, они с Мальвиной творят радикальный эксперимент: создают вслепую новую разновидность дружбы, которая (как он начал смутно прозревать) — в контексте крепкого брака и ровных отношений с женой — вполне удовлетворяет его эмоциональные нужды. И пока он не видит ни малейшей необходимости раскачивать лодку. Ему достаточно того, что есть. И очень возможно, что их дружба, эволюционируя, приобретет дополнительное сексуальное измерение, когда, спустя какое-то время, они почувствуют, что готовы к такому шагу… Все может быть. Все, что угодно, — пока они продолжают видеться и не торопят события.

— Значит, — сказал Пол, — нам придется остаться друзьями. Если ничего иного мы не можем себе позволить, что ж… да будет так.

Произнесенные вслух, эти слова прозвучали не столь торжественно, как он надеялся. И на Мальвину предполагаемого впечатления не произвели. Пол ощутил, как вокруг нее сгущается силовое поле, защитная энергетическая стена. Мальвина напряглась всем телом, и, хотя не двинулась с места, они словно физически отдалились друг от друга.

Полу показалось, что минула вечность, прежде чем Мальвина спросила осипшим голосом:

— Зачем же ты говорил все это? Вечером, перед отлетом в Скаген? Зачем?

— Я… не мог иначе, — растерялся Пол. — Я говорил о том, что чувствовал тогда. Честно. Я не мог держать это в себе.

— Понятно.

Мальвина встала и медленно пересекла церковный двор. Остановилась на краю спиной к Полу, глядя на поля, что поджаривались и дымились на солнце. На ней было голубое платье без рукавов, и в который раз Пола поразила ее тонкость, удивительная невесомость костей, грозящих в любой момент надломиться. Ему вдруг захотелось по-отцовски заботиться о ней, как он заботится об Антонии. И тут же он вспомнил глупую фантазию, которой предавался в машине по дороге сюда: как он заведет Мальвину в какой-нибудь безлюдный церковный двор вроде этого и с упоением займется с ней любовью меж надгробий. Не похоже, чтобы этой фантазии суждено было стать явью. Не подойти ли к ней, размышлял Пол, обнять, сказать что-нибудь. Но она, высморкавшись, уже возвращалась обратно. Опускаясь на скамью рядом с Полом, она все еще хлюпала носом. Солнце зашло за высокий тис, и на скамью упала прохладная тень.

Наконец, собравшись с силами, Мальвина заговорила:

— Ладно. Пусть будет дружба. Но ты должен кое-что знать.

— Что?

Сглотнув, Мальвина объявила:

— Мы не можем больше встречаться.

— С чего вдруг?