Чувствовалось, фра Марчелло решал, не будет ли сказанная правда сделкой с совестью.

– Мой брат всегда имел… свои воззрения на служение Богу. Это правда… Он открыто проповедовал эти воззрения… Возможно, вы найдете его в Венеции.

– Что он там делает?

Марчелло распрямил плечи:

– Я считаю… Джироламо избрал неверный путь. Он грозит людям адскими муками. Утверждает, что видит будущее. – Глаза Марчелло, распухшие от слез, были полны душевной боли. – Но по-моему, он безумен и заражает своим безумием других!

25

Эцио чувствовал, что потратил слишком много времени и сил на поиски, казавшиеся ему бесплодными. Поиски Савонаролы были равнозначны погоне за блуждающим огоньком, химерой или собственным хвостом. Но невзирая на его ощущения, поиски должны были продолжаться – неустанно и неумолимо. У этого служителя Господа недоставало одного пальца, но зато он владел Яблоком. Савонарола и представить себе не мог безграничное могущество, которое давал этот древний артефакт. Все усугублялось тем, что Яблоко находилось в руках религиозного фанатика, еще более непредсказуемого, чем сам Великий магистр Родриго Борджиа.



Эцио приплыл в Венецию на равеннском галеоне. Его встречала Теодора.

В 1492 году Венеция по-прежнему находилась под правлением довольно честного и справедливого дожа Агостино Барбариго. Город бурлил, обсуждая последнюю новость. Некий генуэзский мореплаватель по имени Христоффа Коромбо вознамерился переплыть океан в поисках нового пути в Индию. На снаряжение экспедиции требовались деньги, и поначалу он обратился за помощью к Венеции, которая отвергла его затею как безумную и разорительную. Зато испанцы отнеслись к замыслам Христоффы всерьез и ссудили его деньгами. Теперь корабли готовились к отплытию. Венецианцы чесали в затылке и спрашивали друг друга: неужели у Венеции не нашлось бы денег на снаряжение кораблей? Можно сколько угодно называть затею Коромбо безумной, но вдруг он и впрямь найдет морской путь в Индию? Тогда Европа перестанет зависеть от прежнего пути по суше, перегороженного сейчас оттоманскими турками.

Эцио слушал Теодору вполуха. Его не волновали чужие политические и торговые интересы. Мозг был занят совсем другими мыслями.

– Мы получили твои сведения, – сказала Теодора. – Но ты уверен в них?

– Это единственная зацепка, которая у меня есть. По-моему, сведения вполне достоверные. Яблоко находится в руках Савонаролы. Слышал, он проповедует адские муки, огонь и смерть. Все это в скором времени должно обрушиться на род человеческий.

– Я это слышала собственными ушами, – сказала Теодора.

– Так тебе известно, где его можно найти?

– Нет. Я слышала проповедь человека, которого называют Вестником. Он собирает толпы в той части города, где живут ремесленники, и грозит людям всеми ужасами, о которых ты упомянул. Возможно, он – ученик того монаха. А теперь идем. Думаю, ты остановишься у меня. Так будет удобнее во многих отношениях. Передохнешь с дороги, и потом мы пойдем туда, где проповедует Вестник.

Людям образованным и здравомыслящим, к числу которых принадлежали Эцио с Теодорой, было понятно, почему проповеди об адских мучениях начинают захватывать все большее число умов. Близился 1500 год, после которого начнется вторая половина тысячелетия. Многие верили, что наступит конец света и состоится второе пришествие Христа. «Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей, и соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов; и поставит овец по правую Свою сторону, а козлов – по левую»[157].

Страшный суд, описанный в Евангелии от Матфея, занимал воображение очень и очень многих.

– Этот Вестник и его наставник всерьез наживаются на febbre di fine secolo[158], – сказала Теодора. – Насколько я знаю, они сами верят в то, о чем вещают.

– Они и должны верить, – ответил Эцио. – Имея в руках Яблоко, они вполне могут вызвать страшные беды по всему миру, только это будет не Божья кара, а дьявольские козни… Слава богу, они еще не выпустили неведомую силу, заключенную в Яблоке. Сомневаюсь, что они смогли бы ею управлять. Думаю, сейчас они вполне довольствуются предсказаниями конца света. А это… – он невесело рассмеялся, – всегда было ходовым товаром.

– Все даже хуже, чем ты думаешь, – вздохнула Теодора. – Поневоле поверишь, что конец света не за горами. Ты слышал последние горестные новости?

– Я ни о чем не слышал с тех пор, как покинул Форли.

– Лоренцо Медичи скончался на своей вилле в Карреджо.

Аудиторе помрачнел:

– Действительно горестные новости. Лоренцо был верным другом нашей семьи. Он оберегал наш флорентийский дом. Теперь я вряд ли смогу там снова поселиться. Но это еще можно пережить. Боюсь, Флоренцию ждет обострение отношений с другими городами-государствами. Лоренцо был искусным дипломатом, хотя и в лучшие времена мир оставался слишком хрупким.

– Я сообщила тебе еще не все новости. Есть кое-что похуже, чем смерть Лоренцо. – Она замолчала. – Здесь, Эцио, я призываю тебя скрепить сердце. Родриго Борджиа… Испанец… избран папой. Теперь он правит Ватиканом и Римом как папа Александр Шестой.

