— Речь идет о Риттере, сэр, телохранителе Долльмана. Он не отвечает на наши вызовы.
Карл Шмельц вышел на заснеженную террасу и застегнул зеленое полупальто на все пуговицы. Дойдя до угла, он всмотрелся в заснеженную тьму.
Призраки.
Кругом одни призраки.
Ледяной ветер завывал в долине, поднимая вихри снега. Шмельц смотрел в долину. Шел густой снег.
Он уже бывал здесь раньше, в этих горах, слушал, как гудит фён — теплый сухой ветер, характерный для долин Германии. Он знал это наверняка. Это осмос. Это у него в крови. Память была разлита в нем, словно легкая приятная боль.
Впервые он почувствовал себя… как дома? Собственно, он чувствовал себя на своем месте. Это его судьба. Он знал, что это признаки меланхолии, и всегда пытался подавлять такие мысли, но на этот раз он позволил себе это удовольствие.
Пушистые снежинки падали на его щеки. Прикосновение холодных снежинок приводило его в хорошее настроение.
Леденящий холод.
Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух проникает в легкие, словно его касались чьи-то холодные нежные руки.
Как хорошо!
В юности его привозили сюда, на юг страны, дважды. Он помнил лица, помнил имена: Борман, Менгель, Эйхманн. Тайные поездки, надежные дома, засекреченные встречи.
«Да, вот наш мальчик. Посмотрите на него хорошенько. Когда-то, возможно не при вашей жизни, когда наступит подходящее время, когда подвернется возможность…»
Арийская форма черепа у всех окружавших его людей. Крепкие рукопожатия. Клятвы верности. Знакомые лица, новые лица. Люди, которые продолжали нести свет идеи.
Кто бы мог подумать, что потребуется столько времени?
На террасу обрушился шквал ледяного ветра. Шмельц сделал еще один глубокий вдох и сцепил зубы.
Близко. Так близко.
Услышав какой-то звук, он повернулся и посмотрел на застекленную дверь. На террасу вышел Майер, под его ботинками захрустел снег.
Шмельц вопросительно взглянул на него, и Майер сказал:
— Девушка уже здесь.
Шмельц кивнул, и они пошли обратно в дом.
Озалид включил фонарик.
01:14.
Прошло четыре минуты. Все это время он слышал каждый удар своего сердца, каждый звук в доме, каждый шаг в холодной темноте за окном — там ходили охранники.
Он выключил фонарик.
Озалид сделал глубокий вдох. Он сгорал от нетерпения, жаждал действия. Он хотел, чтобы это, наконец, произошло. Чтобы все поскорее закончилось.
Он думал о Лайле.
О ее красивом загорелом лице, о ее улыбке и о том, что сделали с ней эти звери. Он чувствовал какую-то странную легкость в голове, и знал, что его час вот-вот пробьет.
Давай!
Времени думать не было.
Просто сделай это.
Он еще раз прислушался к звукам в саду и, не услышав ничего подозрительного, встал, включил фонарик и подошел к ступенькам, чувствуя, как дрожат ноги.
Сделав несколько глубоких вдохов, он попытался взять себя в руки. Когда дрожь в ногах прошла, он начал очень медленно подниматься по ступенькам.
Дойдя до двери, он снял «беретту» с предохранителя, выключил фонарик, положил его в карман, а затем легонько коснулся ручки двери.
Когда он приоткрыл дверь, то увидел, что свет в коридоре включен, а дверь в кабинет закрыта. Очевидно, свет в той комнате, где должен был отдыхать охранник, не горел.
Он тихо вышел в коридор.
На лестничном пролете, ведущем на второй этаж, было темно, он слышал, как из спальни доносятся негромкие звуки музыки. Он очень четко осознавал все происходящее вокруг, и внезапно страх исчез. Озалид чувствовал странную легкость в теле, расслабленность. Он знал, что мгновение, которого он так долго ждал, вот-вот наступит.
Дойдя до лестницы, он начал медленно подниматься по ступенькам.
Дойдя до площадки второго этажа, он остановился. Музыка теперь звучала громче. Дверь в спальню была слегка приоткрыта, из дверного проема струился свет.
Озалид глубоко вздохнул, тихо приоткрыл дверь и поднял «беретту» с глушителем.
А потом сделал шаг вперед, к свету.
В темноте кабинета Риттер внезапно услышал жужжание рации и проснулся.
Он прилег на диван и выключил настольную лампу, так как очень устал после сегодняшнего напряженного дня, проведенного с Долльманом. Он хотел дать отдых глазам, но быстро уснул, убаюканный успокаивающей музыкой Вагнера.
Он потянулся в темноте за рацией и сонно сказал:
— Риттер.
— Риттер, это Вернер Баргель. Где вас черти носят? Вы с канцлером?
Риттер протянул руку к настольной лампе и включил ее, чуть не сбросив со стола.
— Что случилось? — прохрипел он.
— Нет времени объяснять, просто слушайте, Риттер, и слушайте меня внимательно. На канцлера готовится покушение. Оставайтесь возле него. Вы меня слышите? Оставайтесь возле него! Не упускайте его из виду. К вам едет команда поддержки. Через пару минут они уже будут у вас. Главное — оставайтесь с Долльманом!
Риттер бросил рацию и встал. Он окончательно проснулся. Схватив вторую рацию, лежавшую на столе, он быстро отдал приказы охранникам. Сердце выскакивало у него из груди. Он не стал ждать, пока охранники в машинах ответят.
