— Нет, не бред. Да, я ваш пациент, но при этом я… я был Филиппом Вардесом. И я знаю, что такое деньги. Вы меня продали, сдали моей жене, связав по рукам и ногам, за миллион франков, она заплатила треть, остальное, похоже, заплатил совет директоров, который хотел избавиться от меня и моих, слишком дерзких для кризиса, планов. Вот и вся правда.

— Мне было больно, но я неукоснительно выполнил свой врачебный долг. Изоляция, хоть и принудительная, была вам необходима. Вы сами признали, что вам стало хуже с тех пор, как вы со мной расстались.

Вардес гневно выпрямился.

— Не дурите мне голову! Здоровое питание, свежий воздух, отсутствие алкоголя, безусловно, улучшили мое состояние, но вы не хуже меня знаете, зачем люди вроде меня обращаются к вам — мы хотим жить, как нам нравится и при этом не мучиться.

— Есть зеленый виноград и не чувствовать оскомины, — пробормотал Дарио.

Он прикрыл глаза.

— Дело в том, дело в том… Уже много времени. Я обедаю в английском посольстве. Вы хотите по-прежнему у меня лечиться?

— Я хочу попробовать! Хочу выздороветь! Но повторяю: жалоба прокурору республики лежит у моего нотариуса. При первой попытке, первом шаге против меня разразится скандал. Я спокоен — ваших коллег обрадует возможность заставить вас расплатиться за нажитое состояние и почести, которые так вас изнуряют. — Он иронически кивнул на ордена Дарио. — На этот раз вы дорого, очень дорого заплатите за попытку лишить меня свободы. Но представьте, я уверен, что вы и пытаться не станете. Подобные вещи удаются только однажды.

— Повторяю, — проговорил Дарио ледяным тоном, — мрачный заговор против вас — плод больного воображения. Вы страдаете. Вы обратились ко мне. У меня есть возможность вас успокоить. Этой же ночью вы заснете без страхов, без дрожи ужаса. Что вы можете мне сообщить о своем теперешнем образе жизни?

— Со стороны он совершенно нормален, но ко мне вернулись ночные приступы страха и стали еще мучительнее, чем раньше.

— Участились? Два-три раза в месяц? Или чаще?

— Каждую ночь, — простонал Вардес.

Он побледнел, губы у него дрожали.

— Страх, который меня мучает, полагаю, знаком любому человеку, но у меня он невыносим: я боюсь смерти.

Он деланно расхохотался.

— Вы только представьте себе, доктор! В моем-то возрасте подростковая фобия! Я же воевал. И знаете, никогда не трусил, напротив, был смел, отважен. А сейчас боюсь смерти. Боюсь! Нет! Это слишком слабо сказано. Я ложусь и не могу вытянуться в постели, мне сразу представляется гроб. Не могу погасить свет, иначе мне видится темнота, в которой я окажусь под землей. Не могу закрыть глаза, боюсь, что больше их не открою. Если простыня прикоснется ко рту, я… Я боюсь сесть в машину, боюсь железной дороги, самолета. Мне все время снится один и тот же сон.

Он медленно провел рукой по лицу.

— Мне снится разрушенный бомбежкой город, горят дома, я иду по пустынной улице, вокруг груды обломков, охваченных пламенем. Я избавлю вас от описания подробностей, вы понимаете сами, не в них главное… Слышу женский плач, стоны раненых… Вопль одной девки, ужасной, крашеной девки… — он вздрогнул, — звенит у меня в ушах до сих пор. Потом я вижу окно, вижу женщину, она наклоняется, манит меня… Лицо у нее меняется. Иногда я вижу Сильви, совсем молоденькую. Я поднимаюсь, говорю, что меня ищут, прошу спрятать меня… Потом сон превращается в кошмар, кишащий чудовищами. Не знаю, почему я обвиняю эту женщину в предательстве. Во мне просыпается гнев, знаете, даже не гнев, а слепая ярость, жажда все смести, уничтожить. Я толкаю женщину к открытому окну, но не успеваю столкнуть ее, увидеть, как она летит в пустоту, — просыпаюсь. Но это бы ничего. У меня бывают галлюцинации, еще страшнее, еще ужаснее.

Дарио подошел к Вардесу и ласково положил ему руку на плечо.

— Ложитесь вот тут на кушетку. Ничего больше не говорите. Ни единого слова. Видите, я кладу руку вам на лоб. Я успокаиваю вас. Слушайте мой голос. Отчаяние уходит. Возвращается радость. Вы поправитесь. Я спасу вас.

30

В холле кабаре Дарио на секунду задержался. Прикрыл глаза и вдохнул теплый аромат надушенных мехов. У него свидание с Надин Суклотиной. Теперь она ему открыто изменяла. Изменяла с самого начала, он не заблуждался на ее счет, но до сих пор соблюдала правила благопристойности. Пока женщина дорожит мужчиной, у нее одна манера быть ему неверной, но как только он стал ей безразличен и она больше не заботится о том, чтобы он ее не бросил, манера меняется. У Дарио был богатый любовный опыт, он мгновенно уловил перемену, как любитель музыки с первой ноты узнает знакомую тему.

Он вошел в узкий длинный зал с серыми стенами и фиолетовыми диванчиками. Столики жались один к другому. Надин еще не было. Да и придет ли она?

За соседним столиком сидели двое мужчин и две женщины. Мужчины, крупные полные, с орденскими лентами в петлицах, с видимым оживлением тихо беседовали между собой. Дарио слышал известные имена, крупные суммы. Говоривший всякий раз выдерживал паузу и обменивался с собеседником счастливой улыбкой. Так обычно обсуждают красоты пейзажа с любителем природы или картины с ценителем живописи: собеседник понимал приятеля с полуслова, представлял подробности и, млея, вздыхал.

Их спутницы, судя по всему, были законными супругами — нарядные, увешанные драгоценностями и горделиво выставлявшие их напоказ, как все порядочные женщины. Роскошь досталась им без усилий, она само собой разумелась, точно так же, как счет в банке или право наследования, благодаря которому жемчуга и бриллианты становились не блестящим украшением, а весомой, основательной ценностью. Для любовницы каждая брошь, каждое кольцо — память о выигранной битве, медаль, полученная в сражении под шквальным огнем. Законные жены носят бриллианты, как орден Почетного легиона, доставшийся благодаря связям и ловким интригам. Его надевают с полным равнодушием, чтобы только не отличаться от других.

«Эти сытые», — подумал Дарио.

При первом взгляде на человека он сразу относил его либо к сытым, либо к голодным.

Дамы тоже беседовали между собой; голоса звучали визгливо, поскольку бедняжки старались перекричать оркестр. Дарио слышал их, не вслушиваясь, досадуя на опоздание Надин. Внезапно он различил свое имя: «Дарио Асфар… доктор Асфар…», одна из женщин назвала его даже «профессор Асфар». Он сразу насторожился. Дамы беседовали о нем.