– Что?! Что за чертовщи…

– Конклав завершился совсем недавно, в этом месяце. Ходят слухи, что Родриго попросту купил большинство голосов. За него голосовал даже Асканио Сфорца, который многим казался наиболее вероятным кандидатом. Четыре тяжело груженных мула – говорят, именно столько серебра Родриго потратил на подкуп.

– Но зачем ему было становиться папой? Чего он добивается?

– Разве такие люди, как он, удовлетворятся властью, которую уже имеют? – усмехнулась Теодора. – Теперь, Эцио, все мы находимся во власти волка. Вероятно, самого хищного и ненасытного из всех.

– Ты права, Теодора. Но Родриго стремится к власти, превосходящей папскую. Если Ватикан стал его вотчиной, это значит, его шансы найти хранилище заметно возросли. Он ведь до сих пор ищет Яблоко – «частицу Эдема», которая даст ему власть, сравнимую с Божьей!

– Будем молиться о том, чтобы ты вернул Яблоко в руки ассасинов. Родриго, сочетающий в одном лице папу римского и Великого магистра тамплиеров, очень опасен. Если он еще и заполучит Яблоко… Говоря твоими словами, он станет неодолимым.

– Надо же, как странно! – вдруг сказал молодой ассасин.

– Что странно?

– Наш друг Савонарола и не подозревает, что за ним охотятся сразу двое охотников.



Теодора проводила Эцио туда, где Вестник устраивал свои проповеди, но сама тут же ушла. Молодой Аудиторе остался на просторной площади один и быстро смешался с толпой. Люди все подходили, и вскоре вокруг небольшой деревянной сцены образовался плотный круг слушателей. На сцену вышел человек аскетичного вида, с холодными голубыми глазами и впалыми щеками. Его волосы были серо-стального цвета, в тон его сутане из грубой шерсти. Вестник воздел скрюченные руки к небу и заговорил, останавливаясь лишь в те моменты, когда одобрительные выкрики толпы становились слишком уж громкими. Эцио видел, как одному искусному человеку удавалось привести сотни людей в состояние слепой истерии.

– Соберитесь, дети мои, и услышьте глас вопиющего, ибо скончание времен совсем близко! Готовы ли вы к грядущим событиям? Готовы ли вы увидеть свет, которым мой брат Савонарола нас всех благословил? – Вестник взмахнул руками. Эцио хорошо понимал, о каком свете идет речь, и потому внимательно слушал. – На нас надвигаются темные дни. Но мой брат показал путь к спасению, к божественному свету, ожидающему нас. Однако свет этот снизойдет, только если мы готовы признать нашего брата духовным водителем. Сделайте это! Пусть Савонарола ведет нас, ибо он один знает, что ждет нас впереди. Он не заведет нас в пропасть.

На сцене стояло подобие кафедры, и Вестник облокотился на нее.

– Братья и сестры, готовы ли вы к окончательному решению? За кем последуете вы, когда наступит решительный час? – Он снова сделал паузу, давая толпе высказаться. – В церквях есть немало тех, кто предлагает спасение. Собиратели душ, дарователи прощения, безмозглые рабы суеверий… Но нет, дети мои! Все они находятся под властью папы из рода Борджиа. Под властью папы Александра, шестого и самого вероломного из всех пап, носивших это имя.

Толпа завопила. Эцио внутренне содрогнулся, вспомнив сцены пророчеств, виденные им в мастерской Леонардо: далекое будущее, ад на земле… если только он не сумеет этому помешать.

– Наш новый папа Александр – человек, лишенный духа. И души в нем тоже нет. Люди, подобные ему, покупают ваши молитвы и выгодно их перепродают. Все священники наших церквей – купцы в рясах! Только один человек среди нас является истинным человеком духа. Только он прозрел будущее и говорил с Богом. Этот человек – мой брат Савонарола! Он нас поведет!

Рискнул ли безумец Джироламо взять Яблоко в руки? – спрашивал себя Эцио. Показало ли оно и ему те же видения? «Человек слабый может мигом лишиться рассудка…» – сказал тогда Леонардо. Неужели произошло то, чего так боялся его друг?

– Савонарола поведет нас к свету, – говорил Вестник, завершая проповедь. – Савонарола скажет нам, чего ждать. Савонарола подведет нас к самым дверям рая! В новом мире, открывшемся Савонароле, мы не будем нуждаться ни в чем. Брат Савонарола идет путем Бога, который мы так давно искали!

Вестник снова воздел руки. Толпа зашлась в приветственных возгласах.

Эцио понимал: этот Вестник – единственный, кто способен привести его к Савонароле. Но нужно действовать так, чтобы не спугнуть фанатика и не вызвать подозрения у толпы. Аудиторе решил разыграть роль кроткого человека, желающего поговорить с паствой.

Задача оказалась не из легких. Его встретили настороженно и враждебно. Для них он был чужаком, а значит, тем, с кем надо держать ухо востро. Но Эцио улыбался, кланялся и даже прибегнул к последнему средству, безотказно действующему в подобных случаях:

– Я хочу сделать пожертвование на дело Савонаролы и тех, кто его поддерживает и верит в него.

Магия денег сработала.

