Глаза у Эрдберга блестели, словно он только что накурился.

— Так чем могу помочь, Джо?

— Тэд сказал, что вы эксперт по СС. Что вы можете помочь мне опознать одного человека на фотографии.

За спиной Эрдберга шевельнулась занавеска, и в комнату вошла блондинка с котом на руках.

— Миша, принеси мне и Джо по чашечке кофе, пожалуйста. Кофе хочешь, Джо?

— Да, спасибо.

— Две чашечки кофе, Миша. И не пускай этого гребаного серого паршивца в мою комнату. Ладно, зайка?

Девушка надула губки и, скорчив недовольную гримасу, вышла из комнаты. Игриво шлепнув ее по попке, Эрдберг проворчал:

— Да, да, и я тебя тоже люблю.

Потом он повернулся к Фолькманну.

— Иди-ка сюда, Джо.

Они прошли в дверь за зеленой занавеской. Эта комната была одновременно и складом, и реставрационной мастерской. Там было полно ветхой мебели на разных стадиях реставрации и те же запахи, что и в торговом зале, но с примесью запахов лака и средств для полировки. На длинном столе были разбросаны документы вперемешку с частями стула. На одной из выкрашенных в белый цвет стен висел постер с изображением мужчины в ковбойской шляпе и сапогах, сидящего на унитазе. Под изображением была подпись: «Я горжусь тем, что я засранец из Эль-Пасо».

Эрдберг прошел к двери в противоположной от входа стене, достал из кармана ключ, открыл дверь и включил свет. Как и во всех зданиях в Амстердаме, комната была длинной и узкой. В длину она была метров двадцать, и когда зажегся свет, Фолькманн увидел, что она, скорее, напоминает маленький музей.

Комната до самого потолка была заставлена глубокими стеклянными стеллажами, в которых были выставлены военная форма, медали и ордена времен Третьего рейха. Церемониальные фашистские мечи и стилеты, и еще много оружия: десятки винтовок, автоматов и один пулемет МП-40 с поврежденным дулом. В конце комнаты стоял полированный ореховый стол, а на нем — очень необычная серебряная настольная лампа. На квадратном основании лампы был выгравирован нацистский орел со свастикой, зажатой в когтях.

В комнате было холодно. Эрдберг передернул плечами и прикурил сигарету.

— Так чем я могу вам помочь, Джо? — Увидев, с каким интересом Фолькманн осматривает комнату, Эрдберг спросил: — Впечатляет, да?

Фолькманн подошел к стеклянному стеллажу с мечами и стилетами нацистов и увидел там серебряную нашивку на воротник — знак отличия нацистской Feldgendarmerie[41].

— Извините меня за вопрос, но как вы со всем этим связаны, мистер Эрдберг?

— Называйте меня Коул. Как я с этим связан? Я продаю все эти гребаные шмотки. И коллекционирую их.

— Продаете? КОМУ?

— Коллекционерам. Психам, свихнувшимся на нацистских атрибутах. Всем, кто этим интересуется. А интересуются многие. Вы удивитесь, насколько много таких людей. Я сдаю в аренду эти вещи кинокомпаниям, когда им нужно что-то особое, что-то уникальное. В задней части дома у меня склад. Форма. Нашивки. Медали. Можно сказать, что я консультант по этим вопросам.

Фолькманн осмотрел стеклянные стеллажи.

— А это вас… не смущает?

— Смущает? Меня бы смущало, только если бы этим никто не интересовался. Но такого не бывает. Бизнес у меня идет отлично. Магазинчик напротив приносит прибыль, достаточную только для того, чтобы оплатить аренду, а мой магазин приносит деньги на выпивку, девчонок и все, что нужно любому здоровому мужчине, чтобы нормально себя чувствовать.

Открылась дверь, вошла девушка с двумя чашками кофе.

— Тебя это смущает, Миша? — Эрдберг указал на стеклянные стеллажи.

Передав мужчинам чашки, девушка пожала плечами.

— Нет.

— Миша, познакомься: Джо Фолькманн. Джо, это Миша. — Эрдберг улыбнулся. — Миша еврейка.

Девушка улыбнулась Фолькманну. Такую девушку можно встретить в кибуце: светлые волосы, карие глаза, отличная фигура.

Повернувшись к Фолькманну, Эрдберг сказал:

— Должен заметить, я не неонацист. Но все, связанное с Третьим рейхом, безумно меня заводит. А вас, Джо?

— Я бы так не сказал.

После того как девушка ушла, Фолькманн провел ладонью по ореховому столу.

— А вы знаете, кому принадлежал этот стол? — спросил Эрдберг.

— Вы мне скажете.