— Он вышел из моды, — сказала одна из них резким безапелляционным тоном, каким светская женщина всегда говорит о том, чего совершенно не знает, искупая невежество заносчивостью.

Дарио мягко склонил голову и медленно поворачивал в руках бокал шампанского, едва омочив в нем губы. Теперь он вслушивался в женские голоса со страстным интересом; болтовня, подслушанная среди шума толпы, перестала быть для него пустым щебетом безмозглых сплетниц. Он услышал приговор, которого боялся последние четыре года, безжалостный для человека, живущего за счет других — за счет их маний, пристрастий, обольщений, — смертный приговор для шарлатана. У Дарио хватало цинизма, чтобы в разговоре с самим собой называть вещи своими именами.

«Итак, я вышел из моды».

Новый удар судьбы не лишил его чувства собственного достоинства. Он холодно рассматривал соседок. Фиолетовый отблеск ложился на крашеные лица. Одна была мордастой, грузной, с полными розовыми щеками и маленьким жестким ртом — над верхней губой темно-красной помадой нарочно выведен изгиб в виде лука Купидона. Она наклонялась, и в разрезе золотистого платья виднелась полная напудренная грудь. Светлые волосы причесаны, как у маленькой девочки, с мелкими завитушками на висках. Вторая — высокая, худая, с длинной шеей, обмотанной в несколько рядов жемчужным ожерельем, с неуклюжими резкими движениями. Беседуя, дамы следили за танцующими мужчинами. Тяжелым, высокомерным и сластолюбивым взглядом. Их глаза, словно чувственные губы, тянулись к мужским фигурам, ощупывали, сравнивали, перебирали. Молодой человек, повторяя фигуру танца, на секунду задержался возле их столика, и они оглядывали его как истинные знатоки, удовлетворенно и со вкусом, — так старичок гурман предвкушает любимое блюдо: мысленно уже смакует его и спокойно и радостно сознает, что, стоит захотеть, повар опять его приготовит.

Глядя на юношу, дамы замолчали. Когда он исчез из их поля зрения, вернулись к прерванной беседе.

— Одно время, бесспорно, ходить на его сеансы считалось престижным.

— Взгляните на даму в розовом платье. Это Лили. Боже мой, как она растолстела, бедняжка! А итальянский мальчик, что пришел с ней, недурен.

— Разумеется, Асфар — шарлатан. Расскажу один случай, это чистая правда. Сын одной моей знакомой пришел к Дарио Асфару, и тот заломил такую цену! Точно сейчас не скажу, но, кажется, пять-шесть тысяч за несколько сеансов. Мальчик небогат и попробовал торговаться. Так Асфар нахально ему ответил, что лечение подействует только в том случае, если пациент совершит невероятное усилие, принесет жертву. И раз он небогат, самой тяжелой жертвой для него будет потеря крупной суммы денег.

— Он не сказал ничего нового. Это азы психоанализа.

— Да, но психоанализ — серьезная научная теория. Что же касается «Асфара — властителя душ», то никто понятия не имеет, откуда он взялся!

Оркестр заиграл с удвоенной силой, и разговора не стало слышно. Дарио, стараясь держаться в тени, вынужден был придвинуться ближе.

Он разобрал:

— Анриетт уже полгода испытывает отвращение к мужчинам. Она призналась мне под страшным секретом. Не выносит ни мужа, ни любовника. Мучается ужасно. Ее так жалко! Молодая женщина, тем более в возрасте, не должна упускать ни минуты наслаждения.

— Бедняжка…

— С другой стороны, какие страдания? Живешь спокойно, ничего тебе не нужно, чем плохо? Она сначала обратилась к крупному психоаналитику Венской школы…

— Я не верю в психоанализ, он устарел.

— Лично я, слава Богу, никогда не имела дела с психоаналитиками, — сказала блондинка, положив холеную в кольцах руку на свою белоснежную соблазнительную грудь, что мирно вздымалась и опускалась. Эта дама сидела к Дарио совсем близко.

— И что же Анриетт? Ее вылечили? — с жадностью выспрашивала брюнетка в красном платье. От жары краски на ее лице потекли, она выглядела такой, какой, очевидно, и являлась в действительности: испитой, сумрачной, голодной.

— Дарио Асфар, должно быть, сказочно богат, — пробормотала блондинка, не отвечая на вопрос приятельницы.

— Ничего подобного, он весьма стеснен в средствах.

— Кто же теперь ему заплатит столько? Все дело в кризисе. Я-то лечусь у нашего домашнего врача, славного доктора Женжамбра, по шестьдесят франков за визит, он принимал роды еще у моей свекрови. И чувствую себя прекрасно.

— И правильно. Чужаки только грабят и обманывают нас.

— А вы знаете, появился новый доктор, говорят, замечательный, лечит все болезни гипнозом, теперь все им увлекаются.

— А какие болезни?

— Все болезни, я думаю.

— Кто вам его порекомендовал?

— По правде говоря, не помню. Я достану его адрес, если вам понадобится. Имейте в виду, он молод, очень красив. И только что вошел в моду.

Дарио тихонько вздохнул. Наливая шампанского, пролил на скатерть. Мода. Вышел из моды. Скудоумные курицы, паршивые дуры. Еще десяток попугайчиков услышит их и примется повторять: «Анриетт Дюран больше не лечится у Дарио Асфара. Нет, больше никто не ходит к Дарио Ас-фару». И этого достаточно, чтобы его погубить. Как актера, как содержателя кабаре, как девку…

Он думал: «В действительности я никогда их не обманывал, даже помогал, лечил, только назначал высокую цену. Этого они не могут мне простить. Хотя, если Бог продлит мои дни, они мне еще заплатят, и не раз!»

31

Три часа утра. Элинор Вардес с друзьями, веселой компанией пьяных американцев, вошла в кабаре. И сразу же заметила Дарио. Она не видала его с того самого дня, когда он сообщил ей, что готовится судебный процесс, он боится скандала, и лучше было бы освободить Вардеса. И вот Вардес опять у Дарио в руках, снова попал в его когти.

«Хорошо сыграно», — подумала она.

Она ценила способность к таким уловкам. Ей нравились люди, что борются до конца, извлекают выгоду даже из поражения, через силу с болью цепляются окровавленными пальцами за ступени на лестнице успеха и чудом, несмотря ни на что, ползут вверх. Успех! Она знала ему цену, понимала, как мало шансов достичь его, скольких он стоит усилий, трудов, слез. Знала, чем заплачено за карьеру Дарио и за ее собственную.

Дарио выглядел усталым и грустным. Она пожалела его и, проходя мимо, тронула за плечо.

— В одиночестве?

— Это вы, Элинор? — пробормотал он, целуя ей руку. — Да, в одиночестве. Посидите со мной. Окажите милость.

Она присела рядом.

— Я ждал, но она не пришла, — объяснил он.

— Надин Суклотина? Во что она вам обходится?

— При чем тут деньги, Элинор?