Краешком глаза Эцио видел, что Вестник следит за ним со смешанным чувством изумления и презрения. В какой-то момент фанатик велел своим приверженцам расступиться и подал молодому человеку знак следовать за ним. Они перешли с большой площади на совсем маленькую, где могли спокойно поговорить. Эцио с удовлетворением заметил, что Вестник проглотил наживку.

– А где же сам Савонарола? – спросил молодой ассасин.

– Он – повсюду, брат, – ответил фанатик. – Он един со всеми нами, и все мы едины с ним.

– Послушай, друг. Я ищу человека, а не миф, – решительным тоном произнес Эцио. – Прошу тебя, скажи, где он.

Вестник косо поглядел на Эцио, и тот понял, что у проповедника поврежден рассудок.

– Я тебе уже сказал, где он. Пойми: Савонарола любит тебя таким, какой ты есть. Он покажет тебе свет. Он покажет тебе будущее!

– Но я должен поговорить с ним лично. Я должен увидеть великого вождя человечества! У меня есть богатства, которые я мог бы пожертвовать на его великий крестовый поход.

– Понимаю, – хитро улыбнулся Вестник. – Будь терпелив. Время еще не пришло. Но ты, брат, непременно присоединишься к нашему паломничеству.



И Эцио стал терпеливо ждать. Ждал он достаточно долго. Однажды ему передали, что Вестник желает встретиться с ним в сумерках на городской пристани. Эцио пришел заблаговременно, и на этот раз его ожидание было беспокойным и нетерпеливым. Наконец он увидел фигуру в темной одежде. Клочья вечернего тумана делали ее совсем призрачной.

– Я уже начинал думать, что ты не придешь, – сказал молодой ассасин проповеднику, вид у которого был весьма довольный.

– Брат, твоя проверка на истинность завершилась. Как и проверка временем. Теперь мы готовы. Наш великий вождь взял бразды правления в свои руки, дабы осуществить то, ради чего был рожден.

Вестник повел ассасина к причалу, где стоял большой галеон. Вокруг собралась толпа приверженцев Савонаролы – и фанатик обратился к ним:

– Дети мои! Наконец для нас настало время двинуться в путь. Наш брат и духовный водитель Джироламо Савонарола ждет нас в городе, который он наконец-то сделал своим!

– Да, сделал! Этот сукин сын, этот подонок поставил мой родной город на колени и теперь подталкивает его к полному безумию!

Повернувшись, Эцио увидел длинноволосого молодого человека в черном плаще. У юноши были пухлые губы и бледное, перекошенное гневом лицо.

– Мне едва удалось оттуда бежать, – продолжал он. – Ничтожество, именуемое королем Карлом, снюхавшись с этим «псом Господним» Савонаролой, вынудило меня покинуть родное герцогство!

Толпа угрюмо смотрела на дерзкого юнца. Его наверняка схватили бы и бросили в воду, если бы не предостерегающе поднятая рука Вестника.

– Пусть этот человек выскажется! – важно сказал он. – Брат, почему ты произносишь имя Савонаролы всуе? – спросил он, поворачиваясь к юноше.

– Почему? Почему? Видели бы вы, во что он превратил Флоренцию! Он правит городом. Синьория либо молчаливо поддерживает его, либо не имеет сил справиться с ним. Он помыкает толпой, как стадом баранов. И даже те, кого Бог не обидел умом, вроде маэстро Боттичелли, рабски следуют за ним. Они жгут книги, уничтожают картины, статуи – словом, все, что этот безумец объявляет безнравственным!

– Значит, сейчас Савонарола находится во Флоренции? – спросил юношу Эцио. – Вы уверены?

– Я бы очень хотел ошибаться! Я бы предпочел, чтобы он оказался на Луне или в преисподней! Говорю вам, я еле унес оттуда ноги!

– И кем же ты будешь, брат? – спросил Вестник, явно начинавший терять терпение и не скрывавший этого.

Юноша расправил плечи:

– Я – Пьеро де Медичи, сын Лоренцо Великолепного и законный правитель Флоренции!

– Рад встрече, Пьеро, – сказал Эцио, пожимая ему руку. – Ваш отец был моим верным другом.

– Я не знаю, кто вы, но благодарю за слова поддержки. Моему отцу посчастливилось умереть прежде, чем волна безумия захлестнула наш город. – Пьеро бесстрашно повернулся к обозленной толпе и крикнул: – Опомнитесь! Не поддерживайте этого фанатика! Он не только безумен, но еще и глуп, а размер его себялюбия может соперничать с куполом Флорентийского собора! Его нужно пристрелить, как бешеную собаку!

Толпа угрожающе зарычала.

– Еретик! – выкрикнул Вестник, поворачиваясь к Пьеро. – Сеятель злых мыслей!.. Слушайте меня, дети мои! Это с ним надобно поступить как с бешеным псом! Заткнуть ему поганый рот! Сжечь!

Пьеро и Эцио стояли рядом, держа мечи наготове, и смотрели на разъяренную толпу.

– Кто вы? – спросил Пьеро.

– Эцио Аудиторе.

– А! Sono grato del Suo aiuto[159]. Отец часто говорил о вас. – Пьеро покосился на толпу. – Думаете, мы выберемся отсюда живыми?

– Надеюсь. Правда, вы не были слишком тактичны по отношению к их вождю.

– Откуда мне было знать?

– Вы разрушили то, что готовилось долго и упорно. Впрочем, сейчас это уже не важно. Крепче держите меч!

