Я уже подъезжал к дому, к месту, где деревья образовывали собой узкий проход, когда заметил какое-то движение в изгороди. Я остановился и прислушался. Когда живешь в деревне, ты учишься улавливать изменения. И что-то изменилось. Сверху раздался резкий свист — так мог звучать только предупредительный сигнал, и одновременно я увидел движение впереди, только на этот раз оно было во дворе нашей фермы.

Мое сердце бешено заколотилось. Я пришпорил коня и поскакал во двор. В то же мгновение я разглядел огонь от факела. Не лампы, а факела. Такого, который используют, чтобы что-нибудь поджечь. И в то же время я увидел бежавших людей, и света от факела хватило, чтобы разглядеть, что они были в капюшонах.

— Эй, — крикнул я. И чтобы разбудить мать и отца, и чтобы спугнуть незваных гостей.

— Эй, — крикнул я ещё раз.

И тут я увидел, как по воздуху, описывая дугу, пролетел зажженный факел, оставляя за собой оранжевый след на фоне темного ночного неба, и, рассыпая во все стороны искры, приземлился на соломенную крышу нашего дома. Солома была сухой, очень сухой. Летом мы старались время от времени её промачивать, потому что риск пожара был довольно высок, но всегда находились дела поважнее, и навскидку скажу, что в тот раз прошло больше недели, потому что крыша вспыхнула мгновенно.

Я увидел еще людей, троих, может, четверых. Как только я въехал во двор и остановился, на меня налетел кто-то со стороны, его руки схватились за мою одежду, и меня стащили с лошади.

Я тяжело ударился оземь, отчего у меня перехватило дыхание. Рядом были разбросаны камни для построения стены. Оружие. Затем, закрывая собой луну, надо мной возвысилась фигура, в капюшоне, как и остальные. Прежде, чем я успел среагировать, он на мгновенье задержался, и мне показалось, что я уловил дрожь ткани капюшона от его тяжелого дыхания, а затем последовал удар кулаком в лицо. Я задергался, и его второй удар пришелся по шее. Позади него появилась еще одна фигура, и я уловил блеск стали. Зная, что бессилен что-либо сделать, я приготовился к смерти. Но тот первый остановил новоприбывшего, пролаяв \"Нет\". Это спасло меня от удара клинка, но не от побоев, и чей-то сапог два раза ударил меня по животу.

Сапог… Я узнал этот сапог.

Он вернулся ещё раз, а затем ещё, пока наконец это не прекратилось, и напавший на меня сплюнул и убежал. Я накрыл руками побитые места на животе, перевернулся и закашлялся. Тьма угрожала поглотить меня. Возможно, я бы позволил этому случиться. Мысль о том, чтобы провалиться в забвение, казалось такой привлекательной. Чтобы вместе с сознанием ушла и боль. Просто отправила меня в будущее.

Я помню звуки убегающих шагов нападавших. Крики, который я не мог разобрать. Беспокойное блеяние овец.

Но нет. Я был жив, не так ли? Я чуть не познакомился со сталью, но получил второй шанс, и это стоило того, чтобы не лишаться сознания. Нужно было спасти родителей, и уже тогда я знал, что заставлю виновных за это людей заплатить. Обладатель этих сапог пожалеет, что не убил меня, когда у него была такая возможность. В этом я не сомневался.

Я с трудом встал на ноги. По двору фермы расползся дым от огня, подобно туману с берега реки. Один из сараев уже горел. Дом тоже. Нужно было разбудить их, нужно было разбудить мать и отца.

Грязь вокруг меня залилась рыжеватым отсветом от огня. Пока я поднимался, до меня донесся стук лошадиных копыт, и я, развернувшись, увидел нескольких всадников. Они скакали прочь от нашей фермы — их работа была сделана, место уже было охвачено огнем. Я схватил с земли камень и хотел замахнуться в одного из всадников, но у меня были задачи поважнее. Со стоном, частично из-за боли, частично из-за усилий, я кинул камень в верхнее окно дома.

Я целился верно, и я молил бога, чтобы этого было достаточно, чтобы разбудить родителей. Дым от пожара стал плотным, пламя ревело, словно выбралось из ада. В сарае, сгорая заживо, громко блеяли овцы.

И вот они показались у дверей. Отец, с матерью на руках, пробирался сквозь пламя. Его лицо было решительным, а глаза ничего не говорили. Всё, о чём он мог думать, это спасти свою жену. Он вынес мать из-под огня и аккуратно положил ее на землю, недалеко от того места, где стоял я. Потом он выпрямился и, как и я, беспомощно смотрел, как горит ферма. Мы поспешили к сараю, но истошное блеяние овец к тому времени уже стихло — наш скот, отцовский заработок, погиб. И тогда я увидел то, чего не видел никогда в жизни — там, при отблесках пожара, с раскрасневшимся лицом, плакал мой отец.

— Отец, — я протянул к нему руку, но он зло отдернул плечо, и когда он повернулся ко мне, я увидел следы слез на его почерневшем от копоти лице. Он трясся от сдерживаемого гнева. Казалось, он прилагал все усилия до последнего, чтобы не потерять контроль над собой и не сорваться. Чтобы не сорваться на меня.

— Яд. Вот что ты такое, — сказал он сквозь сжатые зубы, — яд. Ты рушишь нашу жизнь.

— Отец…

— Убирайся отсюда, — бросил он мне. — убирайся отсюда, и никогда больше не показывайся мне на глаза.

Мать попыталась как-то возразить, но, пока никто не расстроился еще сильнее — пока я никого не расстроил еще сильнее — я сел на коня и ускакал.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Промчавшись в ночи в бешенстве и с разбитым сердцем, я свернул на дорогу в город и остановился у \"Старой дубинки\", где все и началось. Я проковылял внутрь, придерживая руку у больной груди. Мое лицо все еще ныло после побоев.

Все в таверне мигом умолкли. Я был в центре внимания.

— Мне нужен Том Кобли и его пронырливый сынок, — выговорил я, тяжело дыша и сверля всех взглядом исподлобья. — Они были здесь?

От меня отвернулись, вжав головы в плечи.

— Здесь не ищут проблем, — сказал из-за барной стойки Джек, хозяин трактира. — Ты тут и так наломал нам дров до конца жизни, спасибо тебе большое, Эдвард Кенуэй.

Он произнес \"спасибо тебе большое\" так, будто это было одно слово. Спасиботебебольшое.

— Ты узнаешь, что такое настоящие проблемы, если укрываешь Коблей, — предупредил я и прошагал к стойке, за которой он потянулся к висевшей на гвозде сабле, о существовании которой я знал. Я добрался до туда первым, вытянулся одним рывком, из-за которого заострилась боль в животе, но все же вцепился руками в саблю и выхватил ее из ножен одним ловким движением.

Джек не успел среагировать, все произошло слишком быстро. В один миг он только хотел достать до оружия, и в следующую — то самое оружие уже было приставлено лезвием к его горлу, спасиботебебольшое.

Свет в помещении едва горел. Огонь дрожал в камине, украшая стены плясавшими тенями.