— Эрнсту Кальтенбруннеру. Второй человек в СС после Гейдриха. Его прикончили чешские повстанцы. Кальтенбруннеру, одному из отпетых гребаных маньяков СС. Он часто сидел за этим столом пьяный, подписывал смертные приговоры. Евреям, инакомыслящим и всем, кому хотел. — Эрдберг подошел к столу поближе и, улыбнувшись, провел рукой по полированной поверхности — с любовью, словно лаская женские бедра. — Пугающе, правда?

— Вы знаете, кто служил в Лейбштандарте СС?

— Да я их всех знаю, как каждый волосок у себя на заднице. Элита СС. Официально Лейбштандарт сформирован архинацистом Дитрихом Зеппом в 1934 году. Больше эти орлы известны как личная охрана Гитлера. Изначально Лейбштандарт состоял из ста двадцати лучших из лучших, но впоследствии его укрупнили до дивизии. Каждый из них клялся на крови в верности Адольфу Гитлеру. Использовались как моторизированная дивизия в Польше в 1939-м, участвовали в военных компаниях в Греции и России с 41-го по 44-й. Обвиняются в Мальмедийском погроме в Бельгии в 1944-м и бесчисленных погромах в России. Если бы я продолжил рассказывать вам об этом, мы просидели бы тут всю эту гребаную ночь. Последняя дивизия, воевавшая в Венгрии и Австрии в 1945-м. Хотите узнать больше? Да я только разогреваюсь. Собственно, что конкретно вас интересует относительно Лейбштандарта СС?

— Вы знаете большинство из этих эсэсовцев?

— Думаю, да.

— А как насчет их жен, подруг, любовниц?

— Некоторых знаю, а что?

Фолькманн вытащил копию фотографии молодой блондинки и передал ее Эрдбергу.

— Вы узнаете эту женщину, Коул?

Тот посмотрел на снимок. Помедлив, он снял очки и вытащил из одного из ящиков стола увеличительное стекло. Поднеся его к фотографии, он долго ее рассматривал.

— Кто она?

— Именно это я и хочу узнать. Я надеялся, что вы можете мне помочь.

Эрдберг покачал головой.

— Я ее никогда не видел.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— А фашистская повязка на рукаве мужчины? В ней нет ничего особенного?

Эрдберг снова внимательно посмотрел на фотографию, а потом поднял голову.

— Нет, ничего особенного. Обычная фашистская повязка со свастикой.

— А что насчет самого рукава?

Эрдберг снова посмотрел на фотографию и пожал плечами.

— Сложно сказать. Снимок плохо сохранился. Да и формы почти не видно.

— Но этот человек из Лейбштандарта СС?

— Несомненно, они носили такие повязки на левом рукаве. Но так же поступали и многие другие эсэсовцы и даже просто члены национал-социалистической партии. Но у тех, кто служил в Лейбштандарте, на левом рукаве еще была серебристо-серая нашивка со словами «Адольф Гитлер». Это было отличительным знаком Лейбштандарта. На фотографии может быть изображен и эсэсовец, но мне нужно увидеть не только рукав формы, чтобы дать однозначный ответ на этот вопрос. — Эрдберг улыбнулся. — Но, насколько я понимаю, это невозможно, так ведь?

Когда Фолькманн покачал головой, Эрдберг протянул ему фотографию.

— Где же вам удалось это раздобыть?

— В Южной Америке.

Эрдберг ухмыльнулся.

— А в чем, собственно, проблема? Вы выслеживаете какого-то старого фашиста? Я не думаю, что до наших дней дожил хоть один из тех, о ком стоит говорить.

Фолькманн покачал головой.

— Нет. Я пытаюсь выследить одного человека. До войны его отец эмигрировал в Парагвай, и, возможно, эта фотография может нам помочь.

— О каком времени идет речь?

— 1931 год.

Американец нахмурился.

— А при чем тут Лейбштандарт СС?

— Отец этого человека был коричневорубашечником, членом SA. Тэд Биркен сказал мне, что некоторые коричневорубашечники впоследствии служили в Лейбштандарте СС.

— Да, это правда. — Помолчав, Эрдберг пожал плечами. — Извините, но я ничем не могу вам помочь.

— А вы не знаете, у кого еще можно проконсультироваться по этому вопросу?

— Насчет фотографии? Да с кем угодно. — Эрдберг снова пожал плечами. — Если вы думаете, что она была женой или подружкой кого-то из высокопоставленных офицеров, то вам может помочь хороший историк. Кто-нибудь, кто специализируется на довоенном времени — тридцатых годах. Навскидку я никого не назову, но даже если кого и вспомню, то не уверен, поможет ли он вам. Я имею в виду, что эта девушка сама по себе не могла быть важной птицей. К тому же, кроме Евы Браун и Магды Геббельс, сможете ли вы вспомнить женщин высокопоставленных фашистов? А девушка на вашей фотографии явно не одна из этих двух дамочек.