Сражение было ожесточенным, но коротким. Толпа начала теснить Эцио и Пьеро к пустому складу. Там они и дали бой приверженцам Савонаролы. Увы, разъяренность паломников не могла заменить им умения сражаться. Увидев, как самые смелые и неистовые отступают, зажимая раны, остальные разбежались. Остался лишь Вестник, угрюмо следивший за исходом сражения.

– Обманщик! – крикнул он Эцио. – За свой обман ты навеки вмерзнешь в лед четвертого кольца девятого круга. И я отправлю тебя туда немедленно!

Выхватив из-под сутаны острый базелард, Вестник поднял его над головой и бросился на ассасина. Эцио, вынужденный отступить, споткнулся и едва не упал. Но Пьеро полоснул Вестника по ногам, а молодой Аудиторе всадил в живот фанатику свой двулезвийный клинок. Проповедник рухнул на пол. Он извивался, царапая ногтями грязные доски, и вскоре затих.

– Надеюсь, я загладил свою оплошность, – сказал Пьеро и невесело улыбнулся. – Идемте прямо во Дворец дожей. Расскажем Агостино о случившемся и попросим выслать городскую стражу, чтобы последила за этой сворой разъяренных псов и разогнала их по конурам.

– Спасибо за помощь. Но я должен ехать во Флоренцию.

Пьеро недоверчиво посмотрел на него:

– Что? Вы хотите поехать в самое пекло ада?

– У меня есть свои причины для встречи с Савонаролой. Возможно, еще не поздно остановить безумие, затеянное им в нашем родном городе.

– Какими бы ни были ваши причины, я желаю вам удачи, – сказал Пьеро.

26

В 1494 году у Флоренции появился новый правитель – сорокадвухлетний фра Джироламо Савонарола. Человек, измученный жизнью, гений с извращенным умом и религиозный фанатик самого отвратительного толка. Наиболее опасным в нем было то, что люди ему безоговорочно подчинялись. Он помыкал ими, подстрекая на самые отвратительные и разрушительные поступки. Все строилось на страхе толпы перед адскими муками и на учении самого Савонаролы, согласно которому все мирские блага, все творения рук человеческих объявлялись презренными и греховными. Только через полное самоотречение человек способен обрести истинный свет веры.

Обо всем этом Эцио размышлял по пути в свой родной город. Неудивительно, что Леонардо оставался в Милане. Если прежде мужеложство во Флоренции наказывалось лишь порицанием или необременительным штрафом, нынче оно было объявлено смертным грехом. Герцогу Лоренцо удалось собрать вокруг себя блистательных мыслителей, ученых, поэтов и создать настоящую школу вольнодумия и гуманизма. Появление Савонаролы разогнало их, заставив бежать из интеллектуальной пустыни, в которую стремительно превращалась Флоренция.

На подъезде к городу молодому ассасину все чаще встречались большие толпы монахов в черных сутанах и скромно одетые миряне. Все они тоже направлялись во Флоренцию. Выражение их лиц было серьезным и благочестивым. Все двигались склонив голову.

– Куда вы едете? – спросил Эцио у одного из них.

– Во Флоренцию. Припасть к ногам великого вождя, – ответил ему торговец с одутловатым лицом и вновь склонил голову.

Дорога была широкой и вмещала не только идущих во Флоренцию, но и тех, кто покидал город. Эти люди тоже шли с опущенной головой, но не от смирения, а от подавленности и перенесенных страданий. По обрывкам разговоров Эцио понял, что все они отправились в добровольное изгнание. Одни толкали перед собой тяжело нагруженные тележки, другие ограничились котомками и заплечными мешками. Это были беженцы. Кто-то был изгнан указом Монаха, кто-то уходил сам, не желая жить под властью безумца.

– Будь у Пьеро десятая доля отцовских способностей, мы бы не остались без крова, – донеслось до ушей Аудиторе.

– Не нужно было позволять этому безумцу оставаться в городе, – сетовал другой беженец. – Ты только посмотри, что он натворил…

– Я не понимаю, почему многие из нас терпели его издевательства, – сказала какая-то женщина.

– Нынче в любой дыре дышится легче, чем во Флоренции, – подхватила другая. – От нас требовали передать все наше имущество его дражайшему монастырю Святого Марка, а когда мы отказались, нас вышвырнули из собственного дома.

– Думаю, тут без колдовства не обошлось. Другого объяснения мне не найти. Даже Боттичелли подпал под чары Савонаролы… Маэстро уже под пятьдесят – стареет, вот и пытается заключить сделку с Небесами.

– Книги жгут, людей арестовывают. И эти его нескончаемые гнусные проповеди! Трудно поверить, что еще каких-то два года назад Флоренция была… маяком в океане невежества! А теперь мы снова вернулись в темные века! – (Дальнейшие слова беженки заставили Эцио навострить уши.) – Иногда я мечтаю, чтобы флорентийский ассасин вернулся в город и освободил нас от тирании Савонаролы.

– Мечтай, мечтай, – усмехнулась ее подруга. – Ассасин – это миф. Страшная сказка из тех, что рассказывают непослушным детям.

– Ошибаешься! Мой отец видел его в Сан-Джиминьяно. – Женщина горестно вздохнула. – Только это было давно.

– Да, да… se lo tu dici[160].