Посетители следили за мной, внимательно сузив глаза.

— Теперь говори, — произнес я, повернув лезвие у горла Джека, и тот вздрогнул, — были ли здесь сегодня Кобли?

— А ты не должен был этой ночью отчалить на \"Императоре\"?

Ответил не Джек, а кто-то другой. Кто-то, кого в полутьме я не мог разглядеть, и чей голос я не мог узнать.

— Да, но мне повезло, что мои планы изменились. Иначе бы мои мать и отец сгорели заживо в своей постели. — Я заговорил громче. — Вы этого хотели? Все вы? Потому что так бы оно и случилось. Вы знали об этом?

В таверне стало так тихо, что можно было бы услышать, как падает волос. Из темноты на меня смотрели глаза мужчин, с которыми я пил и дрался, и женщин, с которыми я спал. У них были свои секреты. Они будут хранить их и дальше.

Снаружи донесся грохот и лязг подъехавшей телеги, и этот звук никто не оставил без внимания. Напряжение в таверне изменилось. Это могли быть Кобли. Вероятно, чтобы сделать себе алиби. Я вывел Джека из-за стойки и направил его к входной двери, все еще держа саблю у горла.

— Держите язык за зубами, — предупредил я присутствующих, — держите свой язык за чертовыми зубами, и горло Джека не продырявится. Я пришел только за тем, кто принес факел на ферму моего отца.

Снаружи послышались голоса. Среди них я узнал Тома Кобли. Я встал за дверью как только она открылась, прячась за Джеком, в шею которого упирался кончик сабли, как за щитом. Тишина была настолько гробовая, что входившая троица заметила ее мгновенно, но среагировала слишком медленно, чтобы понять, что было что-то не так.

Когда они зашли, я услышал грудной хохот, затихавший на губах Кобли, и увидел пару сапог, которые я узнал ранее — они принадлежали Джулиану. И тогда я вышел из-за двери и пронзил его саблей.

Следовало убить меня, когда был шанс. Я попрошу написать это на моей могильной плите.

Джулиан, застрявший в дверном проеме, встал и округлил глаза, сначала глядя на саблю, вонзенную в его грудь, затем на меня. Последним, что он увидел в своей жизни, был его убийца. Последним, что он сказал, были брызги крови, брызнувшие из его горла мне в лицо. Это был не последний человек, которого я убил. Напротив — первый.

— ТОМ! Это Кенуэй! — послышался крик из толпы, но в нем вряд ли была необходимость даже для такого тупицы, как Том Кобли.

Глаза Джулиана остекленели, и свет в них погас. Он соскользнул с моей сабли и рухнул на пол, как последний пьяница. За ним с открытыми ртами, будто увидев приведение, стояли Том Кобли и его сын Сет. Все планы утонуть в кружках выпивки и нахвалиться о том, как они гульнули этой ночью, забылись, когда эта парочка бросилась бежать.

Им на радость потратив драгоценные секунды на то, чтобы перешагнуть через тело Джулиана, я бросился в ночную темень. Сет поскользнулся на грязи и силился подняться, в то время как Том, не остановившись, чтобы помочь сыну, погнал по главной дороге со всей дури, направляясь к фермерскому дому напротив. В следующий миг я уже склонился над Сетом с той же окровавленной саблей в руках, и собрался сделать его вторым, кого мне придется убить. В конце концов, мои руки уже были в крови, и, говорили, что это первое убийство дается тяжелее всего. Не окажу ли я миру милость, избавив его от Сета Кобли?

Но нет. Существовало еще милосердие. А кроме него — и сомнение. Был шанс — небольшой, но шанс — что Сета могло и не быть на ферме.

Я ударил эфесом сабли по его затылку и был вознагражден криком боли и возмущения. Затем он упал — я надеялся, что от потери сознания — в грязь, и я промчался мимо него, работая руками и ногами со всей силы, в погоне за Томом.

Я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь, что у меня не было доказательств против того, что на ферме не было и Тома. Но я просто знал. Я просто знал.

Пересекая дорогу, он с опаской посмотрел назад, затем обеими руками уцепился за верхний край каменной стены и броском перевалился через нее. Увидев меня, он тихо и испуганно заскулил, и я понял, что хотя он и был довольно шустрым для своих лет (я не сомневался, что страх придавал ему скорости), я уже догонял его. Я перебросил саблю из одной руки в другую, чтобы перескочить через стену, затем приземлился на ноги по ту сторону и продолжил погоню.

Я был достаточно близок, чтобы учуять вонь Кобли, но он добрался до надворной постройки и скрылся из виду. Я услышал, как кто-то наступил на камень неподалеку, будто во дворе присутствовал кто-то третий, и подумал, что это мог быть Сет. Или хозяин фермы. Или, может быть, один из выпивох \"Старой дубинки\". Мне некогда было раздумывать над этим: мои мысли были сосредоточены на поимке Тома Кобли.

Я пригнулся у стены флигеля и прислушался. Где бы не находился Том Кобли, он застыл. Я взглянул направо и налево и увидел только фермерские сооружения, темными блоками высившиеся в серой ночи. Я услышал случайное блеяние козы и шум насекомых. В окне таверны по другую сторону дороги горел свет, но в ней было тихо.

Потом, в почти угнетающей тишине послышался хруст гравия с другой стороны здания. Он стоял там, выжидая, что я необдуманно наброшусь оттуда.

Я обдумал наши позиции. Он ожидал, что я появлюсь из-за угла. Поэтому я подкрался с противоположной стороны настолько бесшумно, насколько это было возможно. Я вздрогнул, неосторожно ступив сапогом на камни, звук от которых, как я надеялся, утонул в тишине. Я тихо прошел вдоль стены и, прислушавшись, остановился за углом. Если я был прав, Том Кобли поджидал меня с другой стороны. Если я был не прав, то в моем животе мог оказаться кинжал.

Я затаил дыхание и осторожно выглянул из-за угла.

Я рассудил верно. Кобли был там, у дальнего конца стены. Он стоял спиной ко мне, в его руке сверкнул нож. Он был легкой приманкой, карауля меня вот-так. Я мог за три шага добраться до него и вонзить свое лезвие в его хребет, — и все это быстрее, чем он успел бы пёрнуть.

Но он был нужен мне живым. Я должен был узнать, кто сопровождал его. Кем был тот высокий человек с перстнем, которому удалось помешать Джулиану убить меня?

Поэтому я нейтрализовал его. Ну, не столько его, сколько его руку. Отрубив ее.

Или по крайней мере, я попытался. Я был неопытным фехтовальщиком, и это было очевидно, но, возможно, тупость лезвия тоже сыграла свою роль. Во всяком случае, я нацелился на предплечье Кобли, ухватившись за саблю двумя руками. Я разрезал его рукав и вонзил лезвие глубоко в руку, но мне не удалось ее отрубить. Хотя бы я добился того, что он уронил оружие.