— Охранное подразделение! Экстренная тревога! Повторяю. Экстренная тревога! Охранное подразделение! — кричал Риттер в рацию, глотая окончания слов. — Перекрыть все входы и выходы в здание. Выполняйте!
Риттер метнулся к двери и побежал по коридору, на ходу лихорадочно вытаскивая девятимиллиметровый пистолет «Зиг и Зауэр» Р-6. Подняв пистолет в руке, он на бегу осматривал первый этаж. Теперь он слышал не только музыку, но и скрип ворот, беготню охранников, выполнявших его приказ.
Добежав до лестницы, Риттер увидел открытую дверь в подвал. У него сжалось сердце, и всем своим существом он ощутил опасность. Он помедлил секунду, мысли прыгали в его голове, которая, казалось, была охвачена огнем. Дверь всегда была закрыта, и сегодня тоже. В этом он был уверен. А если сейчас она открыта, значит, кто-то…
Господи!
Он слышал, как охранники лихорадочно бегают вокруг дома, но, не обращая внимания на эти звуки, бросился вверх по лестнице, слыша стук своего сердца. С пистолетом наготове он бежал вверх, перепрыгивая через три ступеньки.
Когда Озалид вошел в спальню, он увидел мужчину на кровати с розовым постельным бельем и молодую красивую женщину в ночной рубашке, сидящую возле трюмо с сигаретой в руке. Она молча с ужасом уставилась на него, но не издала ни звука.
Во всей этой ситуации было что-то нереальное, особенно учитывая звучавшую фоном оперу. На мгновение Озалид остановился, глядя на девушку.
Он узнал это красивое лицо — он видел девушку на фотографиях. Их глаза встретились, и когда она посмотрела на «беретту» с глушителем, которую сжимал в руке Озалид, ее, казалось, переполнил страх. Потом она нервно перевела взгляд на фигуру на кровати, словно указывая на мишень.
Озалид увидел Долльмана, наполовину прикрытого розовым покрывалом, его белые плечи, шею и часть торса, седые волосы на груди. Толстый живот размеренно поднимался и опускался.
Озалид почувствовал, что его переполняет ненависть. Сделав шаг вперед, он опустил руку с «береттой», прицеливаясь, и в этот момент услышал шум на лестнице, перекрывавший звуки музыки.
Кто-то бежал по ступенькам. Потом послышались и другие звуки внизу — стук по дереву и хлопанье двери… Озалид обернулся — дверь спальни распахнулась, и появился телохранитель с пистолетом в руке. Озалид понимал, что это верная смерть, и он был ей рад, но он обязан был выполнить свой последний долг…
Риттер увидел пистолет в руке Озалида, и это вызвало у него шок. Он явно был не в выгодной позиции.
Внезапно Риттер дернулся вправо, и Озалид в этот момент быстро выстрелил два раза подряд. Одна из пуль попала Риттеру в левое плечо. Охранник вскрикнул от боли, когда пуля впилась в мышцу и раздробила ему кость, но турок уже не обращал на него внимания. Он повернулся к своей мишени.
Он взял Долльмана на прицел как раз в тот момент, когда канцлер проснулся. На его лице застыло выражение изумления, его огромное тело дернулось.
Прежде чем канцлер успел что-нибудь сказать, Озалид выпустил две пули.
Он увидел пятно крови на левой щеке Долльмана, под глазницей, куда попала первая пуля, а потом тело Долльмана дернулось на кровати, когда вторая пуля пробила ему грудь.
Озалид уже нажимал на курок в третий раз, когда краем глаза увидел, что телохранитель поднимает пистолет.
Прежде чем он успел прицелиться в Долльмана еще раз, он услышал выстрел и почувствовал, как горячий свинец впивается ему в правый бок. Его отбросило в сторону — прозвучала серия выстрелов, пули рвали его тело в клочья. Телохранитель выпустил в него всю обойму.
Озалид стал заваливаться назад, глядя на женщину в розовой ночной рубашке, слыша ее крики.
Его развернуло при попадании еще одной пули, и пистолет в его руке выстрелил. Пуля попала женщине в горло, и она отлетела к стене, взмахнув руками, судорожно пытаясь вдохнуть. Ее красивое лицо исказилось, а глаза расширились от боли.
Когда последняя пуля попала в тело Озалида, он резко дернулся вперед и упал на мягкое розовое покрывало, которым прикрывался Долльман. Он уже не слышал топота ног на лестнице, криков людей, вбежавших в комнату, и лишь часть его сознания фиксировала, как чьи-то руки стаскивают его с тела канцлера.
И когда его глаза закрылись в последний раз, он думал только об одном.
О Лайле.
Через сорок секунд, ровно в час шестнадцать, Конраду Веберу позвонили в его номер на шестом этаже берлинской гостиницы «Кемпински» на Курфюрстендамм. Ему на мобильный телефон пришло сообщение из берлинского Ландесамта, предупреждавшее, что ему скоро позвонят по очень важному делу.
Несмотря на поздний час, Вебер был все еще одет и изучал документы. Положив кожаный «дипломат» на кровать рядом с собой, он сел и стал ждать звонка. Когда ему позвонили через десять секунд, Конрад Вебер с изумлением выслушал то, что рассказал ему Кристиан Бауэр — о том, что произошло с канцлером на Ванзее, и о готовящемся путче.