— Да, Коул, еще кое-что. Вы ничего не слышали о так называемом Бранденбургском завете?

Подумав немного, американец пожал плечами.

— Вроде бы нет. А что это такое?

Фолькманн улыбнулся.

— Скорее всего, это не имеет большого значения. Спасибо за то, что уделили мне время.

— Не стоит.

Фолькманн взял фотографию и положил ее в бумажник, а потом еще раз окинул взглядом стеклянные стеллажи.

— У меня есть очень интересные вещицы, — сказал Эрдберг. — Железные кресты с бриллиантами и дубовыми листьями. Церемониальный меч Гиммлера. Партбилет Мартина Бормана. А вы приходите ко мне с вопросом о фрице, который переехал в Южную Америку. Если время есть, я вам могу кое-что показать.

— У меня скоро самолет, но все равно спасибо.

— Как увидите Тэда, передайте ему от меня: пусть найдет себе классную телку. Лет двадцати. С большими сиськами. И упругой попкой. Пусть займется этим, пока не поздно.

Фолькманн улыбнулся.

— Я ему передам. Ну, я пошел.

Остановившись у двери, Фолькманн спросил:

— Можно задать вам личный вопрос, Коул?

— Валяйте.

— Тэд сказал, что вы работали в ЦРУ.

— Да, двенадцать лет.

— А за что вас уволили?

— Вы чё, смеетесь? — Эрдберг улыбнулся. — Вы б не уволили?



Фолькманну достался билет на самолет до Берлина, вылетающий в четырнадцать часов. Он просидел два часа в Шиполе, но слежки не заметил. Около четырех он приземлился в аэропорту Тегель. Уже начинали сгущаться сумерки. Через туристическое агентство он забронировал комнату в гостинице «Швайцерхоф». Он доехал на такси до гостиницы, расположенной на Будапештерштрассе, а через полчаса позвонил Якобу Фишеру. Пришлось ждать пять минут, пока Фишер возьмет трубку. Детектив извинился за то, что Фолькманну пришлось ждать.

— Давно не виделись, Джо. Как поживаешь, дружище?

— Хорошо, а ты?

— Мне полгода до пенсии. Я уже жду не дождусь. Чем могу помочь, Джо?

— Сообщение мое получил?

— Да, сегодня утром.

— Хочу попросить тебя кое о чем, Якоб.

Фолькманн изложил ему суть вопроса, сказал, что интересуется Гербертом Раушером, и Фишер спросил:

— Это официальный запрос, Джо?

Фолькманн ответил, что это лишь его просьба и что пока он не хочет афишировать свое расследование.

— Скажи мне, чего именно ты хочешь? — спросил Фишер.

— Я хочу узнать, что есть у ваших по убийству Раушера. И вообще, какая на него имеется информация?

— Ты же сказал, что Раушер жил в Восточном Берлине. Это не в нашей компетенции, Джо. Конечно, сейчас наши работают и в восточной части города, криминальная полиция занимается всем городом. Но ребята из отдела убийств могут что-то заподозрить, если я попрошу их проверить досье. Ты не знаешь, этот Раушер никакой преступной деятельностью не занимался?

— Не знаю, Якоб.

— Ладно. Я все равно попытаюсь посмотреть, что в его досье. Большая часть информации у нас сейчас на компьютере, и я могу получить к ней доступ.

— Было бы просто здорово, Якоб.

— Тогда ты мне расскажи все, что знаешь об этом, чтобы мне легче было искать.

Фолькманн рассказал Фишеру все, что знал о Раушере из газетных вырезок, и детектив спросил:

— Где ты остановился?

— В гостинице «Швайцерхоф» на Будапештерштрассе.

— Ладно, я тебе через час позвоню.

— Спасибо, Якоб.



Якоб Фишер позвонил через два часа.

— Видишь ли, у меня все же ограниченный доступ к компьютерной базе данных, Джо. Информации я накопал немного, так что решил позвонить тому, кто расследовал это дело, но он в отпуске. Я поговорил с одним из детективов из того же отдела, и он рассказал мне все, что мог. Этого, конечно, не достаточно, но вдруг тебе пригодится.

— Расскажешь мне это по телефону?

— Нет, я думаю, нам лучше встретиться, Джо.

— Скажи только где.

— Давай в твоей гостинице. Попьем пива, и я введу тебя в курс дела.

— Когда?

— Через час в баре. Мне тут еще кое-что нужно проверить.

— Хорошо, давай через час.

— Ну, до встречи.