Кобли закричал и отступил. Он схватился за раненую руку, кровь из которой омыла стены флигеля и грязь под ним. В тот же момент я уловил какое-то движение в темноте и вспомнил звук, который я счел за возможный знак постороннего присутствия. Было слишком поздно. В лунном свете тени породили фигуру, и я увидел равнодушный взгляд из-под капюшона. Рабочие одежды и сапоги были почему-то слишком чистыми.

Бедняга Том Кобли. Он не мог этого предвидеть. Он практически насадил себя на лезвие незнакомца. Новоприбывший вонзил саблю в его спину до самой грудной клетки, и лезвие выглянуло из плоти омытым в крови. Кобли опустил на него взгляд, пробормотал свои последние слова, и его тело соскользнуло с сабли и шумно упало в пыль, когда незнакомец вытащил лезвие.

Есть такая поговорка, да? \"Враг моего врага — мои друг\". Звучит она примерно так. Но для этого правила нередки исключения, и в моем случае оно воплотилось в человеке в капюшоне и с окровавленной саблей. Моя шея все еще болела от следа его кольца, а лицо — от его кулаков. Я не мог понять, почему он убил Тома Кобли, и не очень это меня интересовало. Я сделал выпад вперед с воинским кличем, и лезвия наших мечей колокольным звоном нарушили ночную тишину.

Он легко парировал удар. Раз. Два. Не успел я сделать рывок, как мне пришлось уже отступать, неуклюже и неумело защищая себя. Я сказал, что был неопытным фехтовальщиком? Да я не был фехтовальщиком вообще. С не меньшим успехом я мог орудовать дубинкой или палицей. Его сабля со свистом глубоко ранила мою руку. Сначала я почувствовал тепло крови, потекшей вниз по бицепсу и намочившей рукав, а затем — как силы начали покидать руку, державшую оружие. Мы не боролись. Больше — нет. Он играл со мной. Играл со мной, чтобы потом убить.

— Покажись, — задыхаясь, произнес я, но он не ответил. Я понял, что он услышал меня только по отблеску улыбающихся из-под капюшона глаз. Обманутый дугой, описанной его саблей, я не успел — и не немного не успел, а сильно не успел — защититься от удара, нанесшего вторую рану.

Он снова попал. Снова. Со временем я понял, что он нанес порезы с точностью медика — достаточные, чтобы причинить боль, но не чтобы мгновенно обездвижить меня. Но определенно достаточные, чтобы обезоружить. В конце концов, я не почувствовал, как оружие выскользнуло из пальцев. Я просто услышал, как оно упало на землю, и увидел, как оно лежало в пыли и крови, вытекавшей на него прямо из раны.

Пожалуй, я ожидал, что он снимет капюшон. Но он его не снял. Вместо этого он, приложив кончик сабли под мой подбородок, жестом руки указал, чтобы я сел на колени.

— Ты не очень-то хорошо знаешь меня, незнакомец, если думаешь, что я умру, стоя на коленях, — сказал я ему, чувствуя себя удивительно спокойно перед лицом поражения и смерти. — Если тебе все равно, то я бы предпочел стоять.

— Ты не сегодня встретишь свой конец, — сказал он глубоким и ровным тоном. — Мне тебя жаль. Но вот, что я тебе скажу. Если \"Император\" не уплывет с тобой завтра утром, эта ночь станет началом конца для любого, носящего фамилию Кенуэй. Исчезни с первым светом, и никто не тронет твоих мать и отца. Но если этот корабль отчалит без тебя, то они пострадают. Вы все пострадаете. Я ясно выражаюсь?

— Не соизволите сказать, кто мои милосердные враги? — спросил я.

— Не соизволю. Знай только, что существуют силы в этом мире куда более могущественные, чем ты можешь себе представить, Эдвард Кенуэй. Этой ночью ты увидел их в деле. Ты пострадал от их рук. Да наступит этому сейчас конец. Не возвращайся на эту землю. А теперь, Эдвард Кенуэй, ты сядешь на колени.

Промелькнула сабля, и ее гарда ударила меня в висок.

Когда я очнулся, я был уже на борту \"Императора\".

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

По крайней мере, я думал, что был на \"Императоре\". Я искренне на это надеялся. С больной головой я вылез из койки, но стоило мне вытащить сапоги, как меня откинуло в сторону.

Недолгий полет завершился ударом по лицу. Некоторое время я мог лишь стонать от боли, пытаясь понять, какого черта я чувствовал себя таким пьяным, хотя не помнил, чтобы я пил. Ну и, конечно, я не был действительно пьян.

Но если я не пил, почему пол подо мной просто ходил ходуном, накреняясь то в одну сторону, то в другую? Я подождал некоторое время, надеясь, что качка прекратится, пока не осознал, что заканчиваться она не собиралась.

Мои ноги то и дело неустойчиво танцевали и месили древесные опилки, а руки были расправлены, как у человека, пытавшегося устоять на бревне. Тело все еще ныло от побоев, но мне уже становилось лучше.

Следующим, что я почувствовал, был запах. Хотя нет, не \"запах\", а самая настоящая вонь.

Боже ж ты мой, как же сильно воняло помесью дерьма, мочи и морской воды. Позже я узнал, что этот запах можно было встретить лишь на нижних палубах, так же, как некоторые запахи можно было встретить лишь в определенных тавернах или в лавках мясников. Но что действительно пугало, так это то, насколько быстро ты привыкал к этим запахам.

Это был людской запах, а команда \"Императора\" насчитывала 150 человек. И если вся эта толпа не занималась работой, вися на такелажных канатах или толпясь на камбузе, то они мирно посапывали на оружейной палубе, либо в койках, подобных моей.

Я слышал, как кто-то из матросов хихикнул во тьме, когда корабль вновь тряхнуло, из-за чего меня отбросило сначала на деревянную подпорку, а затем на мачту напротив. Так вот что они подразумевали под \"морской болезнью\". Мне нужно было привыкнуть к непрекращающейся морской качке.

— Это \"Император\"? — поинтересовался я у хихикающей тьмы.

Скрип досок корабля. К этому тоже надо было привыкнуть, как к качке и вони.

— Ну дык, а где ж еще? — пришел незамедлительный ответ.

— Я новичок на корабле, — сказал я, держась за балку так, будто от этого зависела моя жизнь.

— Да неужели? — тьма вновь нагло захихикала.

— Мы далеко отплыли?

— Уже день, как плывем. Тебя сюда притащили не то уснувшим, не то вырубившимся. По-моему, ты слегка перебрал.

— Есть немного, — ответил я, не ослабляя своей хватки на балке. Мои мысли вернулись к прошлому дню, но это напоминало расчесывание едва зажившей раны. Слишком быстро. Надо осознать произошедшее, встретиться лицом к лицу с чувством вины и написать письма (которые, как мне подло напомнил разум, я бы не смог написать, если бы Кэролайн не обучила меня грамоте). Но всему этому надо было чуть-чуть подождать.

Сзади послышался мучительный скрежет. Развернувшись, я прищурился в полутьме, и, когда мои глаза привыкли к освещению, я увидел кабестан. Сверху донеслись топот ног и крики мужчин, работавших на верхней палубе. Кабестан страдальчески заскрипел и повернулся.