Она рассмеялась:

— Вы и живете ради денег, разве нет?

— Зачем вы так, Элинор? Я всегда считал, что вы единственная в мире женщина, способная меня понять. Представьте оголодавшего волка, что заботится о самке, выводке и вдруг попадает в огромную овчарню, полную кротких овечек, выросших на зеленых пастбищах… Насытившись, я становлюсь, как все — безобидным и кротким. Только женщина может всецело посвятить себя деньгам.

— Вам кажется, что дело и деньги — единственное, чем я живу? — тихо спросила Элинор.

— Дело, деньги, необременительные романы.

— Я мало чем отличаюсь от других женщин, — вздохнула она, — и тоже хотела бы найти себе ровню. Но меня будто сглазили, а может, во мне просто очень сильна мужская натура, и я вопреки собственному желанию сближаюсь со слабыми женоподобными мужчинами, которые мне подчиняются. Вроде Митеньки, например. Вы ведь помните это несчастье? Потом Вардес. Ну и другие… Я искала — и находила — красивых сильных здоровяков, которые могли бы задушить женщину в объятиях, но мне всегда нужно было что-то еще, я никогда не чувствовала себя удовлетворенной… Я имею в виду не физически…

— То же и со мной, — признался Дарио. — Рядом никогда не было женщины, равной мне по силе, по устремлениям.

Он нехотя усмехнулся.

— Были живущие в другой вселенной, очень далекие… Но рядом — ни одной.

Элинор закурила и некоторое время молчала. Потом спросила:

— Когда вы видели Вардеса в последний раз?

— Вчера.

— Он ходит к вам каждый день?

— Почти. Не может без меня обойтись.

— И никаких изменений?

— В смысле улучшений?

— Да.

— Никаких, — отозвался Дарио осторожно. — Иногда он производит впечатление совершенно вменяемого человека, иногда бывает на грани безумия, и кажется, достаточно пустяка, чтобы он погрузился во тьму.

— Но он никогда не погрузится.

— Хотя есть весьма тревожные симптомы.

— Неужели?

Он с тревогой огляделся вокруг, но все танцевали. Они одни были трезвыми в этот поздний час, когда царят любовь и опьянение.

— Теперь его преследует мысль о самоубийстве и прежний страх смерти…

— Но он вовремя спохватывается?

— Да. И знаете, я искренне уверен, признаюсь вам честно, что это я удерживаю его.

— Вы? — прошептала она насмешливо.

— Мои сеансы, часы анализа, исповеди, которые и мучают, и приносят облегчение, — вот на чем сосредоточилась его жизнь. Похоже на наркотическую зависимость.

Свет, приглушенный на время танцевального номера на площадке, стал более ярким, розовым. Женщины инстинктивно воспользовались лестным освещением, открыли сумочки, напудрились.

— Я старею, — сказала Элинор и покачала головой, предупреждая возражения Дарио. — Я вижу это не только здесь, — добавила она, указав на зеркало. — Мне все надоело, и кабаре, и лица, всегда одни и те же, и перспектива постоянной изнуряющей работы, в которой я лишена мужской поддержки, а так хотелось бы опереться на разумного осторожного человека, знающего жизнь, чьи интересы совпадали бы с моими! Все это признаки старения, я знаю.

— Здесь гадко, — произнес Дарио с гримасой отвращения. — Но поверьте, сейчас у меня недостает мужества быть дома, видеть медленно угасающую жену, терпеть присутствие Даниэля, который при мне и рта не раскроет. Подло, что я встречаюсь с Надин. Но она молода, весела, полна свежести и здоровья, ей удается отвлечь меня от постоянной тоски. Смешно, свет корит нас за мрачный разврат, а, по сути, мы жаждем самого простого человеческого счастья. Доктор Асфар и Элинор Вардес в глубине души — обычные буржуа, сторонники прочного надежного брака.

В бокалах оставалось по капле шампанского, они поднесли его к губам и молча выпили.

32

В конце лета Дарио посоветовал Вардесу уехать из Парижа. Идеальным местом отдыха для него он счел известную водолечебницу близ горной деревушки в Оверни. Оттуда Вардес должен был посылать Дарио подробные отчеты обо всех физических ощущениях и малейших движениях души.

В первых числах сентября — в начале осени было душно, словно перед грозой, — Дарио рекомендовал ему в письме: «Выберите лучший отель, но живите в строжайшем уединении. Размышляйте. Созерцайте. Отдыхайте. Пишите мне. Ждите, я скоро приеду. Проверю состояние вашего здоровья, и мы вместе вернемся в Париж».

Через некоторое время Дарио перестал отвечать на письма Вардеса. Вардес подождал, написал еще письмо, отправил телеграмму. Ему ответили, что доктор на пару дней уехал. Пришлось ждать. Разумеется, он мог просто сесть на поезд, взять такси, вернуться в Париж или уехать, куда ему вздумается, однако мешала многолетняя привычка повиноваться Дарио даже в мелочах: Вардес вверил душу доктору, что и принесло пагубные плоды, — постепенно он перестал существовать как личность.

Вардесу казалось, что Дарио заключил его в магический круг, и у него нет возможности выйти. С нетерпением, гневом, с глухой животной яростью он ждал.

Зарядили осенние дожди. Вардес не видел никого, кроме секретаря, запуганного приступами его ярости. Про себя секретарь давно называл его буйным сумасшедшим, но, дорожа куском хлеба, не увольнялся. Каждый день он умолял Вардеса вернуться в Париж, но Вардес отказывался. Вскоре Вардес перестал отвечать, замкнувшись в тяжелом сумрачном молчании.

Вардес ненавидел Дарио и трепетал перед ним, как бесноватый трепещет перед священником. Он спокойно засыпал, только если Дарио письменно или устно приказывал ему спать в тишине и покое. Один Дарио имел власть над необъяснимыми страхами Вардеса, тот боялся толпы, боялся перейти через мост, сесть в автомобиль или в вагон поезда. Душевная болезнь, погружавшая его то в тоску, то в ярость, неочевидная для других, жестокая и мучительная для него самого — в письмах к Дарио Вардес называл ее «раком души», — развилась до стадии депрессии, угрюмой тоски, сродни молчанию и неподвижности смерти, сковавшей разум. Вардес уже не искал выхода из тьмы, что его окружала, он замер в глубоком оцепенении.

Гостиница, расположенная в живописной местности. была построена и обставлена еще до Первой мировой войны: просторные комнаты с толстыми стенами загромождала тяжелая мебель, повсюду висели плюшевые портьеры, от обветшавшей помпезной роскоши становилось тяжело на сердце. Осенью гостиница опустела: сентябрьские дожди прогнали последних постояльцев. Похолодало. И хотя затопили, общая зала была так велика, высока и пустынна, что тепла здесь совсем не чувствовалось. Прислуга, томясь от безделья, уныло слонялась из одной комнаты в другую.