Когда Бауэр закончил пересказывать все подробности, в трубке зазвенела тишина, и Вебер воскликнул:
— О Господи!
Они разговаривали еще ровно шесть минут.
В Германии существует закон, гласящий, что в случае смерти или недееспособности канцлера в связи с плохим здоровьем, пост главы немецкого правительства временно занимает вице-канцлер — до момента выдвижения и избрания нового канцлера.
Конрад Вебер был человеком прагматичным и рациональным и, как правило, спокойно реагировал на стрессовые ситуации. Он осознавал свои обязанности, несмотря на шокирующие новости о смерти Долльмана, и четко и ясно дал понять Кристиану Бауэру, что именно надо сделать для сохранения безопасности и целостности Федеративной Республики Германии. Вебер сказал, что незамедлительно приступит к обязанностям канцлера и в течение часа соберет экстренное заседание кабинета министров.
Угроза жизни министров была весьма реальной, и Вебер согласился с требованиями, выдвинутыми Бауэром, усилить меры безопасности. Офицеры службы безопасности Рейхстага уже связывались с министрами, остановившимися в гостиницах города: «Интерконтиненталь», «Швайцерхоф», «Штайгенбергер».
Также необходимо было усилить охрану Рейхстага — на случай нападения на здание или министров в течение ближайших часов.
Вебер собирался немедленно ввести чрезвычайное положение в стране и связаться с теми людьми из армии и полиции, лояльность которых не могла быть подвергнута сомнению. Как армейские подразделения, так и полицию необходимо было поднять по тревоге и перекрыть границы.
Вебер приказал Кристиану Бауэру уточнить месторасположение боеголовки, но избежать вооруженных конфликтов и не пытаться захватить боеголовку до момента, когда Вебер проинформирует правительство и обсудит с министрами план действий. Он твердо стоял на своем, и, несмотря на протесты Бауэра, Конрад Вебер сказал, что не собирается рисковать и подвергать Германию угрозе ядерной катастрофы, пока у него не будет всей информации относительно путча и заговорщиков. Он приказал Бауэру не предпринимать никаких действий до тех пор, пока он не проконсультируется с министрами и не сообщит им о последних событиях.
Счет шел на минуты и часы, Бауэр должен был докладывать ему и только ему, и неважно, кто какую должность занимает и какой властью обладает. Вебер сказал, что он сам будет контролировать действия армии и полиции, и все запросы по поводу использования армейских и полицейских подразделений должен санкционировать исключительно он сам.
Закончив телефонный разговор, Конрад Вебер, и. о. канцлера Германии, который, как правило, отличался сдержанностью и рациональным подходом к делу, почувствовал, что он весь взмок, а руки у него неудержимо трясутся.
Он остро ощущал, какой груз ответственности свалился на его — плечи. Вебер посмотрел на свой «дипломат» из коричневой кожи, лежавший на кровати. Он был уверен, что все подготовил для экстренного заседания кабинета министров, и был твердо убежден в том, что его намерения и действия соответствуют интересам немецкого народа. Теперь будущее Германии зависело от него и только от него.
Отерев пот со лба тыльной стороной дрожащей кисти, он стал звонить своему телохранителю, а также водителю, который спал в соседнем номере.
Глава 57
Водитель остановился на горной дороге в том месте, где автомобиль не был виден за деревьями. Он заглушил мотор и выключил фары. Из потрепанного «опеля» выбрались пятеро. Действовали они очень активно — распахнули багажник машины, стали суетиться, разбирая оружие. Один из террористов сунул Фолькманну в руки автомат Калашникова. Тот взял оружие и проверил, поставлено ли оно на предохранитель и заряжен ли магазин.
Фолькманн взглянул на горы. Погода ухудшилась, видимость была плохой из-за густого снегопада. Сосны покрылись снегом и стояли, словно окутанные туманом. В радиусе десяти метров ничего не было видно. За пеленой снега невозможно было различить даже очертания горы. Они с трудом преодолели крутой подъем, мотор ревел от напряжения, пока, наконец, они не остановились возле дороги, в пятидесяти метрах от начала частных владений. Последние двести метров водителю пришлось вести машину на маломощной передаче, чтобы не так сильно ревел мотор.
Мысли о том, что могло произойти с Эрикой, навязчиво лезли Фолькманну в голову, а он пытался отогнать эти ужасные картины, пытался сконцентрироваться на предстоящем деле. На лицо ему падали снежинки. Когда глаза привыкли к сумрачному свету, Фолькманн посмотрел на Любша. Тот разговаривал с Гартихом, а затем Фолькманн увидел, что Гартих кивнул, Любш похлопал его по плечу, и тот скрылся в метели, прижимая к груди «Калашникова». Любш подошел к Фолькманну.
— Мы с тобой пойдем через заросли. Как только мы приблизимся на нужное расстояние, я воспользуюсь вот этим. — Любш указал на передатчик. — Когда мои парни внизу получат приказ, они начнут стрелять в людей на плато. Если справиться с ними не удастся, мы, по крайней мере, попытаемся хотя бы их обезоружить. Гартих пошел искать телефонные кабели и электропровода. Если он их найдет, сразу же перережет. Тогда друзья Кессера окажутся отрезанными от окружающего мира. Возможно, это даст нам преимущество в случае, если они попытаются вызвать подмогу. Если нам нужно будет воспользоваться телефонной линией, Гартих нас подключит. В худшем случае мы сможем воспользоваться телефоном-автоматом в километре отсюда.