— Тащи, — раздался крик сверху. — Та-ащи.

Несмотря на все пережитое, от этих криков я вновь почувствовал себя маленьким удивленным мальчиком.

Я осмотрелся. По обе стороны расположились ряды пушек. Их стволы тускло поблескивали в темноте. С другой стороны палубы виднелась веревочная лестница, свисавшая с квадрата, излучавшего дневной свет. Туда я и направился и, забравшись наверх, оказался на шканцах.

Скоро я выяснил, как остальные члены экипажа справлялись с морской качкой. Они не только одеждой отличались от рабочих на суше — короткие куртки, рубашки в клетку, длинные парусиновые штаны — но и походкой. Казалось, они всем телом передвигались вместе с кораблем, руководствуясь исключительно инстинктом. Первую пару дней волны под нами то и дело перебрасывали меня от мачты к подпорке, и мне пришлось привыкнуть к смеху, доносившемуся всегда, когда я снова, раз за разом, падал на палубу. Но вскоре, как раз когда я привык к запаху на нижних палубах, к постоянному скрипу корпуса, к мысли, что от воды меня отделяло только несколько древесных досок и слой смолы с паклей, которыми заделали дыры, я научился ходить вместе с волнами и \"Императором\". Вскоре я тоже ходил, как любой другой член экипажа.

Мои товарищи по кораблю, все до единого, были орехово-коричневого цвета. У них были морщинистые и обветренные лица, кожа некоторых мужчин постарше напоминала растаявший воск свечи. Со скрытными и настороженными взглядами, последние были в основном молчаливы.

Большинство носили платки или косынки, небрежно повязанные вокруг шеи, они ходили с наколотыми татуировками и отращенными бородами, на их ушах висели золотые серьги. Товарищи по кораблю постарше, те, что с обветренными лицами, напоминавшими растаявшие свечи, были всего лишь лет на десять старше меня. Как я вскоре выяснил, моряки прибыли из самых разных уголков: Лондон, Шотландия, Уэст-Кантри. Многие из нас, примерно треть, были чернокожими; некоторые из них были беглыми рабами, нашедшими свободу на море, где и капитан, и члены экипажа обращались с ними, как с равными — или скорее, где и капитан, и члены экипажа обращались с ними одинаково по-скотски. Среди членов экипажа были и мужчины из американских колоний — из Бостона, Чарльстона, Ньюпорта, Нью-Йорка и Сейлема. Большинство постоянно держали при себе оружие: сабли, кинжалы, кремневые пистолеты. Как я потом узнал, по причине того, что выстрел из первого мог обернуться осечкой из-за отсырения пороха, они всегда носили с собой хотя бы второй пистолет.

Они любили выпить рома, они были невероятно грубы в выражениях, особенно когда речь шла о женщинах, и им ужасно нравилось рвать глотки в спорах. Но ничто не объединяло их так, как это делал устав капитана.

Он был шотландцем. Капитан Александр Долзелл. Много важничал и редко улыбался. Ему нравилось соблюдать устав корабля, но куда больше удовольствия он получал, напоминая нам о нем. Он, стоя на ахтердеке и положив руки на поручни, любил предупреждать нас, пока мы толпились, собранные на шканцах, основной палубе и баке, что любой, кто уснет при исполнении долга будет облит смолой и посыпан перьями. И что любой мужчина, которого застали с другим мужчиной будет наказан кастрацией. И что было запрещено мочиться в балласт. (Конечно, как я уже тебе сказал, это правило я позаимствовал для своей команды.)

Но я все же был новичком, свежей кровью. На этом этапе моей карьеры о нарушении правил я не мог и помыслить.

Скоро я свыкся с темпом жизни на море. Я научился сохранять равновесие на корабле, запомнил, какой частью корабля пользоваться в зависимости от ветра, и наловчился есть с локтями на столе, которыми я удерживал тарелку, чтобы она не ускользала. Меня назначали на наблюдательный пункт или в дозор, и так и проходили мои дни. Я научился измерять глубину вод на поверхности и постиг азы навигации. Моими наставниками были члены экипажа, которые — когда не бахвалились сказками о том, как они сражались с испанцами — жутко любили делиться крупицами мудрости мореходства: \"Красный закат — к хорошей погоде. Красный восход — быть погодной невзгоде\".

Погода. Ветра. Мы были их рабами. Когда погода была плохой, обычно веселая атмосфера на корабле сменялась мрачной озабоченностью. Штормовые ветра превращали обыкновенное дело — держать корабль на плаву — в вопрос жизни и смерти. В такие дни ели мы урывками, в перерывах между поддержанием курса, латанием корпуса и откачкой воды. И всё это делалось с тихим сосредоточенным отчаянием людей, занятых спасением собственной жизни.

Такие дни были физически утомительными, опустошающими. Мне не давали спать, отправляли карабкаться по вантам или приставляли к помпам под палубой, где я и урывал короткие мгновенья сна, свернувшись клубочком у корпуса корабля.

Затем погода налаживалась, и жизнь продолжалась. Я смотрел, как проводили свои дни более опытные матросы — как они пьянствовали, играли и путались с женщинами, и понимал, насколько относительно скромными были мои собственные похождения в Бристоле. Я вспоминал тех парней, которых я встречал в тавернах Уэст-Кантри, считавшими себя матёрыми пьяницами и дебоширами. Если б они видели моих товарищей в деле! Драки возникали на пустом месте. В одно мгновение. Обнажались ножи. Проливалась кровь. За первый месяц на море я услышал больше хруста костей чем за предыдущие семнадцать лет моей жизни. А не забывай, ведь я рос в Свонси и Бристоле.

Но какими бы ярыми ни были эти драки, они гасли так же внезапно, как и разгорались. Мужчины, которые мгновение назад держали ножи у горла друг другу, мирились, похлопав по спине. Хлопки эти казались столь же жесткими, что и удары в драке пару секунд назад, но желаемого эффекта достигали. Согласно правилам, все конфликты следовало завершать на берегу дуэлью, саблями или на пистолетах. Конечно, этого никто не хотел. Ссора — это одно дело, умереть — совсем другое. Поэтому драки заканчивались так же быстро, как начинались. Гнев вспыхивал и угасал.

Поэтому мало кто на корабле враждовал по-настоящему. Просто мне не повезло, что нашелся тот, кто точил зуб на меня.

Впервые я это понял на второй или третий день на борту. Я ощутил пристальный взгляд мне в спину, повернулся и ответил улыбкой. Дружелюбной улыбкой. По крайней мере, я считал её таковой. Но иногда дружелюбная улыбка может показаться дерзкой усмешкой, и это только разозлило того парня. В ответ мне был послан яростный взгляд.

На следующий день, когда я шёл по шканцам, меня ударили локтем, причем так сильно, что я упал на колени, и когда я взглянул вверх, ожидая увидеть улыбающееся лицо — \"попался!\" — то увидел лишь усмешку на лице того самого парня, когда он повернулся через плечо, шагая в свою сторону. Огромный был амбал. У такого не хочется стоять на пути. Но похоже было, именно там я и оказался.