Вардес облюбован себе бар. Никто не запрещал ему выпивать, ему вообще ничего не запрещали — он сам окружал себя запретами и опасениями. Освобождение ему приносили только сеансы Дарио.

«Все лечение сводится к тому, что он умеет добраться до постыдного дна души, которое не обнаружишь ни перед отцом, ни перед лучшим другом, — думал Вардес. — Раньше, как ни странно, я был откровенен с Сильви. Но потом ее возненавидел».

Когда бар закрывали, он перебирался в общую залу. Подзывал кого-нибудь из слуг, говорил обиженно и злобно:

— Не видите, я мерзну.

К нему спешил управляющий. В гостинице заботились о постояльцах. Он показывал Вардесу, что обогревательная система включена на полную мощность, подносил его руку к раскаленному радиатору, говорил, горестно и смиренно разводя руками:

— Плохая погода, мсье. Осень у нас в горах бывает такой красивой, а в этом году… Вам не повезло, мсье…

Вардес всегда терпеть не мог выражения «не повезло», особенно если речь шла о нем самом. «Дарио обуздал мою ярость, — думал он, — и теперь внутри безнаказанно кишат мании, страхи, дурные предчувствия». Подобные мысли посещали его и в светлые минуты, а в черной бездне отчаяния он и вовсе жалел о былом неистовом слепящем гневе.

Только Дарио мог гальванизировать этот безжизненный труп, подвигнуть на какое-то действие, например написать письмо или выйти из дома. Он один изгонял бесов. Без него страх завладевал больным, парализуя малейшее движение. Дарио рассеивал страхи. Без него Вардес сочинял всевозможные запреты, приметы, магические ритуалы; самые простые обыденные дела казались ему невыполнимыми. Например, он не мог перейти некоторые улицы. Не мог есть то или иное блюдо. Темнота, открытое пустое пространство, толпа, шум, тишина, яркий свет — все таило в себе опасность, смущало, сковывало. В отчаянии он ждал Дарио, а тот все не появлялся.

Так прошел сентябрь. В начале октября выдался день без дождя, правда серый и мрачный, — только к вечеру верхушки гор осветились слабым закатным солнцем. А наутро снова ливмя лил дождь.

Вардес позавтракал один в общей зале. Потом расхаживал из угла в угол. Считал цветы на ковре, электрические лампочки, осенних полумертвых мух, которые иногда оживали на окне и глухо жужжали.

Он слушал стук дождевых капель по стеклу. Смотрел на темную хвою и высокие красноватые стволы сосен, блестевших под проливным дождем. До чего тихо! Зашуршала газета в руках бармена, но и шорох стих. Бармен ушел в комнатушку позади стойки — там он спал в свободные часы, — и Вардес снова остался один. Чем заняться? Подняться к себе? На свете нет ничего ужаснее гостиничного номера, где можно запереть крепкую дверь, и никто не узнает, никто не услышит, никто не вырвет тебя у смерти. Вардес вообразил, как теряет сознание, истекая кровью. Вот он лежит на красном ковре, кровь впитывается, ее не видно, а у него нет сил дотянуться до звонка. Вардес вздрогнул. Нужно заговорить страх. Дарио умел его заговаривать. Никто другой не имел власти над его страхом. Где Дарио?

Два последних года, стоило Вардесу испугаться, Дарио бросался на помощь. «А как же иначе? Я ведь ему плачу».

Он попытался сосчитать, во что ему обошелся Дарио. Дороже яхты, дороже полсотни скаковых лошадей, дороже гарема, но, по крайней мере, до сих пор он был постоянно рядом. Днем и ночью, как только сгущалась в душе у Вардеса тьма, предвестница ледяного холода и бездны ужаса, Дарио оказывался рядом. Порой Вардес ненавидел и презирал Дарио. Думал: «Он меня использует. Живет и жиреет за счет моего несчастья». Но вместе с тем слепо ему верил: «Он мне нужен, я без него умру».

Он резко встал с кресла, подошел к столику администратора, написал телеграмму и попросил отправить. Со вчерашнего дня он посылал Дарио уже третью телеграмму. Дарио приказал терпеливо ждать, но его терпение иссякло. Он сойдет с ума. Покончит с собой. Он нуждался в защитном магическом круге, который Дарио чертил своим волшебным голосом. Иногда Вардес пытался освободиться от власти доктора и вспоминал, каким увидел его впервые в 1920-м, когда случай — а вернее, Ангел Мартинелли — привел Асфара к нему в гостиничный номер. Плюгавым жалким метеком в тесном пиджаке с лоснящимися локтями, с тревожным выражением лица и голодным взглядом.

«Но он же привел меня в чувство. Он мне помог! Что мне делать?!»

Ощущение собственной слабости и малости присуще человеку; верующего примиряет с ним Бог, а неверующему, вроде Вардеса, нужна Его замена, чтобы почувствовать, что его защищают, оберегают, прощают, — в этом и заключалась гениальная догадка Дарио.

Но теперь Дарио покинул Вардеса. И тот пришел в отчаяние, как заблудившийся ребенок.

Его трясло от слепой ярости.

«Как он смеет задерживаться? Грязный шарлатан! Хочет, чтобы его упрашивали. Думает продать себя подороже! Будто я когда-нибудь скупился!»

Уже во второй раз он подозвал посыльного.

— Пришел ответ?

— Нет, мсье Вардес.

С тех пор как, по совету Дарио, он передал дела Элинор, о нем позабыли, его считали ничтожеством. Между тем он все еще хозяин! Как ему не хватало ненавистной прежде горы папок!

— Я жду ответа. Принесите мне его немедленно, как только придет, хорошо? — проговорил он небрежной скороговоркой, как говаривал в молодости.

— Разумеется, мсье Вардес, — ласково ответил посыльный, не сомневаясь, что Вардес ждет письма от женщины.

Вардес постоял у окна, глядя, как дождь сечет пустую террасу.

Секретарь, приниженный и робкий, осторожно приблизился к нему. Он боялся хозяина и сам себя стыдился. «Уверяю тебя, он сумасшедший, к тому же буйный», — писал он жене. Его жена искренне считала, что ей посчастливилось больше, чем госпоже Вардес: «Хоть я и вышла замуж за никчемного дурака, за дураком лучше, чем за сумасшедшим». Ее уверенность омрачали только сплетни машинистки, та утверждала, что «мадам Вардес до мужа и дела нет, она сама заправляет всем, а в любовниках у нее знаменитый врач, авантюрист Дарио Асфар».

— Ну и погодка, — вздохнул Вардес.

— Скверная, сударь… А вам не хотелось бы… немного прогуляться?

— Вы что, не видите, какой дождина?

— Вижу, сударь… Но я подумал… в автомобиле…

— В автомобиле? Ни за что! — рассвирепел Вардес.