Аудиторе поехал дальше. На сердце у него было тяжело. Полегчало, лишь когда он увидел знакомого всадника, ожидавшего его на обочине.

– Salute, Эцио! – поздоровался Макиавелли.

Прошедшие годы сделали его насмешливо-серьезное лицо даже более привлекательным.

– Salute, Никколо.

– Хорошее время ты выбрал для возвращения в родной город.

– Ты же знаешь: где возникает болезнь, там появляюсь я, чтобы ее излечить.

– Мы всерьез нуждаемся в твоей помощи, – вздохнул Макиавелли. – Без Яблока Савонарола никогда бы не приобрел такой власти… Мне известно о том, чем ты занимался все это время. Пару лет назад Катерина отправляла из Форли курьера с письмом. А недавно я получил письмо из Венеции, от Пьеро.

– Я намерен вернуть Яблоко. Слишком долго оно находится в чужих руках.

– Отчасти мы должны быть благодарны этому безумцу Джироламо, – сказал Макиавелли. – Уж лучше он, чем наш новый папа.

– Борджиа опять пытался найти Яблоко?

– Он и не оставлял своих попыток. Ходят слухи, что новый папа намерен отлучить неистового доминиканца от Церкви. Только вряд ли в самой Флоренции это что-то изменит.

– Нужно без промедления браться за дело, – сказал Эцио.

– Боюсь, это будет труднее, чем ты думаешь.

– А когда подобные дела делались с легкостью? – спросил молодой ассасин, глядя на друга. – Лучше расскажи все, что тебе известно.

– Вернемся в город. По дороге расскажу тебе все. Впрочем, новостей не так уж много. Французскому королю наконец удалось поставить Флоренцию на колени. Пьеро бежал. Так вот, этот Карл – которого величают Любезным, хотя ему бы больше подошло прозвище Ненасытный, настолько он жаден до чужих земель, – отправился в Неаполь, а наш гадкий утенок Савонарола, видя, что Флоренция осталась без правления, решил воспользоваться моментом. Как и любой диктатор, он напрочь лишен политического опыта, зато имеет безмерную тягу к величию. Никакого чувства юмора и полная уверенность в правоте своего дела и непоколебимое чувство собственной значимости. Самый отвратительный, хотя и успешный тип правителя… Когда-нибудь я напишу об этом книгу.

– И Яблоко служит ему средством для достижения целей?

– Только отчасти, – разведя руками, ответил Никколо. – Как ни противно, но вынужден признать: очень многое проистекает из странного обаяния Савонаролы. Он «заколдовал» не столько жителей, сколько отцов города, которые сами помешаны на власти и влиянии. Конечно, поначалу кое-кто в Синьории противился ему, но теперь… – Макиавелли озабоченно вздохнул. – Теперь они все у него в кармане. Когда-то от него отмахивались, насмехались над ним, а нынче поклоняются. Всех, кто не согласен, вынуждают покидать город. Ты это и сам видел, пока ехал сюда. Городской совет притесняет горожан и следит, чтобы воля Монаха неукоснительно выполнялась.

– Неужели во Флоренции не осталось людей со здравым смыслом, не потерявших самоуважения? Они что, покорно выполняют самые нелепые приказы и молчат?

– Эцио, ты не хуже меня знаешь ответ, – печально улыбнулся Никколо. – Редко кто отваживается противиться сложившемуся порядку вещей. Мы должны его сломать и помочь людям увидеть, в каком дурмане они жили.

К этому времени оба ассасина достигли въезда во Флоренцию. Караульные на воротах по-прежнему служили городу, не терзаясь вопросами о законности или незаконности нынешней власти. Внимательно посмотрев дорожные бумаги Эцио и Никколо, они молча кивнули, разрешая въезд. Рядом из городских ворот выносили трупы солдат, на чьих мундирах красовался герб Борджиа. Аудиторе толкнул Макиавелли в бок:

– Как я и говорил, наш дружок Родриго… у меня язык не поворачивается называть его Александром… он не оставляет попыток. Отправляет своих солдат во Флоренцию, а та возвращает их обратно. Обычно по частям.

– Так он знает, что Яблоко по-прежнему здесь?

– Естественно, знает! Нам это лишь усложняет задачу.

– А где обосновался Савонарола?

– Он правит городом из церкви Святого Марка, почти не покидая монастырских стен. Слава богу, фра Анджелико не дожил до его появления там.

Они спешились, отвели лошадей в конюшню и отправились туда, где Никколо снял жилье для Эцио. Он пояснил, что заведение Паолы закрыто, равно как и все остальные бордели. Плотские утехи, азартные игры, танцы и уличные празднества были строжайше запрещены указами Савонаролы. Однако никому не возбранялось притеснять и даже убивать еретиков.

Дав Аудиторе устроиться и немного отдохнуть, Макиавелли повел его к внушительным строениям монастыря Святого Марка. Оглядев стены, Эцио покачал головой.

– Брать монастырь штурмом опасно, – сказал он. – Особенно когда Яблоко в руках Савонаролы.

– Ты прав, – согласился Макиавелли. – Но разве у нас есть выбор?

– Не считая правителей города, у остальных все еще своя голова на плечах?

– Оптимист, возможно, побился бы об заклад, что да, – сказал Макиавелли.