Бар в «Швайцерхофе» был пуст, если не считать двоих мужчин в деловых костюмах, разговаривающих у барной стойки. Спустившись в бар через час, Фолькманн сел у двери, а вскоре пришел Якоб Фишер. Детектив сильно постарел с тех пор, как они не виделись, и, как показалось Фолькманну, немного прихрамывал, но вид у него был по-прежнему боевой. В голубых глазах затаилась усталость, а в пышной копне волос, которой он всегда гордился, проглядывала седина. Пожав руку Фолькманну, он сел в большое кресло напротив.

Фолькманн спросил детектива, успел ли тот пообедать, но Фишер заказал только сэндвич и бокал пшеничного пива. Минут пять они поговорили о старых добрых временах. Доев сэндвич, Фишер вытер рот салфеткой и сказал:

— А в чем суть расследуемого тобой дела, Джо, ты не мог бы мне рассказать?

Фолькманн рассказал ему все, что знал, и Фишер удивился:

— Да уж, это похоже на серьезное дельце! А почему этим занимаются ваши, а не наши?

Фолькманн объяснил ему ситуацию, и Фишер кивнул.

— Ладно, тогда слушай, что я выяснил.

— Рассказывай.

— Сначала кое-что о Раушере, это весьма любопытно. Герберт Раушер родился в Лейпциге. Умер насильственной смертью в возрасте сорока девяти лет. В Берлин переехал двадцать восемь лет назад. Холост, женат никогда не был. До падения Стены работал в крошечном издательстве менеджером. Потом потерял работу. Зарегистрировался как безработный, а через три месяца открыл свое дело. У Штази было на него досье, но что в нем — я не знаю. Многие документы исчезли или были уничтожены после падения Стены. Исчезло и дело Раушера. После убийства нашим удалось выяснить Кое-что у бывших сотрудников Штази. Очевидно, Раушер не был добропорядочным гражданином ГДР, каким казался.

— В смысле?

— Он печатал левые материалы. Порнографию. Глянцевый журнальчик с девчонками, достаточно заводной. Этим же бизнесом он занялся, когда потерял работу. После объединения страны и отмены цензуры его бизнес стал быстро набирать обороты. Кроме того, после падения Стены Раушер приторговывал наркотиками, но не по-крупному. Он купил себе подержанный «мерседес» и переехал в квартиру получше, но все равно в Восточном Берлине. А через полгода его убили. Это произошло вечером, около одиннадцати. Два выстрела в голову. Детектив, с которым я говорил, сказал, что на черепе были ожоги и следы пороха, так что стреляли с близкого расстояния.

— А что эксперты говорят о пулях и оружии?

— Они считают, что использовалась «беретта» с глушителем. Но у меня нет информации по пуле, кроме калибра: 9 мм.

— Где его убили?

— В его квартире. Это неподалеку от музея Пергамон. Его девушка пришла домой и обнаружила труп. Девушку тоже проверили, но ее невиновность была доказана.

— А вы не знаете, где сейчас девушка?

— Я пытаюсь это выяснить, Джо, так как решил, что ты захочешь с ней поговорить. Но пока мне не повезло. Ее зовут Моника Ворх. Это все, что я знаю. — Фишер улыбнулся. — Да еще то, что она позировала для журнальчика Раушера.

— А твои люди ничего нового не накопали насчет смерти Раушера?

Детектив покачал головой.

— Ничего, Джо. Они проверяли обычные версии. Людей из того же бизнеса. Но, по словам детектива, с которым я говорил, ничего не обнаружили. Но Раушер наверняка знал убийцу, так как следов взлома в квартире не было, убили Раушера в гостиной. Один из охранников, дежуривший в тот день, сказал, что ничего не видел. То же говорят и соседи. Детектив подозревает, что Раушер кому-то перешел дорогу. Попытался слишком быстро расширить свой бизнес и кого-то потеснил. После падения Стены уровень преступности в Восточной Германии повысился. Все пытаются заниматься бизнесом, хотят добиться успеха и подзаработать деньжат. Так что, может быть, Раушер кого-то обидел, влез на чужую территорию. Это единственная разумная версия. А вообще-то наши люди зашли в тупик.

— Раушер имел отношение к политике?

Нахмурившись, Фишер покачал головой.

— Насколько известно нашим людям, нет. Судя по тому, каким типчиком был этот Раушер, ответ скорее отрицательный. Он больше интересовался денежками, а не политикой. А что, ты думаешь, Раушера убили за политические убеждения?

Фолькманн помедлил.

— Я не знаю, Якоб.

Он посмотрел в окно. По вечерней улице двигались машины, мимо окна прошли несколько человек с поднятыми из-за холода воротниками. Фолькманн повернулся к детективу.

— А что насчет девушки Раушера?