Только Дарио, один Дарио умел избавить его от мучительного страха перед машинами — это его-то, который не так давно считал, что ни одна машина не мчит достаточно быстро. Он боялся машин, боялся поездов. Кто мог описать липкий ужас, который завладевал им при протяжном свистке паровоза? Перед глазами мгновенно вставала душераздирающая картина крушения — видения буквально раздирали его душу на клочки, — острые осколки стекол, шипящий опрокинутый котел, крики раненых — иногда он даже слышал хруст костей под колесами вагона. Не легче и с автомобильными катастрофами. А по ночам он боялся пожара. «Нет, нет, ничего этого нет и в помине, — думал он, внезапно очнувшись, — все это миражи, больное воображение… Дарио, Дарио, Дарио…»

— Скажите, молодой человек, — он вдруг забыл, как зовут секретаря, и изо всех сил, мучительно, но тщетно старался вспомнить, а секретарь распалялся гневом, считая забывчивость хозяина оскорблением, пренебрежением богача к своему служащему, — вы звонили доктору Асфару?

«Он спрашивает уже в третий раз», — подумал секретарь, подавляя раздражение.

— Звонил, мсье. Доктора нет дома, — ответил он.

Вардес в сердцах распахнул дверь и вышел. А что еще ему оставалось? Только пойти в казино по соседству и с глупейшим видом сидеть за столом наедине с крупье в абсолютно пустом игорном зале. Через некоторое время в казино появилась женщина. Он пригласил ее выпить рюмку в баре, где, кроме них, никого не было. Женщина не отличалась красотой: светлые негустые волосы, мелкие морщинки вокруг глаз, увядшая кожа, как у лежалого персика. Они вышли вместе и минут пять шли вдоль реки под дождем. Он назначил ей на завтра свидание, хотя знал, что ни за что не придет. И снова вернулся в гостиницу.

— Посыльный, проверьте, нет ли для меня телеграммы?

— Нет, мсье, для вас ничего нет.

Он отправил еще одну телеграмму: «Настоятельно прошу, нет, приказываю прибыть незамедлительно. Вардес»

И на следующий день опять никакого ответа.

Ночью, в одиннадцать часов Вардес разбудил секретаря.

— Позвоните доктору в Париж рано утром. Пусть завтра к вечеру приедет.

Вардес встретил его полуодетый. Без воротничка, с галстуком в руке. Он задыхался, едва говорил, на виске билась жилка, как сердце испуганной птицы. Глаза лихорадочно блестели.

Секретарю стало жаль его, он даже забыл, что боится хозяина и ненавидит его как всякий бедняк богача, от которого зависит.

— Простите, сударь. Выслушайте меня. Позвольте дать вам совет. Давайте уедем отсюда. Ну что вам стоит? Осенняя слякоть, мрачная гостиница кого угодно сведут с ума, толкнут на самоубийство. Послушайте меня! Давайте уедем! Прямо завтра с утра!

Вардес внимательно выслушал его, потом расхохотался.

— Скажите, — начал он странным высоким, словно у истеричной женщины, голосом. — Скажите, а правда, если очертить круг вокруг курицы или индюшки, — речь идет не о реальной преграде, о знаке, черте, нарисованной тростью на земле, — то птица начнет бить крыльями, испуганно кудахтать, но не решится выйти из него. Правда?

— Понятия не имею, мсье…

Вардес умолк. Он стоял, привалившись к двери.

— Мсье, — тихо окликнул его секретарь.

Вардес крикнул в ответ:

— Убирайтесь вон!

Секретарь поспешил к себе в номер.

Впоследствии он рассказывал:

— Я слышал, как он всю ночь ходил по комнате. На следующее утро мне сказали по телефону, что доктор уехал надолго и не оставил адреса. Я ожидал, что мсье Вардес рассердится, накричит на меня, когда я скажу, что доктора нет. Он уповал на этого мерзавца как на Господа Бога. Вардес был человеком горячим. Но на этот раз он промолчал в ответ. Весь день я просидел у себя в номере, боясь повстречаться с ним.

За обедом он заказал бутылку шампанского. Похоже, раньше он пил, и немало. Но те два года, что я у него был секретарем, он выпивал лишь бокал вина за ужином, зато очень часто просил принести газированной минеральной воды. По ночам я слышал из своего номера — наши номера разделяла лишь ванная комната, — как летят в потолок пробки от минеральной воды перье. Так вот, он выпил всю бутылку шампанского и сказал мне: «Теперь я выздоровел. И больше ничего не боюсь. Никогда мне не было так хорошо, наконец-то я счастлив и свободен». После обеда решил пройтись. А погода была собачья. Видно, все-таки не по себе ему было. Я хотел пойти вместе с ним. Но он запретил. Иной раз скажет, как ножом отрежет, приходилось слушаться. Впрочем, он был в приподнятом веселом настроении, одно слово, под хмельком. Ушел. И направился, скорее всего, к окраине города, к реке. А там то ли поскользнулся. То ли в тумане заблудился. Или может быть, вправду на него помешательство нашло, как объяснил врач? В общем, на рассвете меня разбудили и сказали, что Вардес утонул, — его тело выловили из реки.

33

В доме Дарио Асфара начинался торжественный ужин. Клара сидела во главе стола между министром и академиком.

Ужин, последний в этом сезоне, был очень важным, Дарио возлагал на него много надежд. Клара

даже встала с постели, сама наблюдала за всеми приготовлениями и теперь сидела за столом.

От слабости у нее кружилась голова, и длинный, украшенный цветами стол время от времени расплывался в тумане, голоса гостей таяли где-то вдали. К счастью, ей не нужно было ничего говорить, хватало дежурной любезной улыбки, которой она с одинаковым равнодушием встречала и остроты министра, и пессимистические пророчества академика — он предсказывал, что в начале весны начнется война. Оба соседа находили хозяйку очаровательной, на самом деле очарованные собой. Два лакея методично исполняли свои обязанности — один обносил гостей блюдами, другой хлебом и соусами. В доме у Дарио царил безупречный порядок.

Клара не рассматривала гостей. Она перевидала у себя столько богатых и влиятельных лиц, писателей, государственных деятелей и даже светил медицины (разумеется, они презирали шарлатана, но… в его доме так вкусно кормили, а смешать его с грязью не трудно и по дороге домой), что не испытывала ни малейшего любопытства. Она была из тех женщин, для которых на свете есть один-единственный человек, а все остальные просто не существуют. Красоту и ум она находила лишь в своем дорогом Дарио, другим же во всем отказывала, интересуясь ими в той мере, в какой они были полезны мужу. Только тех, кто любил Дарио, восхищался им, помогал ему, она считала добродетельными и сердечными.

Во время изнурительных долгих ужинов и у нее бывали короткие отрадные передышки: при перемене блюд Дарио смотрел на нее поверх вазы с розами и незаметно для всех улыбался. Ласковая, чуть насмешливая гримаска искупала все труды и тяготы.