— А зачем искать линии электропередач? У них же может быть аварийный генератор.
— Несомненно, он у них есть. Но Гартих — эксперт в этих делах, и он утверждает, что провода нужно перерезать, — если аварийный генератор и включится, то электроэнергии хватит только на слабое освещение, да еще розетки будут работать, а вот более энергоемкие устройства, например, электромоторы, уже не потянут. Тогда боеголовка будет не опасна. — Любш улыбнулся. — Но на это особо рассчитывать не стоит, Фолькманн.
Любш глубоко вдохнул и выдохнул пар в холодный воздух.
— Будем действовать по обстоятельствам. У нас есть преимущество неожиданного нападения, так что остается только надеяться, что те ублюдки на плато, возле КПП, не заметят моих ребят. — Любш окинул взглядом деревья, покрытые снегом. — Ладно, не будем тратить время, Фолькманн. Посмотри внимательно, нет ли тут сигнальных проводов, — на тот случай, если с безопасностью у них лучше, чем нам говорила та девчонка.
Посмотрев на часы, Любш созвал всех своих. Они снова быстро прошлись по всем пунктам плана и через две минуты сверили часы.
Здание Рейхстага на Платц дер Републик было похоже на муравейник и светилось огнями, как рождественская елка.
Вернер Баргель еще никогда в своей жизни не видел такой активности, кроме, разве что, того момента, когда упала Стена и сквозь Бранденбургские ворота к Рейхстагу бросилась толпа людей. Это была памятная ночь.
Нечто подобное происходило и теперь.
Баргель стоял на ступеньках у стеклянной двери южного входа, со стороны Шайдеманнштрассе. Изо рта у него вырывался пар, и он начал нервно ходить туда-сюда по бетонным ступенькам, вдыхая морозный декабрьский воздух и думая о смерти Долльмана. Это событие его шокировало.
Собственно, это шокировало всех.
Массивное гранитное здание было свидетелем многих исторических событий. Оно пережило пожар, захват русскими, возведение и уничтожение Берлинской стены. Вот и сейчас оно стало центром исторических событий, которые вершились у всех на глазах.
Казалось, вокруг Рейхстага выстроилась половина всех полицейских Берлина. Здесь было, по меньшей мере, шестьдесят бело-зеленых «фольксвагенов» и столько же полицейских фургонов. Повсюду кишели полицейские в бело-зеленых защитных костюмах, при полном обмундировании, в белых шлемах с забралами из перспекса
[52] и с газовыми пистолетами. Некоторые вели на поводке овчарок, а над головами собравшихся здесь людей летали четыре вертолета, их лопасти жужжали в темноте, разрываемой синими мигалками полицейских машин. Копы в зеленой форме сбивались в группки и нервно обсуждали происходящее, обеспокоенно поглядывая по сторонам. Другие группы прочесывали небольшой парк напротив. В темноте мелькали лучи их фонариков, лаяли собаки, раздавались крики, слышалось шипение раций, треск передатчиков в машинах. Везде развернулась лихорадочная деятельность. Казалось, вот-вот начнется третья мировая война.
О Господи!
Баргель покачал головой, чувствуя дрожь в ногах.
Угроза запуска ракеты с ядерной боеголовкой была вполне реальной, панику усиливали слухи о возможном покушении на жизнь министров. Все это вызывало сильное беспокойство у Баргеля.
Он взглянул на часы.
2:10.
Три министра уже приехали, и это не повлекло за собой каких-либо эксцессов. Все они с угрюмыми лицами, сильно нервничая, поднялись по каменным ступенькам на Шайдеманнштрассе, отгороженные от всего мира плотной стеной полицейских из антитеррористического отделения, и наконец вошли в здание Рейхстага. Смерть Долльмана потрясла их всех. Несомненно, угроза их жизням также не способствовала спокойствию. Штрайхер и был похож на труп. У Эккарта при себе был пистолет. Бартель посмотрел на толпу полицейских — и в форме, и в гражданском. У них у всех на лацканы были нашиты желтые кружки, обозначавшие их принадлежность к спецподразделениям. Но эти желтые метки ничего не гарантировали. Любой человек, идущий по улице, мог выжидать подходящего момента. Это мог быть и человек в форме. Баргель всматривался в лица полицейских, что-то нервно обсуждавших. Некоторые из них смотрели на вход в Рейхстаг.
Это может быть кто угодно. Один человек или группа.
Кому доверять?
О Господи!
Однако Баргель все же сомневался, что кто-либо, находясь в здравом уме, сейчас мог попытаться совершить нападение на министров. Это было бы равнозначно самоубийству. Пытаться пробраться сквозь заслоны полицейских вокруг Рейхстага сейчас — все равно что биться головой о Великую Китайскую стену. Никого не впускали и не выпускали без личного разрешения начальника полиции Берлина, за исключением разве что министров, охраны Рейхстага и самого Баргеля — по приказу Бауэра. Начальник полиции стоял на холоде в десяти метрах от него, и лицо у него было такое, словно кто-то перерезал ему артерии и из него постепенно вытекала кровь. Он разговаривал с тучным темноволосым мужчиной лет тридцати — Акселем Виглински, начальником службы безопасности Рейхстага. Они оба нервно рыскали взглядами по толпе.
Никто ни в чем не был уверен, несмотря на все меры предосторожности. Команда Виглински уже трижды обошла здание Рейхстага с полицейскими собаками, они проверяли каждую комнату, каждую щель, подвалы, каждый этаж, каждое крыло здания — северное, южное, восточное, западное.