– Сдается мне, что они следуют за Монахом не по доброй воле, а из страха и по принуждению. Как тебе такая мысль?

– Согласен. Утверждать обратное может лишь сам Савонарола и его приспешники.

– Тогда я предлагаю воспользоваться сложившимся положением. Если мы устраним окружение Савонаролы и поднимем волну недовольства, это отвлечет его внимание, и у нас появится возможность нанести удар.

– Умный ход, – улыбнулся Макиавелли. – Надо будет придумать слово, обозначающее таких людей, как ты. Я переговорю с Ла Вольпе и Паолой. Они по-прежнему в городе, хотя и вынуждены скрываться. Они помогут нам устроить что-то вроде мятежа, а ты тем временем освободишь городские кварталы.

– Значит, договорились, – сказал Эцио.

Макиавелли видел: его друга что-то тревожит. Он повел Аудиторе к часовне, что стояла неподалеку. Они сели на скамейку в крохотном садике.

– Тебя что-то волнует? – спросил Никколо.

– Есть пара вопросов сугубо личного характера.

– Возможно, я смогу на них ответить.

– Что с нашим старым семейным домом? У меня духу не хватает пойти и взглянуть самому.

Макиавелли помрачнел:

– Мне тебя нечем обрадовать. Дом цел, но в тех местах тебе действительно лучше не показываться. Пока был жив Лоренцо, ваш дом находился под охраной города. Пьеро попытался идти по стопам отца, но сам знаешь: его власть была недолгой. Он бежал, а палаццо Аудиторе реквизировали под казарму для швейцарских наемников французского короля Карла Восьмого. Когда они покинули город, в ваш дом явились приспешники Савонаролы. Они вынесли оттуда все ценное, что еще оставалось, после чего заколотили двери. Хорошо, что не сожгли. Прояви терпение. Со временем ты вернешь ваше родовое гнездо.

– А что с Анеттой?

– Ей, слава богу, удалось бежать. Сейчас она в Монтериджони, вместе с твоей матерью.

– Рад слышать.

– А второй вопрос? – помолчав, спросил Никколо.

– Кристина, – шепотом произнес Эцио.

Макиавелли нахмурился:

– Ты вынуждаешь меня рассказывать страшные вещи, amico mio. Но ты должен знать правду… Кристины больше нет. В отличие от многих своих друзей, Манфредо отказался уезжать из Флоренции. Он выдержал чуму французского вторжения. Думал, что выдержит и вторую чуму – власть Савонаролы. Вскоре после своего воцарения Монах повелел устраивать на площади Синьории «костры тщеславия» и сжигать не только предметы роскоши, но и все, что, по его мнению, является греховным. Тем, кто не подчинится, грозило разграбление и сожжение их домов.

Эцио слушал, заставляя себя оставаться спокойным, хотя его сердце было готово разорваться.

– Фанатики Савонаролы добрались и до жилища четы д’Арценто, – продолжал Никколо. – Манфредо с горсткой слуг пытался обороняться, но тех, кто его ненавидел, было слишком много… Кристина отказалась покинуть мужа… – Макиавелли надолго умолк, борясь с подступающими слезами. – Толпа была ослеплена ненавистью. Убив Манфредо, они убили и ее.

Эцио смотрел на белую стену часовни и с предельной ясностью видел каждую трещину в штукатурке.

27

Насколько тщетны наши упованья,Какою ложью помысел чреват,Насколько мир невежеством объят,Покажет Смерть, царица мирозданья.Тем любы песни, пляски и ристанья,Те светлым благочестием горят,В тех лютый гнев разлился, точно яд,Те скрытны и не падки на признанья.Все тлен – заботы, мысли, имена,Разнообразны судьбы, как известно,И дольний мир исправить невозможно.Все мимолетно здесь, все легковесно,Фортуна злоковарна, ненадежна,И только Смерть незыблема одна[161].

Эцио выронил из рук книгу сонетов Лоренцо. Гибель Кристины сделала его еще решительнее в стремлении уничтожить зло, именуемое Савонаролой. Флоренция достаточно настрадалась под властью этого безумца. Его чары действовали на людей всех возрастов и сословий, одинаково захватывая образованных и неграмотных. Те же, кто отказывался принимать бредни Монаха, подвергались гонениям и были вынуждены либо уходить в глубокое подполье, либо покидать город.

– Правление Савонаролы выгнало из Флоренции многих, кто мог бы нам помочь, – говорил ему Макиавелли. – Пока что его власть сильна. У Монаха достаточно врагов за пределами нашего города. Миланский герцог, например. Я уж не говорю о нашем старинном приятеле Родриго. Но ни тот ни другой не в силах выбить Савонаролу из города.

– А что это за «костры тщеславия»?

– Самая безумная из всех затей Савонаролы и круга ближайших его приспешников. Они науськали своих последователей, чтобы те ходили по домам и выискивали у владельцев вещи, которые Монах объявил безнравственными и греховными. Пудра, румяна, зеркала, не говоря уже о книгах и картинах… Богопротивными объявлены и все игры – даже шахматы. То же относится и к музыкальным инструментам, поскольку услаждение слуха отвращает человека от религии. Все это стаскивалось на площадь Синьории, складывалось в громадные костры и сжигалось. – Никколо покачал головой. – Флоренция безвозвратно лишилась множества удивительнейших и красивейших вещей.