Сервировка, цветы были безупречны и безличны: Кларе и Дарио хватало ума пренебречь собственными вкусами. Они слепо следовали моде. В тот вечер стол покрывала золотая с розовым кружевом скатерть, оба считали ее ужасающей. Но такие стелили теперь повсюду… Справа от Дарио сидела Элинор, вдова Филиппа Вардеса. Клара время от времени взглядывала на нее и улыбалась. Она от всего сердца благодарила Господа Бога за то, что Он послал им эту женщину. Клара прекрасно знала, что произойдет, когда ее самой не станет, знала, что происходит сейчас. Какое счастье, Господи, что она наконец-то спокойна за судьбу Дарио и Даниэля. Никто лучше нее не знал истинного положения дел Дарио — год от года оно становилось отчаянней и безнадежней, — с его-то долгами, причудами, вечной потребностью в огромных деньгах. Он женится на Элинор. И будет с ней счастлив: холодная, ловкая Элинор обеспечит его богатством. Убережет от случайных связей, постыдных на старости лет. Несчастный муж Элинор наконец-то умер, и она свободна. Так почему бы ей не помочь своим капиталом Дарио и его сыну? В самом деле, почему? Клара давным-давно не ревновала. Она чувствовала себя старой и бесконечно усталой. Тело! Невелика потеря! Оно дарит нам наслаждения, и его же терзают желание и боль.

Она знала, что Дарио, несмотря на бессчетные измены, испытывает к ней бескорыстную нежность, какой не испытывал ни к кому больше, и ей, давно уже не женщине, хватало этой нежности.

Клара неторопливо, любезно отвечала своим соседям, совершая сверхчеловеческое усилие, чтоб по-прежнему улыбаться. А думала между тем, что в конце месяца цветочница пришлет счет. Что от ящика шампанского уже сегодня ничего не осталось. Что они задолжали садовникам в «Каравелле». Что она больна и скоро умрет. И больше всего тревожилась не о муже — о сыне, своем дорогом мальчике, Даниэле: он едва притрагивался к еде и глядел ненавидящими глазами на отца с Элинор.

Клара молила Господа: «Пусть мальчик не устраивает скандала! Пусть промолчит! Господи! Пошли ему снисхождение и любовь к отцу! Господи! Всеми бессонными ночами, бесконечными страданиями, болями заклинаю Тебя, помоги Дарио поверить, что сын его любит, помоги Даниэлю простить отцу, как я всегда от всего сердца прощала ему, как простишь его и Ты, Милосердный Господь! Он стремился к свету сильнее и пламеннее других, не его вина, что Ты дал ему пылкую кровь, страстные желания, любовь и ненависть горячее, чем у других. Он создан из глины земной, не из небесной благодати, Ты Сам создал его таким, Господи, помилуй его! Дарио, Даниэль, любимые! Господи! Сделай так, чтобы все у них было хорошо!

Временами она отвлекалась и следила за лакеями. Зеленый соус недостаточно густой и жирный. Надо вспомнить, что подавали к семге у герцогини де Дино. За кухню у себя в доме Клара была спокойна. Сервировка, прислуга иногда оставляли желать лучшего, но за кухню она спокойна. Мало в Париже домов, где угощают такими великолепными, изысканными, разнообразными, свежими и вкусными блюдами. Министр и академик всякий раз брали добавки. Как же долго тянется ужин!.. Тайком она подносила скатанный в комочек платок и отирала ледяной пот со лба и висков.

Наконец министр доел последнюю дольку апельсина, академик допил из бокала последнюю каплю болинже 1914 года, и ужин завершился.

Они остались втроем, родители и сын, в ярко освещенной гостиной. Клара, рачительная хозяйка, хотела погасить свет, но сил не было. Она с трудом удерживала слезы усталости, закипавшие внутри.

Даниэль стоял у окна. Ах, какую ошибку совершила Клара, спросив его ласково:

— Ну что, сыночек, тебе было весело?

Разве она не знала, что он и не думал веселиться? Не знала, какое грызет его горе? Но заботы любящих родителей часто неуклюжи, нелепы. Клара надеялась на чудо: сын ей радостно кивнет, улыбнется, — нет, ее дорогой мальчик по-прежнему серьезен и угрюм, а ведь был таким веселым и ласковым ребенком!

— Тебе весело, сынок? — машинально повторила она.

— В самом деле, ты доволен? — присоединился к жене Дарио. — Я специально для тебя пригласил писателя, которым ты так восхищаешься. Мне хотелось тебя порадовать.

— Видишь, какой заботливый у тебя отец, — едва слышно подхватила Клара, бросая на Даниэля умоляющий взгляд.

«Пусть поблагодарит отца, — молилась она про себя. — Если нет, пусть хоть слово скажет тепло, ласково… Бедный Дарио… Как он устал! Как плохо выглядит. Тревожится за меня. Беспокоится из-за денег. У него ни минуты покоя. И не было никогда. Дети так жестоки!»

— Я видел только… эту женщину, — произнес Даниэль высоким пронзительным голосом, превозмогая стыд и отвращение, — Элинор Вардес! Больше я никого не видел!

Родители молчали. Грубый ответ напугал их, они судорожно искали безопасную тему для разговора.

— Почему вы ее принимаете? — продолжал Даниэль, обращаясь к матери. — Как вам не стыдно?

— Даниэль! — властно прикрикнул Дарио.

Тот вскинул голову, дерзко глядя родителям в глаза.

— Вы боитесь правды! — бросил он с вызовом. — Я не сказал бы ни слова, если бы думал, что мама ни о чем не подозревает! Но ты же не можешь не знать, мама, о чем говорят все вокруг: папа и эта женщина убили Вардеса, эта женщина платит отцу!

— Кто тебе это сказал? — прошептал Дарио побелевшими губами.

— Все говорят, все! Я слышал, как гости шептались у тебя за спиной! Я видел, как они усмехались! Мама, ради меня, если ты меня любишь, прошу, не позволяй, перестань, это нельзя терпеть!

— Ты с ума сошел, Даниэль!.. На самом деле я никогда… — начал Дарио.

— Неужели ты думаешь, что я настолько доверчив, настолько наивен? Неужели ты думаешь, что я в самом деле считаю тебя таким, каким ты хочешь казаться? Великим врачом! Гениальным целителем! Может быть, вторым Фрейдом? Шарлатан — вот ты кто! Жулик, жалкий и омерзительный! Другие шарят по карманам, а ты — по душам!

— Замолчи, Даниэль! Замолчи! Ты обещал мне молчать. Это же твой отец. Ты не смеешь его судить. Ты не имеешь права! Тебя настроила против нас Сильви Вардес!

Оба обернулись к Кларе одновременно.

— Ни слова о Сильви Вардес!

— Но это же ее рук дело, разве ты не видишь, Дарио? Из-за нее наш сын ненавидит и проклинает нас.

— Тебя, мама, я не проклинаю! Только не тебя!

— Значит, меня? — спросил Дарио.

Он попытался улыбнуться, чувствуя всем нутром, глубиной сердца, утробой боль от нанесенной раны.