Нигде ничего.
Никаких подозрительных личностей. Ни бомб, ни взрывчатки.
Баргель обсудил с начальником полиции план дальнейших действий. Когда приедут остальные министры, их отведут к лифту, на котором они поднимутся на третий этаж в северном крыле здания, в комнату под номером четыре. От входа с Шайдесаннштрассе до комнаты номер четыре идти было две минуты. Когда приедет Вебер с телохранителями, Баргель и Аксель Виглински лично отведут его туда.
Комната номер четыре имела в Рейхстаге и другое название. Ее называли «подвесным кабинетом» и использовали только в экстренных случаях и при встречах повышенного уровня секретности.
Это была даже не комната, а большая звуконепроницаемая коробка с входом в виде люка. Коробка была подвешена на восьми толстых стальных штырях. Размеры коробки — десять на десять метров. Прослушивать разговоры в ней было невозможно, так как ее стены, пол и потолок ничего не касались. Никаких телефонных кабелей. Никакой связи. Только вход, он же и выход — дубовые двери с пуленепробиваемым и взрывозащитным покрытием. И этот вход будет тщательно охраняться как охраной Рейхстага, так и антитеррористическим подразделением.
Баргель внимательно посмотрел на лица копов. Он думал о том, что сказал ему Фолькманн. Кто угодно из этих людей мог оказаться убийцей, ждущим удобного момента для атаки.
Но очень уж это было рискованно, поэтому маловероятно.
«Это должна быть бомба», — подумал Баргель. Однако они ведь проверили не только здание, но и подвесной кабинет, и даже личные шкафчики охранников из службы безопасности. Ничего. Чисто. Ни малейшего следа взрывчатки. Возможно, люди Виглински что-то упустили? Но в этом он сомневался. Аксель был дотошным до крайностей, и направил проверять здание три команды саперов, причем каждая команда проверяла одно и то же помещение — одна за другой. Они работали быстро и эффективно.
Если это не бомба, то что же?
Баргель еще раз поговорил с начальником полиции о мерах предосторожности, видя мрачное выражение его лица. На виске полицейского вздулся и часто пульсировал сосудик из-за нервного напряжения.
Потом начальник полиции отправился посовещаться со своими сотрудниками и Акселем Виглински, и тут послышался внезапный вой сирен, и у Баргеля оборвалось сердце.
На Шайдеманнштрассе выехала колонна «мерседесов» и полицейских на мотоциклах. Приехали некоторые министры. Они, явно нервничая, выходили из черных «лимузинов», из их ртов валил пар. Вокруг машин толпились копы, а вертолеты спустились пониже. Слышался треск раций.
Три министра поспешно поднялись по лестнице, и Аксель Виглински поздоровался с каждым из них у двери. Внутри их ждали восемнадцать вооруженных охранников. Каждый из охранников отвечал за определенного министра и должен был вместе с телохранителем министра проводить его в подвесной кабинет.
Снова послышалось завывание сирен, показались синие мигалки. Подъехали еще четыре министерских «мерседеса», потом еще два. Следующим был Конрад Вебер.
Суматоха усилилась еще больше, напряжение возросло, когда Вебер подъезжал к зданию. Сотрудники антитеррористических подразделений окружили машину, словно они не доверяли своим коллегам в зеленой форме.
Баргель молился о том, чтобы никто из сотрудников этих подразделений не явился сюда с целью убить Вебера. Охранники выстроились в колонну по четыре человека, а когда Вебер дошел до лестницы, Баргель расстегнул под плащом пиджак — под ним в кобуре у него был пистолет «Зиг и Зауэр» Р-6. Он сделал это на всякий случай, но уже почему-то знал, что здесь ничего не произойдет. Он стал ждать Вебера у стеклянной двери, а тот поднимался по лестнице: длинное темное пальто било его по ногам, а побелевшее лицо было мрачным. По бокам от него шли двое охранников, которые никому не доверяли, даже начальнику берлинской полиции, который их вел.
Пройдя в стеклянную дверь, Вебер грустно кивнул Баргелю. Баргель указал на длинный коридор, ведущий к лифту и подвесному кабинету, а потом облегченно вздохнул. Сейчас, когда Вебер был уже внутри Рейхстага, Баргелю стало спокойнее. На мгновение он замялся. Как ему теперь называть Вебера? Господин вице-канцлер? Господин канцлер? Ладно, лучше употребить обтекаемую формулировку.
— Сюда, господин Вебер, — мрачно сказал он.
Баргель проводил его по выложенному паркетом коридору, а охранники и Аксель Виглински их сопровождали.
Выйдя из дома, Майер направился к освещенной заснеженной дорожке, ведущей к бетонному зданию.
Зайдя внутрь, он щелкнул выключателем, и холодная комната наполнилась светом. Закрыв дверь, он прошел к панели управления и столику с телефоном, бросив быстрый взгляд на серую боеголовку, установленную в центре зала. Он поднял трубку, чувствуя, что нервничает все сильнее.
Двадцать минут назад ему позвонил Бреннер и сообщил новости из Берлина. Оказывается, не только Долльмана убили. В голосе Бреннера звучала паника, и у Майера кровь отлила от лица.
Гринцинг тоже был мертв.
Кессер и его девушка пропали, в квартире Кессера обнаружили следы борьбы.