– Но ведь когда-нибудь город устанет от этого безумства?

– И усталость станет нашей лучшей союзницей, – улыбнулся Макиавелли. – Мне думается, Савонарола искренне верит, что Судный день вот-вот наступит. Вот только никаких зримых признаков нет. Даже те, кто поначалу безоговорочно верил ему, начинают колебаться. Жаль, что многие влиятельные люди продолжают слепо верить Савонароле и поддерживать его. Если мы сумеем устранить их поддержку…



Для Эцио началось жаркое время. Он выслеживал и уничтожал наиболее заметных сторонников Савонаролы. Это были люди из всех слоев и сословий: известный художник, старый солдат, купец, несколько священников, врач, крестьянин. Была даже пара людей знатного происхождения, фанатично цеплявшихся за учение, внушенное им Монахом. Некоторые перед смертью прозревали и видели страшные последствия своих заблуждений. Другие умирали с именем Савонаролы на устах. Выполняя эту тяжелую и неблагодарную миссию, Аудиторе сам зачастую бывал на волосок от смерти. Но вскоре по городу поползли слухи. Поздними вечерами, в грязных тавернах и темных переулках, люди шепотом передавали друг другу: «Ассасин вернулся. Ассасин явился спасать Флоренцию…»

Эцио до глубины души огорчало нынешнее состояние его родного города. Здесь он родился и вырос, здесь были его корни. Флоренция знала разные времена, но никогда еще на ее улицах не полыхал такой губительный огонь ненависти, а в воздухе не разливался дурман извращенного религиозного рвения. Скрепя сердце Аудиторе продолжал вырывать из жизни сторонников Савонаролы. Каждый удар его клинков был как порыв ледяного ветра, очищающего поруганный город от тех, кто лишил Флоренцию ее славы. Убивал Эцио лишь после того, как были исчерпаны все иные способы воздействия на разум и душу заблудших и далеко отпавших от Бога. Он проявлял сострадание к своим жертвам и даже в самые мрачные часы ни разу не отступил от Кредо ассасина.

Постепенно общий настрой города стал меняться. Савонарола видел, что число его безоговорочных (и бездумных) сторонников начинает уменьшаться. Макиавелли, Ла Вольпе и Паола помогали Эцио, занимаясь настойчивым просвещением горожан. В городе вспыхивали очаги недовольства, которые медленно, но неумолимо разгорались.

Последним из тех, кого Эцио наметил своей целью, был проповедник, несомненно обладавший даром слова. Аудиторе выследил его, когда тот разглагольствовал перед толпой возле церкви Святого Духа:

– Жители Флоренции! Подходите! Слушайте внимательно! Конец света близок! Настало время покаяться и умолять Бога о прощении! Если ваши глаза не видят происходящего, пусть ваши уши внемлют моим словам. Знамения конца света окружают нас повсюду. Мятежи! Голод! Болезни! Стяжательство! Все это – предвестники тьмы! Мы должны твердо стоять в нашей вере, дабы тьма не поглотила нас! – Лихорадочно блестевшие глаза проповедника внимательно оглядывали толпу. – Вижу, вы сомневаетесь. Считаете меня спятившим. Но разве римляне не считали безумцем Иисуса? Знайте: когда-то и я сомневался. Но это было до моей встречи с Савонаролой. Он показал мне истину! Наконец мои глаза открылись. И сегодня я стою перед вами в надежде, что, быть может, и мне удастся открыть вам глаза!

Проповедник умолк, переводя дыхание.

– Поймите же: мы стоим на краю обрыва. На той стороне сияет в лучах своей славы Царство Божие. Внизу – бездонная пропасть отчаяния и страданий! Вы давно топчетесь у этого края, и нельзя сказать, что вина целиком лежит на вас. Те, кто прежде правил городом и вами и кого вы называли своими господами, – все эти Медичи и иже с ними – стремились к богатству и мирским благам. Они отказывались от истинной веры в угоду мирским наслаждениям, подавая вам пример для подражания.

Он снова умолк, теперь намеренно.

– Наш мудрый пророк однажды сказал: «Единственное, за что мы можем быть признательны Платону и Аристотелю, так это за множество доводов, которые оказываются нам полезны в борьбе с еретиками. Однако и они, и остальные философы нынче горят в аду». Если вы печетесь о своих бессмертных душах, вы отвратитесь от лживых речей и искренне воспримете учение нашего пророка Савонаролы. Тем самым вы освятите свое тело и дух и обрящете Славу Божию! Вы наконец станете такими, какими вас и замышлял Создатель, – верными и послушными слугами!

Однако речь проповедника не вызвала желаемого действия. Пока он говорил, люди постепенно расходились. Под конец осталась жалкая горстка слушателей. Эцио приблизился к проповеднику.

– Полагаю, ваш разум согласен с тем, о чем вы проповедуете, – сказал он.

Проповедник засмеялся:

– Для убеждения не всегда нужны уговоры или принуждение. Я сам уверовал. Все, что я говорю, – истинно!

– Ничто не истинно, – ответил Эцио. – И то, что я вынужден делать, я делаю с тяжелым сердцем. – Скрытый клинок ударил проповедника в грудь. – Requiescat in pace.

Натянув капюшон поглубже, молодой ассасин оставил бездыханное тело у церкви и скрылся в ближайшем переулке.