— В смысле?

— Ты можешь ее для меня найти?

Якоб Фишер пожал плечами.

— Конечно, если она все еще в Берлине. Но это может занять некоторое время. Я думаю, она не оставила этот бизнес. В общем, я поспрашиваю.

— Квартира Раушера по-прежнему свободна? — спросил Фолькманн.

— Думаю, да.

— Можно мне на нее взглянуть?

Фишер улыбнулся.

— Я так и знал, что ты захочешь это сделать. Моя машина стоит перед гостиницей. Допивай пиво, и я тебя подвезу. Надеюсь, благодаря моему полицейскому удостоверению мы сможем проникнуть внутрь.



Около девяти они подъехали к многоэтажке, расположенной недалеко от музея Пергамон.

Это было одно из роскошных зданий, построенных СССР тридцать лет назад для своих высокопоставленных чиновников, проживающих в Восточном Берлине. Дом хорошо сохранился, перед входом был разбит аккуратный садик. Дом был девятиэтажным, а квартира Раушера находилась на последнем этаже.

Перед подъездом горел фонарь, освещавший двойную стеклянную входную дверь. Проигнорировав домофон, Фишер, как настоящий полицейский, начал молотить кулаками в дверь. Через пару минут к ним вышел сутулый мужчина средних лет в потертом синем костюме.

Это был ночной консьерж. После того как Фишер помахал у него перед носом своим удостоверением и сказал, что хочет посмотреть квартиру Герберта Раушера, консьерж, испугавшись наглых ноток в голосе Фишера и его значка, поспешно впустил их и пошел за ключами.

Через пять минут он вернулся, и Фишер сказал, что они сами поднимутся на лифте. Консьерж отдал им ключи, Фолькманн и Фишер поехали на скрипучем лифте на верхний этаж.

На входной двери был прикреплен знак отдела убийств берлинской полиции, запрещающий посторонним входить в квартиру. К тому же в дверь вставили дополнительный замок. Фишеру пришлось спуститься на лифте к машине, после чего он почти полчаса вскрывал дополнительный замок, орудуя отмычками, имевшимися у него в большом количестве на металлическом кольце. Когда они вошли внутрь, Фолькманна поразила роскошь квартиры. Из окон открывался панорамный вид: на первом плане — гранитный фасад Пергамона, а вдалеке виднелись подсвеченная верхушка Бранденбургских ворот и узкие мощеные улочки старого восточного квартала, освещенные желтыми фонарями.

В квартире было душно. Здесь была дорогая полированная мебель темного дерева. В углу стоял телевизор «Сони» и видеомагнитофон, а у окна — дорогая система «хай-фай» фирмы «Вэнг и Олафсен», на которой лежали диски с роком и джазом. В стеклянном шкафчике выстроились в ряд с десяток порнографических видеокассет, а выше висела полка с книгами.

На стеклянном кофейном столике стояла мраморная шахматная доска с серебряными шахматными фигурками, а пол устилали пушистые ковры кремового цвета. Когда Фолькманн подошел к окну, то увидел на полу возле кофейного столика пятно засохшей крови. Пятно было большим и темным, можно было подумать, что кто-то пролил тут красное вино. Полицейские не оставили после себя беспорядка. Фолькманн неторопливо осмотрел две жилые комнаты и остальную часть квартиры.

Шкаф был полон дорогих костюмов, но женской одежды в нем не было. Фолькманн подумал, то девушка Раушера, очевидно, забрала все свои вещи. В одной из комнат находилась небольшая коллекция порнографических журналов, открытых на разных страницах, — судя по всему, их просматривали детективы, но в целом квартира была тщательно убрана, а комод в спальне был почти пуст — только небольшое количество белья и шелковые шорты с монограммой.

Ничто не свидетельствовало о том, что Раушер был как-то связан с политикой, из книг здесь были только пара детективов в мягких обложках и несколько эротических романов.

В одиннадцать Якоб Фишер отвез Фолькманна обратно в «Швайцерхоф». Детектив сказал, что свяжется с Фолькманном, как только будут новости о девушке Раушера. Фолькманн попросил оставить для него сообщение, чтобы он сам мог связаться с Фишером, и Фишер пообещал так и сделать.

Глава 31

На следующее утро он на такси отправился в Кройцберг к Вальтеру Массову.

Его офис находился в обветшалом довоенном здании неподалеку от Блюхерштрассе, в центре старого района в юго-восточной части города, где жили иммигранты из Азии. Фасад здания был разрисован граффити, которое пытались закрасить, а на окнах двух нижних этажей были решетки.