Бреннер сказал, что перезвонит через десять минут, так как его люди обыскивают квартиру Кессера в надежде найти хоть какую-то зацепку и пытаются также разузнать что-нибудь о Гринцинге.
Но никто до сих пор не позвонил. Линия была разъединена.
Выругавшись, Майер попытался воспользоваться оставшейся линией. Он чувствовал, что на лице выступает пот. Он знал, что все остальные сидят в доме и ждут, когда он вернется, кроме Крюгера, который пошел к КПП, чтобы выяснить, что происходит.
Вторая линия тоже не работала.
Он несколько раз нажал на рычажок телефона, чтобы убедиться в этом, но ничего не изменилось. Бросив трубку, он услышал отдаленный звук. Где-то стреляли.
Он замер на несколько секунд, прислушиваясь и почти не дыша, словно животное, почуявшее опасность. Его сердце на мгновение замерло, а потом забилось в бешеном темпе. Наконец ему удалось взять себя в руки, и под звуки пальбы он бросился к двери.
Кружила метель, Фолькманн и Любш наконец вышли из зарослей справа от подъездной дороги.
Впереди все заливал свет прожекторов, на заснеженной дороге виднелись следы шин. Тут было пусто, если не считать двух «мерседесов», припорошенных снегом. Справа виднелась покрытая белым снежным покрывалом крыша плоского бетонного здания. Они тихо двинулись в том направлении и спрятались за одним из «мерседесов».
Фолькманн вглядывался в дом сквозь пелену снега. Там горел свет, но из-за снегопада за окнами ничего видно не было.
Фолькманн повернулся к Любшу, и террорист, кивнув, включил рацию на передачу и что-то быстро сказал, а затем посмотрел на Фолькманна.
— Гартих перерезал телефонные провода. Будем надеяться, что он найдет и линию электропередачи. Ты готов?
Фолькманн кивнул. Любш поспешно что-то скомандовал по рации.
Через секунду послышался треск выстрелов, и лес и долина отозвались эхом на звуки выстрелов.
Фолькманн двинулся по заснеженной гравиевой дорожке к бергхаузу, а Любш последовал за ним. И в этот самый момент они услышали, как за их спиной открылась дверь.
Выйдя в снегопад, Майер увидел двоих мужчин, которые с изумлением оглянулись и мгновенно взяли его на прицел своих автоматов Калашникова.
Майер застыл от ужаса. Снежинки, кружась, падали на его лицо.
Темноволосый мужчина приложил палец к губам и тихо сказал:
— Не вздумай даже пикнуть. Держи руки на виду. — Он сделал шаг в сторону Майера. — Где Шмельц и девушка?
На мгновение Майер замялся, и мужчина приставил дуло автомата прямо к его голове.
У Майера подогнулись ноги, он сглотнул. Мужчина ткнул дулом «Калашникова» Майеру в лоб.
— Отвечай!
— В доме.
— Как тебя зовут?
— Майер.
Мужчина с «Калашниковым» посмотрел на серое бетонное здание, из дверного проема которого лился свет.
— Возвращайся внутрь, Майер.
В голове Майера все смешалось, и он бросил взгляд на второго мужчину. Тот был совсем молодым, лет двадцати, и свет прожекторов поблескивал на его очках. Эхо от пальбы звучало все явственнее, и Майер удивлялся, почему все остальные этого не слышат и не выходят из дома.
Холодное дуло «Калашникова» больно ткнулось ему в голову, и Майер дернулся.
— Иди давай, или я тебе голову разнесу.
В глазах мужчины горела безумная ярость, но ему, слава Богу, пока удавалось ее контролировать. Несомненно, если он захочет, то нажмет на курок.
Майер вошел в бетонное здание. Сзади послышался какой-то шум, и через секунду им навстречу из дома выбежал Крюгер с вальтером в руке. По его лицу было видно, что он в панике.
За долю секунды Крюгер осознал увиденное и поднял пистолет. Не успел Фолькманн навести на него дуло автомата, как Крюгер начал палить. Тело Майера отбросило назад, а у Фолькманна из руки выбило автомат, еще одна пуля попала ему в ладонь.
На них посыпался град пуль, донесся крик Любша, который принял огонь Крюгера на себя. Пули бились о бетонную стену и впивались в его тело.
Фолькманн упал и откатился вправо по снегу, чувствуя, как еще одна пуля попала ему в правое предплечье. Он увидел, что Крюгер быстро бежит к дому, по-прежнему отстреливаясь.
Фолькманн схватил «Калашникова» левой рукой, поднял его и поспешно выстрелил в тот самый момент, когда Крюгер добежал до двери.
Автомат изверг град пуль, часть из которых попала Крюгеру в левый бок, и он резко дернулся.
Фолькманн снова нажал на курок.
Вторая очередь попала Крюгеру в шею, практически снеся ему голову. Его тело изогнулось дугой и упало.
Еще какое-то время звучало эхо выстрелов, но вскоре стало тихо.
Фолькманн застыл на месте, внезапно осознав, что онемела правая рука. Он посмотрел на свои раны. Пуля пробила правую ладонь, из сквозной раны шла кровь. Вторая пуля раздробила кость прямо над локтем, и на рукаве расползалось красное скользкое пятно. Боли еще не было, только ее смутное предощущение, но боль должна была скоро прийти.
На снегу лежали тела Любша и Майера. Глаза Майера расширились и застыли, на месте лица Любша было кровавое месиво, а его очки валялись рядом.