Позже я рассказал об этом Пятнице, чёрному матросу с палубы, у которого гамак был рядом с моим. Когда я описал ему ударившего меня мужика, он сразу понял о ком речь.

— Это Блэйни.

Блэйни. Вот и всё, что я знал об этом мужике. К несчастью, — имеется в виду, к несчастью для меня, — Блэйни меня ненавидел. Он терпеть меня не мог.

Наверное, была причина. Учитывая, что мы ни разу не говорили, вряд ли это была основательная причина, но важным было то, что причина эта существовала — у Блэйни в голове, и, в конечном счете, только это и имело значение. Это, и то, что Блэйни был огромен и, по словам Пятницы, умело владел саблей.

Ты, наверное, уже догадалась, что Блэйни был одним из первых, кого я встретил в первый вечер, когда прибыл перед отплытием \"Императора\". Я знаю, что ты думаешь: он был тем, с кем я заговорил первым, весь готовый преподать мне пару уроков за проявленную дерзость.

Нет, если ты так думаешь, то ошибаешься. Блэйни был одним из парней, сидевших на бочках за игрой в карты. Обычный, грубоватый мужлан, с выступающим лбом, толстыми бровями, которые постоянно собирались вместе, как будто бы он всегда был чем-то озадачен. В ту ночь я едва обратил на него внимание, и теперь, когда я вспоминаю это, мне кажется, что поэтому он и озлобился на меня; тогда и родилось его недовольство: он почувствовал, что я не заприметил его, и этого было достаточно, чтобы раздражение переросло в ненависть.

— Почему он зол на меня? — спросил я, на что Пятница лишь пожал плечами и пробормотал \"Не обращай внимания\". Потом он закрыл глаза, указывая, что разговор окончен.

Так я и делал. Не обращал внимания.

Ясное дело, это злило Блэйни ещё больше. Он не хотел, чтобы его игнорировали, он хотел, чтобы все его видели. Чтобы все его боялись. Я этого не делал — и да, это подливало масла в огонь его ненависти.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Тем временем стоило задуматься о другом. Например, о том, что прошел слушок, будто капитану не хватало награбленного. Вот уже два месяца как мы не совершили ни одного налета, и пока наш заработок был едва более полпенни. По кораблю разносился шум недовольства, причем он исходил в основном из каюты капитана. Скоро стало всем ясно, что ему казалось, будто он придерживался условий сделки, но получал при этом одни гроши.

Какой сделки, спрашиваешь? Короче, как каперы мы обеспечивали присутствие Ее Величества; мы были кем-то вроде не завербованных солдат в ее войне против испанцев. В обмен нам позволялось совершать налеты на их корабли совершенно безнаказанно, читай: нам разрешалось брать у них все, что душе угодно. До сих пор мы так и делали.

Но ряды испанской флотилии редели с каждым днем. В портах ходила молва, что война шла к концу, что скоро подпишут мир.

Капитан Долзелл, стоит отдать ему справедливость, был прозорлив, и он, углядев, откуда дул ветер, решил, что нам, со скудной добычей, пришла пора действовать иначе, чем уговаривалось по свидетельству.

Капитан снял треуголку, смахнул пот с бровей, и снова надел шляпу. Трэффорд, старпом, стоял рядом с ним, когда тот обратился к нам:

— Этот налет озолотит нас всех, ребята, ваши карманы треснут по швам. Но я должен предупредить — и я подведу вас как капитан, если не сделаю этого, — что ради этой наживы придется рисковать.

Рисковать. Точно. Рисковать быть пойманными, наказанными и кончить на виселице.

Говорили, у висельника в кишках пусто. Штаны пирата сшивали у щиколоток, чтобы не вываливалось дерьмо. Больше всего меня пугало именно это унижение. Не хотел бы я, чтобы Кэролайн запомнила меня болтавшимся на веревке и смердящим дерьмом.

Не ради того, чтобы оказаться вне закона, стать пиратом, я покинул Бристоль. Если бы я остался на корабле и согласился с планом капитана, то так оно бы и вышло. За нами бы погнался объединенный флот Ост-Индской компании и Ее Величества.

Я присоединился к каперам не чтобы стать пиратом, но возвращаться домой без гроша в кармане тоже не входило в мои планы. Мне пришла в голову мысль, что я смогу откупиться от своих врагов, что если я вернусь с состоянием, то смогу заплатить за свою голову.

Но нет, я записался сюда не для пиратства. \"Я заработаю деньги законными путями,\" — решил я.

Умоляю, прекрати ухмыляться. Сейчас я знаю, что это звучало старомодно, но когда-то во мне пылало рвение, а голова была забита мечтами. И поэтому, когда капитан, предложив нам пиратство и добавив, что он знал, что далеко не всех устраивал такой расклад, посоветовал несогласным дать знать об этом немедленно или навеки смириться, чтобы он смог организовать им высадку с корабля, я почти шагнул вперед. Почти.

Пятница остановил меня незаметным движением руки. Даже не взглянув на меня. Он просто остановил меня, так и глядя вперед. \"Погоди,\" — сказал он, едва пошевелив губами, и причины не заставили себя ждать. Пятеро членов экипажа — пятеро хороших мужей, не желавших быть причастными к пиратству, — поднявшись на шканцы и последовали совету капитана, по первому же слову которого старпом выбросил их за борт.

Там и тогда я решил хранить молчание и до поры до времени — и лишь до поры до времени — следовать за капитаном. \"Я попиратствую, получу свою долю, затем покину корабль,\" — подумал я. — \"Затем присоединюсь к каперам (в конце концов, я к тому времени был уже бывалым моряком) и буду отрицать собственное присутствие на \"Императоре\", когда экипаж совершил столь позорное преступление, как пиратство\".

Это был не самый хитрый план, согласен. Я знал, что у него были свои недостатки, но мне, оказавшемуся снова между молотом и наковальней, выбирать не приходилось.

Как только выброшенные за борт скрылись за нами из виду, капитан вкратце обрисовал свой план. Он не стал заходить далеко и предлагать наброситься на Королевский Флот — это было бы самоубийством. Зато он знал, что один определенный корабль — наша цель — плавал в водах в Вест-Индии. Туда в январе 1713 года и направился \"Император\". 

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ



Январь, 1713 года.



Переплывая с острова на остров, мы пришвартовывали корабль в укрытых бухтах или устьях рек, и моряки отправлялись на берег за запасами древесины, воды, пива, вина и рома. Мы могли торчать там целыми днями напролет, убивая время охотой на черепах, пальбой по птицам или, когда нам было особенно везло, угоняя крупный рогатый скот, коз или свиней.

Однажды нам пришлось кренговать \"Императора\", и для этого мы протащили судно на берег и затем, не без помощи такелажа и кильблока, перевернули его. Мы сожгли водоросли и раковины факелами, залатали дыры, а все сгнившие доски заменили, и все это произошло под руководством плотника, который обычно ожидал подобных работ с нетерпением. Его можно было понять, потому что мы, пользуясь случаем, ремонтировали ещё мачты и рангоуты, и у него появилась приятная возможность покомандовать старшим рулевым и первым и вторым помощниками, у которых не было выбора, кроме как подчиниться, заткнув рот.