Фолькманн приехал туда в десять утра. Он подошел к молодому человеку, сидевшему за столом на первом этаже, тот беспокойно поднял голову, когда Фолькманн вошел внутрь. Молодой человек внимательно проверил удостоверение Фолькманна, а потом нажал на кнопку под столом — открылась дверь, за которой была лестница, ведущая наверх.

Фолькманн поднялся на четыре пролета. В приемной сидела молодая секретарша и что-то печатала. Она попросил Фолькманна подождать, пока она сходит за Массовым. Через пару минут она вернулась с мужчиной лет пятидесяти — высоким и широкоплечим. Он был в очках, его вежливые манеры и тихий голос контрастировали с внешним видом.

— Герр Фолькманн, я Вальтер Массов.

Крепко пожав Фолькманну руку, он провел его по коридору в свой большой захламленный кабинет.

Сквозь большое окно в комнату заглядывало яркое зимнее солнце, а вдоль ободранных стен стояли металлические шкафы с картотекой. На заваленном бумагами столе лежал недоеденный сэндвич в бумажной обертке. Окно кабинета выходило на небольшой парк, было видно также несколько полуразвалившихся зданий. На балконах было развешено белье, то и дело из окон высовывались женщины-иммигрантки.

Секретарша принесла им кофе, а когда она ушла, Массов сел в кресло. Взяв с подноса зубочистку, Массов зажал ее в зубах и посмотрел на Фолькманна.

— Могу я узнать, в чем, собственно, суть вашего дела, герр Фолькманн?

Несколько минут Фолькманн объяснял причину своего визита. Он постарался дать минимум информации — объяснил Массову, что расследует убийство мужчины по имени Дитер Винтер, а в ходе расследования было установлено, что имя Массова упоминалось в связи с попыткой убийства политика. Фолькманн рассказал, кто такой Винтер и об обстоятельствах его смерти, но в подробности вдаваться не стал.

Массов не выглядел обеспокоенным или удивленным. Он просто сидел и слушал. Когда Фолькманн закончил, политик отпил кофе и откинулся на спинку кресла. От его веса кресло жалобно заскрипело.

— Могу я узнать, почему это дело расследует офицер британского отдела DSE? Этим ведь должна заниматься полиция, не так ли, герр Фолькманн?

Фолькманн объяснил, что оружие, из которого убили Винтера, ранее уже использовалось — для убийства британского бизнесмена в Гамбурге. Массов понимающе кивнул, и Фолькманн спросил:

— Вы когда-либо слышали о Дитере Винтере, герр Массов?

Политик уверенно покачал головой.

— Нет, не слышал.

Фолькманн спросил:

— А вы не знаете, герр Массов, почему Винтер хотел вас убить?

Улыбнувшись, Массов пожевал зубочистку.

— Вы сказали, что этот Винтер был правым экстремистом.

— Скорее всего, да.

Кивнув, Массов печально улыбнулся.

— Герр Фолькманн, если бы мне давали по одной дойчмарке при каждой угрозе меня убить, или за каждое письмо, полное ненависти, полученное от подобных людей, я сейчас был бы очень богатым человеком. — Массов внезапно встал. — Я хочу вам кое-что показать.

Политик подошел к шкафу и вытащил папку. Порывшись в кипе бумаг, он вернулся к столу и сел. Отодвинув недоеденный сэндвич, он разложил документы на столе.

— Это письма, — объяснил Массов. — Очень неприятные письма. Это копии. Оригиналы — в полиции. Но это ничего не дает. Они этих людей никогда не находят.

Выбрав одно письмо, Массов протянул его Фолькманну. Это была копия письма, которое составили, наклеив буквы, вырезанные из газет.

Вверху страницы была всего одна-единственная строчка: «ЖИДОЛЮБ. МЫ ЗА ТОБОЙ СЛЕДИМ».

Фолькманн отложил письмо, и Массов передал ему другое.

На этот раз на листе была тоже всего лишь одна строчка, но написанная от руки — большими жирными буквами:

— «ПРОЧЬ ИММИГРАНТОВ! МАССОВ, ТЫ ТРУП!»

— Это еще не самые страшные угрозы. — Массов улыбнулся. — Говорят, это результат моей позиции. — Политик указал на окно. — Район, который я представляю, герр Фолькманн, населен в основном иммигрантами, как вы, должно быть, знаете. Турки. Поляки. Славяне. Азиаты. Греки. Африканцы. Я стараюсь помочь им, чем могу. Но, как и в любой стране, здесь есть люди, которые считают, что таких, как мои подопечные, следует отправлять обратно, откуда бы ни приехали они или их родители. Для них не имеет значения, что эти люди родились здесь, что они такие же достойные граждане этой страны, как и остальные. — Массов покачал головой. — Это происходит в любой стране, герр Фолькманн. Франция. Германия. Англия. Италия. Несомненно, если бы дать волю экстремистам и расистам, они бы и таких как я выдворили из страны вместе с иммигрантами. — Массов пожал плечами. — Время от времени всякие головорезы, которые называют себя «истинными немцами», швыряют в меня «коктейль Молотова» или пытаются взорвать здание. Но я к этому привык. Мои сотрудники — преданные и порядочные люди. Я не хочу сказать, что это нас не беспокоит, но мы занимаемся своим делом, что бы ни происходило вокруг.