Невдалеке доносились звуки непрерывной пальбы. Парни Любша, судя по всему, встретили ожесточенное сопротивление. Но все это, казалось, происходило очень далеко, словно в другое время и в другом месте.
Было такое ощущение, что он выпал из времени, однако он чувствовал, как бьется его сердце, как уплывают драгоценные секунды и как чудовищная боль пронзает его руку.
Внезапно все вокруг погрузилось во тьму, погасли все прожекторы. Фолькманн стоял в темноте, чувствуя, как снег падает ему на лицо, и слышал стук своего сердца.
Через пару секунд все вокруг снова было залито светом, в лучах которого кружились снежинки.
Гартих перерезал электрокабель, и включился аварийный генератор.
Лампочка на крыльце и прожекторы над головой несколько раз мигнули, потом стали светить немного тусклее и, наконец, зажглись ярко, как и прежде, — генератор стал работать в нормальном режиме.
Обернувшись, Фолькманн взглянул на бетонное задние. Дверь по-прежнему была открыта, но внутри было темно.
Если Гартих ошибся…
Звуки выстрелов стали громче, а потом стихли.
И тут наступила внезапная, потрясающая тишина, которая, казалось, заполнила снежную тьму, словно некая волшебная сила.
Он повернулся к дому, глядя на освещенное окно коридора, и, бросив тяжелый автомат, вытащил окровавленными пальцами из кармана «беретту». Его охватила слабость, сознание затуманилось, и он закрыл глаза — раны были очень болезненными. Открыв глаза, он сделал глубокий вдох, отчаянно пытаясь не потерять сознание. Холодный воздух наполнил легкие.
Быстро пройдя к двери мимо тела Крюгера, Фолькманн вошел в дом.
Глава 58
В камине горел огонь, застекленная дверь вела на террасу. За окном была кромешная тьма, снежинки бились о стекло. У камина стоял мужчина. На его лице было удивление, но не страх. Рядом с ним стояла Эрика. Когда Фолькманн вошел в комнату, она увидела пистолет и хотела что-то сказать.
— Всем стоять! — приказал Фолькманн.
Держа оружие в вытянутой руке и глубоко дыша, он попытался осознать увиденное. Эрика и мужчина стояли рядом, совсем близко друг от друга, словно они были хорошо знакомы. Девушка испуганно смотрела на Фолькманна, и он смутился. Из простреленной руки текла кровь, сознание мутилось.
Он посмотрел на мужчину. Подтянутый. Загорелый. Симпатичные морщинки вокруг добрых глаз. Красавец с серебристыми волосами. Это, без сомнения, был Шмельц. Фолькманн увидел, что тот посмотрел на пистолет, а потом перевел взгляд на него.
Эрика двинулась ему навстречу, и мужчина не попытался ее остановить.
— Джо.
Фолькманн перевел пистолет на нее и хрипло сказал:
— Я сказал: всем стоять! Делай, что я говорю.
Побледнев, девушка замерла на месте.
Фолькманн прицелился в голову мужчине и указал на стол.
— Отойди от девушки. Медленно.
Шмельц замялся, но потом сделал так, как велел Фолькманн. Свет в комнате мигнул, а потом снова стал гореть ровно. Шмельц взглянул на потолок.
— Садись за стол и положи руки перед собой, — сказал Фолькманн.
Немного помедлив, мужчина подошел к столу и положил узкие изящные кисти на полированную поверхность стола, невозмутимо глядя на Фолькманна.
— Кто вы? — спокойно спросил Шмельц.
— Моя фамилия Фолькманн.
В голубых глазах Шмельца что-то промелькнуло, а затем он посмотрел на пол перед Фолькманном.
Фолькманн тоже опустил глаза. На ковер капала кровь, оставляя красные пятна. Из него вытекала жизнь. Щеки у него пылали, а на лбу проступили капельки пота.
— Джо, послушай меня, пожалуйста! — сказала девушка, и он оглянулся.
В ее голосе слышалась забота. Или это ему только показалось? Фолькманн чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Вся эта сцена выглядела нереальной.
Несколько раз быстро моргнув, он попытался сфокусировать зрение. Девушка снова начала двигаться в сторону, на этот раз медленнее. Фолькманн прицелился в нее. Поколебавшись, девушка застыла, изумленно глядя на него.
— Я сказал тебе: не двигайся. Молчи.
— Если вы пришли сюда, чтобы остановить то, что происходит, то вам не удастся это сделать, — внезапно сказал Шмельц, качая головой и укоризненно глядя на Фолькманна. — Вам это не остановить.
— Это еще почему?
— Все зашло слишком далеко. От того, убьешь ты меня или нет, ничего не изменится. Ты хочешь убить меня, Джозеф?
Фолькманн проигнорировал вопрос, пытаясь фокусировать взгляд и не потерять сознание.
— В Берлине есть люди, которые все знают о происходящем. Им удастся это остановить.
Шмельц посмотрел в окно. О стекло бились снежинки. На его лице было такое выражение, как будто сейчас все уже было неважно. Повернувшись к Фолькманну, он покачал головой.
— Едва ли это имеет значение. Долльман уже мертв, поверь мне, Джозеф.
— А остальные? Что ты намерен сделать с ними?
У Шмельца расширились глаза, когда он осознал смысл услышанного. Его лицо побледнело, и он взглянул на девушку, а потом снова перевел взгляд на Фолькманна.