— Глупец, — сказал он тихо. — Ради кого я добивался богатства? Ради тебя и твоей матери. Я хотел, чтобы ты жил лучше меня — не голодал, не знал искушений, не страдал от нищеты — ни ты, ни твои дети. Придет день, и тебе сторицей воздастся за то, что сегодня ты так порадовал меня. Только моими заботами ты остаешься честным, бескорыстным, благородным, добрым, чистым, словно родился в семье, где честь передают по наследству. Судьба не дала бы тебе стать честнее меня — это я позаботился, я подарил сыну образование, честь, благородство чувств. Но сытый, окруженный всеми материальными и духовными благами сын не может понять меня. Меня это не удивляет и не волнует. Это в порядке вещей. Ты убиваешь меня, разрываешь мне сердце, но так и должно быть. Если бы понадобилось, я бы сделал все то же самое — мошенничал, предавал, крал, лгал, но достал бы тебе кусок хлеба, обеспечил более легкую жизнь и добродетель, во имя которой ты меня казнишь. Я не собираюсь оправдываться. Это ниже моего достоинства. И буду по-прежнему принимать Элинор Вардес, поскольку твоя мать одобряет это…

— Клянусь, Даниэль, клянусь, что это неправда, — возвысила голос Клара. — Клянусь, между ними ничего нет! И я запрещаю тебе, слышишь, запрещаю…

Она хотела взять сына за руку, но повалилась, захлебнувшись рыданиями на канапе, где сидела. Дарио взял сына за плечи и выставил за дверь.

34

На следующий день Клара собиралась встать как обычно, но почувствовала боль в сердце, оно билось с перебоями, и Клара поняла, что часы ее сочтены.

Она попросила позвать к ней сына, и Дарио стало ясно, что надежды нет. Он сидел в спальне жены, у ее постели и пытался облегчить боль уколами и лекарствами. Но, похоже, к ночи все кончится…

Горничная пришла к Даниэлю и с таинственной важностью всех слуг, сообщающих дурную весть, сказала:

— Мсье Даниэль, мадам очень плоха. Мсье просит вас прийти.

Даниэль сразу понял, что мать умирает, и, похолодев от ужаса, заторопился в спальню.

«Боже мой! Что я наделал? Что наделал?» — повторял он в слезах, чувствуя себя убийцей. От него скрывали, что Клара серьезно больна, и он только сейчас осознал, что в последнее время она исхудала до прозрачности, в лице — ни кровинки, руки сделались восковыми.

Даниэля поразил беспорядок, царящий в спальне — пузырьки и склянки на тумбочке у изголовья, все лампы горят, у настольной снят абажур, чтобы делать уколы при ярком свете. За окнами осень, самое темной время года.

Дарио поманил сына, мол, подойди поближе, но тот, мучаясь угрызениями совести, прижался к стене, спрятался в угол, как наказанный ребенок. Мать медленно повернула голову, и он едва узнал ее.

— Прошло всего два часа, а она изменилась до неузнаваемости, — прошептал он с испугом.

«Только бы она не просила, чтобы я поцеловал отца и попросил у него прошения!» — пришло ему в голову. Ради спокойствия матери он пойдет на любое унижение, но сейчас ему не хотелось лгать и разыгрывать спектакли.

Однако она ни о чем его не просила. Она нуждалась только в присутствии сына, ей не нужны были его слова, не нужен последний поцелуй. Клара не отрывала глаз от мужа — из всех любимых детей мать выбирает самого слабого, больного или того, кому грозит опасность.

Прошло немного времени, и Даниэль приблизился к кровати. Неловко опустился на колени и, сам того не замечая, стал молиться вслух. Дарио, а возможно, и Клара слышали слова, которые он повторял в отчаянии судорожным шепотом: «Господи! Прости меня! Господи! Прости!..»

Но точно так же, как раньше, когда маленький мальчик плакал или играл возле них, а родители продолжали разговаривать, в тот вечер ни мать, ни отец не обратили внимания на его шепот.

Дарио привык, что жена бледна как мел, что под глазами у нее круги, и вдруг заметил, что Клара порозовела. Похоже, сил у нее прибавилось. Решив, что второй укол не нужен, Дарио погасил все лампы, кроме горевшей у изголовья. Он пытался надеть абажур, но руки не слушались и дрожали. Он взглянул на Клару с тоской. Она едва слышно прошептала: «Оставь…» Но он, стиснув зубы, упорствовал, видимо думая, что это его последняя услуга умирающей. Но так и не смог сладить с абажуром. Тогда Дарио схватил шерстяную кофточку на шелковой подкладке, которую Клара сбросила, жалуясь на жару, и затенил ею лампу.

Даниэль увидел, что отец сел на край постели и взял маму за руку. Дарио целовал руку жены, молча, с нежностью, потом в нем просыпался врач, и он начинал считать пульс, лицо становилось напряженным и внимательным.

Клара впала в забытье. Не понимала, где находится. Заговорила по-русски. Даниэль не знал русского языка.

Сын, сам того не ведая, присутствовал при последнем разговоре родителей. Клара обвела глазами комнату, до слабеющего слуха донесся шум авеню Ош, куда выходили окна, но Кларе казалось, что она в Крыму, в часовом магазинчике своего отца. Она сжала руку Дарио и прошептала:

— Входи! Скорее! Отца сейчас нет. Ты ел что-нибудь? Хочешь хлеба? Как же ты устал, мой бедный, побледнел, отощал… Как же долго ты шел…

Умирающая заплакала.

— Тебя били, Дарио… Обижали…

Внезапно она опомнилась и заговорила по-французски, тихо попросила, чтобы ее посадили повыше и дали пить, потом вновь спутала прошлое с настоящим:

— Как ты добр ко мне и нашему малышу, Дарио! Кто пожалеет тебя, когда меня не станет? — спросила она вдруг серьезно и просто.

Потом склонила голову.

— Я, я люблю тебя. Ради тебя я бы украла. Я бы убила ради тебя и малыша. Поэтому ты мой, а не ее. Оставь ее. Сильви Вардес тебя не спасет. Таких, как мы, спасти невозможно. Дарио, возьми себе другую, эта тебе не нужна…

Клара начала задыхаться. Дарио наклонился к ней, ловя с ее губ последние слова, последний вздох:

— Эта тебе не нужна…

— Я любил только тебя! — закричал Дарио, словно криком надеялся разбудить ту, что навеки уснет.

Прошло несколько минут, и Клара мучительным усилием подняла руку и положила ее на склоненную голову мужа, благословляя его и лаская. Ночью она умерла.

35

С похорон миновало два дня. Дарио принес сыну снотворное.

— Прими таблетку, — попросил он. — Ты не можешь спать, так ведь?

— Могу, — прошептал Даниэль, хотя не смыкал глаз уже двое суток, но откуда отец узнал об этом?