Указав на письма, Фолькманн спросил:

— Кто те люди, которые присылают вам это?

— Наверно, такие, как этот ваш Винтер. Экстремисты. Неонацисты. Иммигрантофобы. Мизантропы. Психи. — Массов вздохнул. — Я думаю, что перечислил все возможные варианты.

— Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Вольфганг Любш?

Массов нахмурился.

— Это тот террорист?

— Да.

— Да, я о нем слышал.

— Вы хорошо знакомы?

Массов удивленно приподнял брови, а потом, улыбнувшись, осторожно сказал:

— Герр Фолькманн, этот человек разыскивается, ему выдвинуто обвинение в терроризме. Много лет назад, когда он был студентом, я познакомился с ним в Гамбурге во время предвыборной кампании. Он мне не друг, если вы на это намекаете. И эту тему я обсуждать не склонен.

— А что насчет угрозы убийства, о которой я говорил?

— В смысле?

— Как вы думаете, кто мог за этим стоять?

— Не знаю, герр Фолькманн, не знаю. Может быть, какой-то психопат. Я, собственно, об этом уже говорил. Я же сказал вам, что получаю очень много писем с угрозами. — Массов улыбнулся. — На самом деле, если бы угрозы прекратились, мне пришлось бы волноваться по поводу того, что я стал импонировать расистам и фанатикам. Вот это действительно могло бы меня напугать.

— Но почему эти люди хотят вашей смерти?

— Потому что для экстремистов и расистов такие как я — будто заноза в пальце.

— Почему?

Массов встал и подошел к окну. Солнце осветило его лицо, заставив прищуриться. Он серьезно посмотрел на Фолькманна. В ярком свете одежда Массова казалась еще более потрепанной, а на большом добром лице проявились морщины.

— Вы вообще представляете себе, как относятся к иммигрантам в этой стране, герр Фолькманн? В Германии пять миллионов иммигрантов. Во Франции и Италии существует та же проблема. Но меня беспокоит Германия. Многие из этих людей приехали сюда в послевоенное время, когда не хватало рабочих рук, а местные жители не хотели выполнять грязную работу. Иммигранты приехали сюда трудиться, и выполняли ту работу, которую отказывались выполнять немцы. Они пустили тут корни, обзавелись семьями и жили себе спокойно. Сейчас они составляют семь процентов населения. Это больше, чем в Германии было евреев до войны. Но, в отличие от большинства евреев того времени, многие иммигранты живут за чертой бедности. Раньше эти люди были нужны. А сейчас немцы из восточного блока и этнические немцы, недавно приехавшие в страну, хотят выполнять эту работу. Согласно немецкому законодательству все потенциальные работники равны, но на самом деле все обстоит иначе. Зарплата иммигрантов ниже средней, а уровень безработицы среди них достигает 25 %. Они живут в самых настоящих гетто, в иммигрантских общежитиях. Таким образом, проблема очень серьезная. Но особенно опасна реакция Германии на это. Когда расисты и неонацисты прибегают к насилию, это вызывает не только возмущение. Раздаются призывы ограничить количество иностранцев, переезжающих в эту страну. Словно виноваты в происшедшем жертвы, а не те, кто творит насилие. — Массов нахмурился. — Итак, когда совершаются террористические акты, политики говорят, что полиция бессильна. Но в то время, когда террористы бесчинствуют в стране, полицейские охраняют почти каждого важного бизнесмена и чиновника. — Массов подставил лицо свету, а потом опять посмотрел на Фолькманна. — Когда вы выйдете из этого здания, герр Фолькманн, прогуляйтесь по Кройцбергу. Посмотрите, как живут эти люди. Присмотритесь к лицам этих людей. Присмотритесь повнимательнее. Эти люди напуганы. Они боятся бритоголовых подонков, которые нападают на их дома. Боятся будущего. То, что вы увидите там, снаружи, герр Фолькманн, — это пороховая бочка, достаточно искры, чтобы произошла катастрофа. Потому что однажды эти люди объединятся и постоят за себя. И тогда у всех будут большие неприятности. Вся эта чертова страна погрузится в хаос. — Массов удрученно покачал головой. — Иногда я спрашиваю себя, изменилось ли хоть что-нибудь за последние пятьдесят лет?