— Откуда ты знаешь? — его голос почти перешел в шепот.
— Отвечай на вопрос. Что произойдет с министрами?
— Какая разница? Сейчас это уже не остановить, поверь мне.
Пальцы Фолькманна крепче сжались на рукоятке пистолета.
— От этого зависит, останешься ли ты в живых.
Шмельц помолчал, словно задумавшись.
— Ты ведь пришел не один, правда? — Он посмотрел на телефон. — Твои сообщники перерезали телефонные кабели, не так ли?
Фолькманн кивнул.
Шмельц отвернулся.
— Это было достаточно глупо. Телефон был бы вашим единственным шансом предупредить Берлин. Но сейчас уже слишком поздно. И не важно, останусь я в живых или умру. Невозможно ничего сделать, что могло бы остановить происходящее, Джозеф.
Фолькманн подошел ближе и приставил ко лбу Шмельца дуло пистолета. Мужчина дернул головой, его глаза расширились от страха, но Фолькманн не прекращал надавливать «береттой» на лоб Шмельца.
— Рассказывай давай. Быстро! Иначе я нажму на курок..
Конрад Вебер обвел взглядом лица сидящих за столом в подвесном кабинете.
В ярком неоновом свете все лица казались мертвенно-бледными.
Двери закрыли, и заседание началось. Вебер остался стоять. Он говорил почти две минуты без перерыва, описывая происшедшее министрам. Он остановился, чтобы перевести дыхание, и увидел изумление на лицах людей, сидевших вокруг стола.
— Господа, у меня есть несколько предложений по поводу того, как справиться с этими беспрецедентными проблемами, — продолжил он, обращаясь к семнадцати министрам. — Необходимо принять чрезвычайные меры.
Голос Вебера звучал твердо и решительно, но на его лбу и верхней губе от волнения появились капельки пота.
— Я надеюсь на ваше сотрудничество и поддержку каждого из этих предложений. Президент проинформирован о ситуации. Старшие офицеры армии и полиции, чья лояльность не вызывает сомнения, уже заняли ключевые посты. Все силы, находящиеся в распоряжении Федеральной республики, могут быть задействованы в любой момент. То, что произошло с канцлером Долльманом и что может произойти в ближайшее время, — это чудовищно и угрожает существованию республики. Те, кто причастен к этому, ответят за все, что совершили. Едва ли я должен напоминать вам о том, что не только жизнь граждан республики находится в опасности, но и наши жизни тоже. — Вебер прочистил горло, видя, как министры обреченно кивают. — Во-первых, необходимо немедленно ввести чрезвычайное положение в стране. Во-вторых, необходимо издать декрет по защите народа и федерации, который отменит все гражданские и конституционные права до тех пор, пока государство не очистится от элементов, угрожающих демократии. В-третьих, я хочу, чтобы каждый неонацист и экстремист, без уважения относящийся к основным политическим течениям, был интернирован. Это будет согласовано с отделениями Ландесамтов и BfV. — Сделав паузу, Вебер достал из кармана носовой платок и вытер пот со лба. — Наличие ядерной боеголовки вызывает ужаснейшие опасения. Как только Бауэр и BfV получат больше информации об организаторах этого террористического акта и поймут, какие меры стоит предпринять для нейтрализации угрозы, мы начнем действовать. Если действовать прямо сейчас, не имея достаточной информации, это может привести к чудовищным последствиям. Господа, я должен просить вас о полной поддержке во всех этих вопросах.
Вебер смотрел на мертвенно-бледные лица, на то, как министры испуганно кивали, и чувствовал, как под мышками скапливается пот. В наступившей тишине Вебер услышал странное тиканье, и в панике посмотрел вниз. Звук стал громче. Вебер поднял голову и понял, что это тикают часы на стене. Секундная стрелка медленно вращалась по кругу. Он вздохнул, осознав, что у него уже началась паранойя, и посмотрел на министров за столом.
— Господа, — решительно заявил он, — по действующему законодательству я должен позвонить президенту и поставить его в известность, прежде чем мы реализуем эти предложения, равно как и все остальные, которые сочтем нужными. Вы все согласны на эти меры?
Вебер посмотрел на серьезные лица министров и стал спрашивать всех министров по очереди, согласны ли они, — этого требовал регламент.
Свое согласие дал каждый из них.
За окном кружился снег, а в камине потрескивали поленья.
Фолькманн по-прежнему держал Шмельца под прицелом своего пистолета. Он чувствовал, как снова наплывает слабость. Рукоятка пистолета была липкой от крови, красные капли падали на ковер. Перед глазами все плыло. Поморгав, он сделал глубокий вдох и попытался взять себя в руки.
— Джо… Дай я тебе помогу! — Казалось, голос девушки доносился издалека, и в нем слышалась паника.
Если она подойдет ближе, то сможет отвлечь его, и Шмельц сумеет что-нибудь предпринять. Он заставил себя не обращать внимания на ее голос.
Внезапно по его телу прошла тягучая волна боли, и он, дернувшись, сел на стул. Он с трудом открыл глаза, продолжая удерживать пистолет.
И тут девушка снова сказала:
— Прошу тебя, Джо!
— Двинешься еще раз — и я стреляю, — сказал Фолькманн, не глядя на нее.
Он увидел, что Шмельц откинулся на спинку кресла и спокойно сказал:
— Ты ведь истечешь кровью, Джозеф. Послушайся девушку.
— Рассказывай, что должно произойти.