Это были счастливые дни, проведенные за охотой, рыбалкой и наблюдением за неудобствами, которые испытывали старшие по званию. Я почти жалел, когда нам вновь пришлось выйти в море. Но мы снова отправились в путь.

Корабль, который был нам нужен, был торговым судном Ост-Индской компании. Многие матросы считали эту затею довольно опрометчивой. Мы понимали, что нападением на это судно мы фактически объявляли себя в розыск. Но капитан заявил, что весь патруль Карибского моря состоял из трех военных кораблей да двух шлюпок, а на \"Галере Амазонки\", корабле Ост-Индской компании, хранилось сокровище, так что от нас всего-то требовалось напасть на корабль в открытом море, ограбить и удрать как можно быстрее.

— Неужели команда \"Галеры\" не сможет опознать нас? — вслух спросил я. — Неужели они не скажут Флоту, что на них напал \"Император\"?

Пятница одарил меня недобрым взглядом, но мне было все равно.

Мы нашли \"Галеру\" на третий день нашей охоты.

— Вижу корабль! — раздался крик с мачты. Эту фразу мы слышали часто, так что особо ни на что и не рассчитывали в тот момент, а лишь смотрели, как капитан и квартермейстер шептались между собой. Минутой спустя они кивнули, мол, это \"Галера\", и мы взяли курс на него.

Подплыв ближе, мы подняли британский флаг, и \"Галера\" осталась на месте, приняв нас за дружественных британских каперов.

В принципе, мы ими и были. В теории.

Мы зарядили пистолеты и проверили сабли. Абордажные крюки и пушки были наготове. Когда мы поравнялись с \"Галерой\", их команда поняла, что мы были настроены на битву. Мы находились достаточно близко, чтобы увидеть панику на их лицах.

Мы заставили их идти наравне с нами. Наши матросы кинулись к планширю, где встали, готовые к действиям, нацеливая пистолеты, заряжая пушечные орудия или обнажив сабли и оскалив зубы. У меня не было пистолета, а моя сабля была ржавым старьем, которое рулевой откопал на дне сундука, но тем не менее. Зажатый между мужиками вдвое старше меня, но в десять раз свирепее, я изо всех сил старался не уступать им в оскале, чтобы выглядеть так же свирепо и устрашающе.

Пушки были нацелены на \"Галеру\". Одно слово, и они бы открыли огонь, один залп, один выстрел — и судно разломалось бы надвое, отправляя всю его команду на морское дно. На их лицах было то самое отвратительное, испуганное выражение. Выражение лиц мужчин, пойманных в ловушку. Мужчин, которым предстояло испытать что-то ужасное.

— Пусть явится ваш капитан, — прокричал наш первый помощник сквозь расстояние между судами. Он вытащил часы и, перевернув их, поставил поверх рейки. — Пусть притащится до того, как закончится песок, не то мы откроем огонь.

Их время почти вышло, когда капитан \"Галеры\" наконец появился на борту. Разряженный во всё свое самое лучшее, он смерил нас взглядом, полным, по его мнению, смелости — которая ничуть не скрывала тревоги в его глазах.

Он сделал так, как было сказано, и приказал спустить лодку, затем спустился с борта и, орудуя вёслами, направился к нашему судну. Втайне я сочувствовал ему. Он сдался на нашу милость, чтобы защитить свою команду, и это было достойно восхищения, и когда он поднимался по веревочной лестнице, когда над ним издевались матросы с нижнего уровня, которые заряжали пушки, когда потом его грубо схватили за плечи и протащили через перила реек и поволокли в ют, голова его оставалась высоко поднятой.

Когда его рывком подняли на ноги, он вырвался из рук державших его матросов, откинул плечи назад, и, поправив пиджак и манжеты, потребовал встречи с нашим капитаном.

— Да, я здесь, — откликнулся Долзелл, спускаясь с кормы с Трэффордом, его первым помощником. На голове капитана красовалась треуголка, под которой была повязана бандана, а в руках он держал обнаженную саблю.

— Как ваше имя, капитан? — спросил он.

— Капитан Бенджамин Причард, — мрачно ответил тот, — и я требую объяснения происходящего.

Он старался выпрямиться в полный рост, но не дотягивал до Долзелла. Мало кто мог до него дотянуть.

— Объяснения происходящего, — повторил Долзелл. На лице капитана красовалась тонкая улыбка. Наверное, это был первый раз, когда я видел его улыбающимся. Он окинул взглядом своих людей, собравшихся на палубе, и среди команды раздались жестокие смешки.

— Да, — ответил капитан Причард с акцентом, присущим членам высшего класса. Почему-то это напомнило мне о Кэролайн. — Именно это я и имею в виду. Вы знаете, не так ли, что этот корабль принадлежит и управляется британской Ост-Индской компанией, и находится под полным протекторатом флота Её Величества.

— Как и мы, — ответил Долзелл, указывая на английское знамя, колыхавшееся над бомбрамселем.

— На мой взгляд, вы утратили эту привилегию в момент, когда остановили нас под угрозой выстрела. Если только, конечно, у вас нет для этого веской причины.

— Есть.

Я бросил взгляд на команду \"Галеры\", застывшую под дулами наших пистолетов, но так же, как и мы, заинтересованную происходящим на палубе. В воцарившейся тишине можно было бы услышать звук упавшей иголки. Единственными звуками были шум волн, бившихся о корабли, да шепот ветра в парусах.

Капитан Причард растерялся.

— Есть?

— Есть.

— Понятно. Тогда, возможно, нам стоит выслушать её.

— Да, капитан Причард. Я приказал вашему судну встать борт о борт с нашим, чтобы мои люди смогли разграбить всё ценное. Видите ли, наши находки на море в последнее время стали чрезвычайно скудны. Мои люди начинают беспокоиться. Им интересно, сколько им заплатят за это путешествие.

— Вы — приватир, сэр, — ответил капитан Причард. — Продолжите это — и станете пиратом, вас будут искать. — Он обратился ко всей команде. — Вас всех будут искать. Флот Её Величества разыщет вас и арестует. Вас всех повесят в доках и выставят в цепях в Уэппинге. Вы действительно этого хотите?

\"А заодно обмочиться при смерти. И вонять дерьмом\", — подумал я.

— А я слышал, будто Её Величество вот-вот подпишет договоры с Испанией и Португалией. Как капер я буду больше не нужен. Как вы думаете, что я буду делать дальше?

Капитан Притчард нервно сглотнул, ибо не знал ответа. И впервые я увидел, как капитан Долзелл улыбался во все свои 32 черных и обломанных зуба, напоминавших расхищенное кладбище.

— А теперь, сэр, как Вы посмотрите на то, чтобы обсудить, где вы храните сокровище, которое, вроде как, находится у Вас на борту?

Капитан Притчард открыл было рот, чтобы возмутиться, но Трэффорд молча схватил его за шкирку и зашвырнул в каюту навигатора. Команда же внимательно следила за матросами \"Галеры\", и воцарилась тяжелая, угрожающая тишина.