Он вспомнил, что прошлой ночью слышал за дверью тихие шаги. И как же они раздражали его в разгар жесточайшей бессонницы! Отец всегда ходил бесшумно, как хищный зверь. И даже в детстве, когда он любил отца, эта бесшумная походка пугала его.

Дарио налил в стакан воду и бросил в нее две таблетки.

— Сейчас ты их выпьешь, но сначала выслушай меня — ты еще ребенок, ты сначала винишь других, потом клянешь себя, но прошу, не воображай, будто ты убил свою мать. Она была обречена. Я не должен бы тебе говорить… Разумнее оставить тебя под впечатлением этого… совпадения, чтобы ты стал в будущем более снисходительным, терпимым. Но я не могу… видеть, как ты страдаешь. Я люблю тебя, сынок.

— Я в отчаянии, папа. Сердце у меня разрывается. Но даже теперь, в присутствии мамы… Мне кажется, она здесь, — шепотом прибавил он.

Оба вздрогнули и невольно уставились в темный угол комнаты.

Дарио заговорил тоже шепотом:

— Ничего страшного. Такое нам видится, если мы любили усопшего… Это обман. Пустяки. Так что ты хотел сказать, сынок?

— Прошу тебя, будь жесток со мной. Мне легче выносить твою жестокость, чем твою доброту. Я не в силах тебя любить. Ужасно не то, что ненавидишь родителей. Ужасно, что стараешься и не можешь их полюбить.

— Из-за чего ты меня не любишь? Из-за чего? — с болью простонал Дарио.

Он не хотел спрашивать. Слова вырвались помимо воли.

— Будь ты бедняком, жалким, никому не нужным, будь ты неизвестным лекарем, что зарабатывает на жизнь подпольными абортами — видишь, я все про тебя знаю, от меня ничего не укрылось, — торгуй ты коврами или нугой где-нибудь на восточном базаре, я бы любил тебя. Будь ты темным, неграмотным, не ведай ты, что творишь… Но у тебя достало изворотливости и сил подняться с самых низов; свой ум, свою образованность — вдвойне драгоценную, поскольку она далась тебе неимоверным трудами, — ты поставил на службу успеху и богатству — в этом твое преступление! Богатство мне отвратительно, как отвратительны твои женщины, Элинор, толпа сумасшедших, что доверяет тебе свои грязные тайны!..

— Так и должно быть, потому что у тебя уже есть деньги и благополучие!

— Нет, не то, тысячу раз нет, — устало и брезгливо проговорил Даниэль.

— Лучше помолчи.

— Ты не понимаешь, что благополучие мне ненавистно.

Дарио хмыкнул.

— Я ненавижу деньги.

— Пф! Молчи лучше!

И опять фыркнул:

— Пф!

С Дарио в минуты волнения слетал весь лоск и воспитанность. Выражая презрение, он шипел по-кошачьи.

— Ты хоть сам понимаешь, что говоришь? Подыхай с голоду, как я, с женой и ребенком! Узнай одиночество! Почувствуй, что ты один, и никто не позаботится о твоих близких, если ты умрешь, потому что у тебя нет ни родни, ни друзей, ты — чужак, на тебя смотрят с презрением. Когда твой первый сын умрет с голоду, когда появится вторая жалкая личинка — вот ты — и тоже захочет есть, а тебе неделями придется напрасно ждать пациентов, когда будешь таскаться из Бельвиля в Сент-Уэн, чтобы получить заработанное, а тебе откажут, когда все соседи обзовут тебя метеком, черномазым шарлатаном, хотя ты ничего плохого им не сделал, вот тогда говори о деньгах и благополучии! Тогда ты узнаешь им цену. И если и тогда скажешь: «Мне не нужны деньги», — я буду тебя уважать, потому что ты знаешь, о чем говоришь. Но сейчас молчи. Только мужчина может судить мужчину.

— Мы говорим на разных языках, — пробормотал Даниэль. — Мы с тобой люди разных племен.

— Я тоже считал, что не принадлежу к племени моего отца, что я выше, лучше. Только время нас рассудит.

Он подошел к Даниэлю и поцеловал его в лоб, похоже, не чувствуя, что сын вздрогнул от омерзения. Твердо и ласково заставил сына выпить снотворное и вышел так же бесшумно, как вошел.

36

Дарио Асфар и Элинор Вардес собирались отпраздновать свадьбу «в узком кругу». Во-первых, потому, что жених с невестой уже немолоды, во-вторых, из-за недавнего траура в семье жениха и в семье невесты, в-третьих, и это самое главное, оба были людьми занятыми и очень дорожили своим временем. И все-таки неделю после свадьбы они решили провести в «Каравелле». Дарио с наслаждением думал о «Каравелле», он любил особняк и сад, на душе у него становилось тепло при мысли, что никто никогда эту красоту у него не отнимет, что наслаждаться ею он будет до самой смерти, а после смерти она перейдет к сыну. У Элинор детей не было, и, по просьбе Дарио, она написала завещание в пользу Даниэля, назначив его своим наследником.

Дарио чувствовал изнеможение и вместе с тем счастье, простое настоящее счастье, какое испытывает усталый человек, когда после тяжкого трудового дня наконец ложится в постель. Его самым горячим желанием было умереть на террасе, где когда-то он ждал Сильви.

Да, долгому изнурительному, полному опасностей странствию пришел конец. Поэтому отдых казался особенно сладким, крыша — надежной, дом — теплым, еда — вкусной. А дальше предстоял новый неведомый путь, и конец его терялся во мгле вечности.

«В узком кругу» означало, что самые близкие друзья придут поздравить и выпить за их здоровье бокал шампанского, но у молодоженов не было друзей в обычном смысле слова, их окружало множество нужных людей, своеобразная свита, — кто в Париже из мало-мальски известных лиц обходится без свиты? В конце концов, нельзя было обидеть одних, обойтись без других, и по возвращении молодоженов из мэрии 8-го округа, на авеню Ош их ожидало множество приглашенных.

Элинор приехала с букетом орхидей, одна орхидея с удлиненными темно-лиловыми лепестками была приколота к корсажу ее фиолетового бархатного платья. В ушах и на шее прекрасные, неброские драгоценности, на голове черная шляпка, на плечах меховое манто. В таком наряде она стояла с Дарио перед мэром. Из-под черной шляпки сияли рыжие волосы, лицо было аккуратно подкрашено, нижняя челюсть слегка выдавалась вперед, а улыбка обнажала красивые, острые, длинноватые зубы. Когда она, сняв перчатку, расписывалась в книге, рука у нее дрожала — у Элинор это третий брак, и все-таки она была растрогана. Другой рукой она машинально прижимала к себе бархатную фиолетовую сумочку с бриллиантовой пряжкой, там среди прочих важных бумаг лежала и копия завещания, которое попросил ее написать Дарио.

Теперь она вернулась домой и была любезна со всеми. Улыбаясь, поглядывала на собравшихся — пришли нужные, могущественные, избранные, те, кому льстят, кого обхаживают, кого используют.