— Что вы имеете в виду, герр Массов?

Массов взял свежую зубочистку и, внимательно ее осмотрев, сунул в уголок рта.

— Перед войной у нацистов был лозунг: «Judenfrei». Свободная от евреев. Сейчас этот лозунг звучит как «Ausländerfrei»: свободная от иностранцев. На сегодняшний день в Германии почти не осталось евреев, но новыми козлами отпущения могут стать иммигранты. Они у многих вызывают те же чувства. И причины этому те же. Так как эти люди не арийцы — у них не светлые волосы и не голубые глаза, — они не считаются немцами. — Массов уселся поудобнее. — Приведу вам пример. Ультраправая партия Deutsche Volksunion[42] однажды использовала простой антииммигрантский слоган на выборах в федеральной земле Бремен. «Лодка переполнена», заявили они. И в результате получили шесть мест в парламенте.

Массов медленно откинулся на спинку кресла.

— Простите, герр Фолькманн. Вы ведь не об этом пришли поговорить. Вы спросили насчет этого Винтера, а я начал читать вам лекцию о проблемах Германии.

— Герр Массов, вы абсолютно уверены, что никогда не слышали о Дитере Винтере?

Массов покачал головой.

— Нет, не слышал.

Фолькманн встал, и Массов протянул ему руку.

— Желаю успехов в вашем расследовании. Всего доброго, герр Фолькманн.



Он прогулялся по Кройцбергу до станции метро.

Светило солнце, воздух был чистым и холодным. Район представлял собой оживленный лабиринт улиц, заполненных людьми. По пути до станции метро он последовал совету Массова. Речь Массова показалась ему слишком пафосной, вполне в стиле политиканов. Кройцберг всегда был рабочим районом, еще с довоенных времен. Иммигрантские дома здесь были ободранными, их никто не ремонтировал.

Недалеко от метро он купил у турка кебаб, и пока ожидал поезд на станции, заметил, что все стены исписаны расистскими призывами. Кое-где виднелись поспешно нарисованные свастики.

У людей на платформе были такие же испуганные карие глаза, как и у его отца, и на мгновение Фолькманн вспомнил лица на старых черно-белых фотографиях из гетто в Варшаве и Кракове.

Он отогнал эту мысль — к станции подходил поезд.



В полдень он вернулся в гостиницу, где ему сообщили, что десять минут назад звонил Якоб Фишер, который оставил контактный телефон. Фолькманн решил сразу же позвонить ему.

— Я нашел девушку, Джо.

— Где она?

— Она в Берлине. Но теперь она весси[43]. Я взял ее адрес у одного детектива из полиции нравов. Она живет с каким-то продюсером, который снимает порнофильмы.

— У тебя есть номер ее телефона, Якоб?

— Да, конечно. Я с ней уже созвонился. Она сказала, что не хочет говорить об убийстве Раушера. Я попытался объяснить ей, что мог бы вызвать ее в полицию и заставить пройти обычную рутинную процедуру. Я сказал, что это не займет у нее много времени — всего лишь небольшая дружеская беседа.

— И что она ответила?

— Она с нами поговорит. Она придет домой около восьми, а ее парня сегодня не будет. Давай я заеду за тобой в полдевятого.

— Да, конечно. Я буду в фойе.



Квартира девушки находилась в южной части города, в районе Фриденау. Они вышли из лифта на четвертом этаже, и Фишер позвонил в дверь.

Девушка оказалась очень красивой, лет тридцати, с длинными светлыми волосами. На ней были узкие черные спортивные брюки, туфли на платформе, а белая футболка была заправлена в брюки, что подчеркивало ее высокую грудь. Фигура у нее была роскошной, и Фолькманн невольно залюбовался ею, идя следом за девушкой в комнату.

Интерьер был оформлен в стиле «модерн», в квартире было мягкое освещение, современные картины на стенах, а также несколько Рисунков углем в стиле «ню» в дорогих металлических рамках.

Якоб Фишер предъявил девушке свое удостоверение, но та не обратила на него особого внимания, а на Фолькманна она вообще не смотрела.

— Я уже говорила вам по телефону — я рассказала вашим людям все, что знаю.

— Я понимаю, фрау Ворх, но моему коллеге хотелось бы задать вам несколько вопросов. Это не займет много времени.

Фолькманн посмотрел на девушку, ее взгляд выражал равнодушие.

— Вы долго были знакомы с Гербертом Раушером, фрау Ворх?

— Два года.

Фолькманн смотрел ей в глаза.

— Вы когда-нибудь слышали такое имя — Дитер Винтер?

— Нет.

— Вы уверены, что Герберт Раушер не знал этого человека?

Девушка пожала плечами.