Потом мы услышали крики.

Я подскочил, сверля глазами каюту, откуда они доносились. Бросив взгляд на Пятницу, я увидел, что он тоже с каменным лицом неотрывно смотрел на дверь каюты.

— Что происходит? — спросил я.

— Ш-ш-ш. Говори тихо. По-твоему, что может происходить?

— Они его пытают?

Он закатил глаза.

— А ты чего ждал? Рома и сахара?

Крики продолжались. Выражения лиц команды \"Галеры\" изменились. Секунду назад они смотрели на нас с ненавистью и презрением, будто бы высчитывали нужный момент для хитрой и неожиданной контратаки. Будто мы были подлецами и негодяями, и вот-вот получили бы как раз то, что и заслуживали подзаборные шавки вроде нас. Но сейчас в их глазах читался лишь ужас в ожидании нашего следующего шага.

Это было странно. Происходящее одновременно пристыдило и подстегнуло меня. Я причинил много боли и разбил много сердец, но никогда, никогда я не был жесток просто во имя жестокости. Долзелл сказал бы: \"Это не жестокость ради жестокости, но жестокость ради того, чтобы узнать, где же сокровище\", но это было бы правдой лишь наполовину. Ибо, если честно, наши люди смогли бы заметить, что и где плохо лежит, как только оказались на палубе. Но нет, истинной причиной пыток капитана были те самые изменившиеся лица команды. Истинной причиной пыток был страх и ужас.

Я не знаю, сколько времени прошло. Минут пятнадцать или около того. Но этого было достаточно, чтобы крики сделались невыносимыми, чтобы закончилось безжалостное хихиканье матросов и чтобы даже самые бессердечные из них вслух задумались, что, пожалуй, хватит уже с него, с капитана. И, словно по команде, дверь каюты распахнулась, и на пороге появились Долзелл и Трэффорд.

С выражением мрачного удовлетворения на лице капитан осмотрел свою команду, потом команду \"Галеры\" и затем показал пальцем и позвал:

— Ты, парень.

Показал пальцем на меня.

— Д-да, сэр, — заикаясь, ответил я.

— В каюту, парень, будешь следить за капитаном, пока мы не проверим, насколько правдивую информацию он нам скормил. Ты тоже, — он показал еще на кого, но я не видел, на кого именно. Я поспешил к квартердеку, стараясь удержать равновесие и не улететь за борт, а наша команда готовилась к захвату следующего судна.

Я пережил два шока, когда зашел в каюту и увидел Притчарда.

В каюте был большой обеденный стол, отодвинутый к стене. Стол навигатора со всеми картами и инструментами стоял там же.

Посреди каюты, привязанный к стулу, сидел Притчард с руками, связанными за спиной. В каюте витал противный запах, который я никак не мог опознать.

Капитан Притчард сидел, свесив голову. Услышав скрип двери, он вскинулся, сфокусировав взгляд затуманенных глаз на мне.

— Мои руки, — прохрипел он. — Что они сделали с моими руками?

Прежде, чем я смог это выяснить, явился очередной сюрприз в виде второго \"надзирателя\". Им оказался никто иной как Блэйни.

Вот черт. Он закрыл за собой дверь, посмотрел на меня, затем на избитого Притчарда, потом опять на меня.

Снаружи доносились крики нашей команды, готовившейся к атаке на другой корабль. Но мне казалось, будто это все происходит далеко и не имеет ко мне никакого отношения, будто бы я не знаю никого из них. Не спуская с Блэйни глаз, я обошел Притчарда кругом и бросил взгляд на его связанные руки. И тут меня озарило, что это был за запах.

Это был запах обгоревшей плоти.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

По-видимому, Долзелл и Трэффорд вставили зажженные фитили между пальцев капитана Причарда, чтобы заставить его говорить — остатки от них были рассыпаны по полу. Рядом стоял кувшин с чем-то, напомнившим мне рассол, когда я принюхался к нему. Видимо, использовали, чтобы лить на его раны и усилить боль.

Ладони Причарда были покрыты волдырями, где-то обуглены дочерна, где-то залиты кровью, напоминая по состоянию недожаренное разваренное мясо.

Я поискал взглядом фляжку воды, все ещё опасаясь Блэйни, гадая, почему он ничего не делает. Почему он ничего не говорит.

Он избавил меня от хлопот.

— Смотри-ка, — проскрипел он, — мы оказались вдвоём, наедине.

— Да, — сухо ответил я. — Повезло, правда, приятель?

Я увидел кувшин воды, стоявший на длинном столе.

Он не обратил внимания на мой сарказм.

— И что ты хочешь сделать?

— Ищу воду, чтобы промыть его раны.

— Капитан не приказывал промывать его раны.

— Парень, ему больно, не видишь?

— Не смей так говорить со мной, сопляк, — отрезал Блэйни с яростью, которая охладила мне кровь. Но я не собирался этого показывать. Хвастался удалью. Всегда притворялся перед окружающими крутым парнем.

— Ты как будто ищешь повод подраться, Блэйни.

Я надеялся, что слова звучали увереннее, чем я чувствовал себя на самом деле.

— Может, так и есть.

У него была пара пистолетов и абордажная сабля на поясе, но серебро, блеск которого показался в его руках, оказалось изогнутым кинжалом, появившемся словно из ниоткуда.

Я сглотнул.

— Чего ты хочешь, Блэйни, сейчас, когда начнётся атака на корабль, и нас оставили стеречь капитана? Понятия не имею, почему ты против меня, и как сильно я тебе не нравлюсь, но, боюсь, мы уладим это в другой раз, если, конечно, у тебя нет идеи получше.

Блэйни оскалился, сверкая золотым зубом.

— О, у меня есть идеи, мальчишка. Например, этот капитан постарался сбежать, и прикончил тебя по пути. А вот ещё одна — ты решил помочь капитану. Развязал его руки и постарался сбежать, а я тебя остановил, и убил вас обоих. Эта даже лучше. Как тебе?

Я видел, что он говорил серьёзно. Блэйни долго ждал своего часа. Несомненно, он хотел избежать порки, которую получил бы, если бы побил меня, но сейчас были время и место, которые играли ему на руку.

Потом случилось что-то, что отрезвило меня. Я присел, чтобы взглянуть на капитана, и моё внимание что-то привлекло. На его руках был перстень с символом, который я узнал.

В день, когда я очнулся на Императоре, я нашёл зеркало под палубой и проверил свои раны. У меня были порезы, ссадины и царапины. Я выглядел так, как должен был — человек, которого побили. Была одна отметина, там, где меня ударил человек в капюшоне. Его кольцо оставило след на коже. Символ креста.

И теперь я увидел тот же самый символ здесь, на кольце капитана Причарда.

Несмотря на положение мужчины, я не удержался и спросил:

— Что это?

Мой голос, чуть слишком громкий, чуть слишком резкий, привлек внимание Блэйни, и он оттолкнулся от двери каюты и прошёл глубже в комнату, чтобы посмотреть, в чем дело.

— Что именно? — спросил Притчард, но Блэйни уже приблизился к нам. Он тоже заметил кольцо, но его заинтересовало не значение, а стоимость. Без промедления и не обращая внимания на боль Притчарда, он сдернул перстень, содрав вместе с тем сожженную кожу с пальца.

Крики капитана стихли далеко не сразу, и когда он наконец замолк, его голова поникла и опустилась на грудь, а слюна длинной нитью растянулась до пола каюты.

— Отдай мне кольцо, — сказал я Блэйни.

— С чего бы это?

— Ну же, Блэйни… — произнес я, но затем снаружи послышалось громкое \"Вижу корабль!\"

Наша вражда не забылась, но ее пришлось отложить на какое-то время.

— Жди здесь, — сказал Блэйни, убрав свой кинжал, и вышел из каюты посмотреть, что случилось.

В дверном проеме глазам открылась картина внезапной паники, но как только корабль накренился, дверь наглухо захлопнулась. Я переместил взгляд с нее на капитана Притчарда, стонавшего от боли. Я никогда не хотел быть пиратом. Я был пастухом из Бристоля. Да, я искал приключений, но честными путями, а не грязными. Я не был преступником или бандитом. Я никогда не хотел иметь ничего общего с пытками невинных людей.

— Развяжи меня, — сухим и полным боли голосом сказал капитан. — Я смогу помочь тебе. Я могу обеспечить тебе помилование.

— Сначала расскажи о кольце.

Капитан Притчард медленно мотнул головой из стороны в сторону, словно желая стряхнуть боль.

— Кольцо? Какое кольцо?.. — спросил он, совершенно сбитый с толку, пытавшийся понять, с чего этот палубный матрос задал такой неуместный вопрос.

— Некто, кого я считаю своим врагом, носил кольцо точно как у тебя. Мне нужно знать, что оно означает.

Он собрался. Он говорил хрипло, но взвешенно.

— Оно означает великую мощь, мой друг, такую великую мощь, которая может тебе помочь.

— А что если эту великую мощь использовали против меня?

— И это тоже можно будет уладить.

— Чувствую, ее уже использовали против меня.

— Освободи меня, и я своим влиянием разоблачу их. Какое бы зло тебе не причинили, я это исправлю.

— Это касается любимой женщины. И нескольких влиятельных людей.

— Есть влиятельные люди и влиятельные леди. Клянусь Библией, парень, нет проблемы, которую невозможно решить. Какое бы зло тебе не причинили, это можно исправить.

Мои пальцы уже возились с его узлами, но как только веревка ослабла и сползла на пол каюты, дверь резко распахнулась. На пороге стоял капитан Долзелл. Глаза его дико горели, а в руках сверкнула обнаженная сабля. За его спиной на корабле поднялась настоящая суматоха. Моряки, мгновения назад готовые взять \"Галеру Амазонки\" на абордаж настолько организованно, насколько это было возможно, почему-то носились в смятении.

Капитан Долзелл сказал всего одно слово, и этого было достаточно.

— Каперы. 

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

— Сэр? — спросил я.

Мне повезло, что Долзелл был слишком озабочен развитием событий, чтобы задаваться вопросом, чем же я занимался, стоя позади стула, на котором сидел капитан Притчард.

— Каперы прямо по курсу, — вскрикнул он.

В ужасе я перевел взгляд с Долзелла на развязанные руки капитана Притчарда.

Притчард аж ожил. Он не мог не съязвить Долзеллу, но ему хватило ума держать руки за спиной.

— Это прибыл Эдвард Тэтч, чтобы спасти нас. Лучше беги, капитан. В отличие от тебя Эдвард Тэтч — приватир, который верен короне, и когда я расскажу ему, что здесь произошло…

Долзелл сделал два размашистых шага вперёд и вонзил саблю в живот Притчарда. Тот, нанизанный на лезвие, туго выгнулся. Его голова откинулась назад и взгляд вверх-тормашками на миг застыл на мне, и затем тело безвольно рухнуло на стул.

— Ты ничего не скажешь своему дружку, — осклабился Долзелл и вытащил саблю.

Руки Притчарда свободно повисли по бокам.

— Его руки развязаны, — Долзелл перевел обвиняющий взгляд с Притчарда на меня.

— Ваша сабля, сэр, она разрезала веревку, — ответил я, и он вроде поверил.

Капитан развернулся и выбежал из каюты. В тот же момент \"Император\" тряхнуло; позже я узнал, что это корабль Тэтча взял нас на таран. Одни говорили, что капитан ринулся в бой, но удар приватирского корабля стряхнул его с палубы, и тот перелетел через планшир прямиком в воду. Другие — что капитан при мысли об эшафоте спрыгнул с борта, чтобы избежать поимки.

В комнате навигатора я взял абордажную саблю и пистолет, который засунул за пояс, затем выскочил из кабины на палубу.

Бой на корабле шёл полным ходом. Каперы взяли нас на абордаж с правого борта, а моряки \"Галеры Амазонки\" воспользовались возможностью дать отпор с левого. Нас было безнадёжно меньше, и я, когда еще только полез в драку, понял, что мы уже проиграли. По всей палубе, казалось, разлилась река крови. Куда бы я не взглянул, везде лежали моряки, с которыми я служил, мёртвые или умиравшие на планшире, с телами, исполосованными алыми ранами. Остальные все ещё сражались. Грохотали мушкеты и пистолеты, постоянно звенела сталь, умиравшие кричали от адской боли, и буканьеры издавали боевые кличи.

Но, тем не менее, каким-то образом я избежал сражения. Я никогда не был трусом, но я не уверен, что обменялся более чем парой ударов с врагом до того, как битва, казалось, завершилась. Многие из наших были мертвы. Остальные начали опускаться на колени, бросая сабли на палубу и надеясь, несомненно, на милосердие наших врагов. Кто-то все еще бился, включая старпома, Трэффорда, и рядом с ним был моряк, которого я не знал; вроде его звали Меллингом. Я увидел, как двое из нападавших буканьеров накинулись на Меллинга и ударили саблями с такой силой, что, каким бы ты не был умельцем в фехтовании, отразить нападение бы не удалось. Он, с заметными ранами и порезами на лице, оказался прижат к лееру, и затем раздался его крик — те двое пронзили его.

Там был Блэйни. И еще, не очень далеко, там стоял капитан каперского судна — мужчина, имя которого, как я потом узнал, было Эдвард Тэтч, и который станет известен всему миру как Черная Борода. Он был таким же, как и говорят в легендах: высокий и худощавый с толстыми темными волосами, хотя его борода тогда еще была не столь длинной. Он полез в драку; его одежда забрызгалась в крови, и сабля была алой от нее. Он с одним из своих людей пробрались вперед по палубе, и вышло так, что я оказался с двумя из наших — с Трэффордом и Блэйни.

Блэйни. Иначе и быть не могло.

Сражение пришло к концу. Блэйни переводил взгляд с меня на Трэффорда и затем на Тэтча. В его голове мгновенно зародилась идея, и он тут же высказал ее капитану Тэтчу.