Дорога была длинной и тяжелой, но к концу Савонарола, сам того не желая, стал союзником ассасина. Финансовое могущество Флоренции было подорвано, ибо Монах ненавидел торговлю и все, что относилось к финансам, – два столпа прежнего процветания города. А Судный день так и не наступал. Один либерально настроенный францисканский монах предложил Савонароле пройти испытание огнем. Джироламо отказался, и его авторитет еще больше пошатнулся. В начале мая 1498 года недовольная городская молодежь вышла на улицы. Их выступление быстро переросло в бунт против власти Савонаролы. После этого снова начали открываться таверны. Люди вернулись к пению, танцам, азартным играм и телесным утехам. Словом, к мирским наслаждениям. Медленно, с опаской, в город начала возвращаться торговля. Появлялись кварталы, где власть Савонаролы не признавали. Позиции Монаха еще оставались достаточно сильными, а сам он отчаянно цеплялся за власть, однако стало понятно: падение Савонаролы неминуемо.

– Ты хорошо потрудился, Эцио, – сказала Паола.

Они стояли у ворот монастыря Святого Марка, дожидаясь Ла Вольпе и Никколо. Здесь же собралась изрядная толпа из освобожденных кварталов города. Люди были возбуждены и казались неуправляемыми.

– Спасибо, Паола, – ответил Аудиторе, разглядывая толпу. – А что здесь происходит?

– Смотри сам, – сказал подошедший Макиавелли.

Над их головой шумно распахнулась дверь. На балконе появилась сухопарая фигура в черном. Монах сердито оглядывал собравшихся.

– Тишина! – крикнул он. – Я требую тишины!

Сама того не желая, толпа подчинилась и затихла.

– Зачем вы здесь? – сердито спросил Савонарола. – Почему нарушаете мой покой? Вам надлежит очищать свои жилища от скверны!

Теперь собравшиеся сердито загалдели.

– От чего? – выкрикнул кто-то. – Ты уже забрал у нас все!

– Вы добровольно отдали! – крикнул в ответ Савонарола. – Но теперь вы будете делать то, что я велю. Вы мне подчинитесь!

Он достал из сутаны Яблоко и поднял над головой. Аудиторе заметил, что на руке Монаха недостает пальца. Яблоко засветилось изнутри. Оторопевшая толпа попятилась назад. Но Макиавелли, не потерявший присутствия духа, метнул нож, ударивший Савонаролу в предплечье. Вскрикнув от боли и ярости, Монах выронил Яблоко, которое скатилось с балкона и упало в толпу.

– Не-е-ет! – теперь уже отчаянно завопил Савонарола.

И вдруг с ним произошла перемена. Он стал как будто меньше ростом, а его лицо, когда-то внушавшее трепет, сделалось жалким и испуганным. Толпе было этого достаточно. Она устремилась на штурм монастырских ворот.

– Эцио, скорее найди Яблоко! – распорядился Ла Вольпе. – Оно не могло укатиться далеко.

Молодой ассасин сразу увидел Яблоко. Оно спокойно катилось между людских ног. Эцио нырнул за ним. Его толкали, пихали, но наконец ему удалось схватить Яблоко и убрать в сумку. К этому времени ворота монастыря были настежь открыты – толпа хлынула внутрь и через несколько минут появилась снова, неся на плечах кричащего и отбивающегося Савонаролу.

– Отнесите его во дворец Синьории, – распорядился Макиавелли. – Пусть там его допросят!

– Идиоты! Богохульники! – вопил Савонарола. – Бог видит ваше святотатство! Он видит, какие поношения принимает от вас Его пророк!

Его крики почти потонули в сердитых возгласах толпы, но испуг придал его голосу дополнительную силу. Если не разум, то интуиция подсказывала Монаху: это его последняя проповедь.

– Еретики! За ваши деяния все вы будете гореть в аду! Вы меня слышите? Гореть будете!

Эцио и остальные ассасины шли вместе с толпой. Савонарола выкрикивал угрозы вперемежку с увещеваниями:

– Меч Господень падет на землю быстро и неотвратимо. Освободите меня, ибо только я могу спасти вас от Божьего гнева! Дети мои, внемлите мне, пока не стало слишком поздно! Есть только одно истинное спасение, однако в погоне за мирскими благами вы презрели его! Если вы вновь не подчинитесь моей воле и не покаетесь, вся Флоренция познает гнев Божий. Ее постигнет участь Содома и Гоморры, ибо Богу ведома глубина вашего предательства. Aiutami, Dio![162] Меня волокут десять тысяч иуд!

Эцио шел достаточно близко и потому слышал, как один горожанин, несший Монаха, сказал ему:

– Довольно твоего вранья. Ты с самых первых дней только и делал, что изливал на нас свою ненависть. Хорошенькое спасение, если ты разорил целый город! А где у тебя Бог? В голове? Возможно. Но до твоего сердца, Монах, Он так и не добрался.

Чем ближе было к площади Синьории, тем громче становились торжествующие выкрики идущих.

– Довольно с нас страданий! Мы снова станем свободными людьми!

– Свет жизни вскоре вернется в наш город!

– Наказать предателя! Он и есть настоящий еретик! Это он извратил Слово Божье себе в угоду! – выкрикнула какая-то женщина.

– Наконец-то мы сбрасываем ярмо религиозной тирании! – подхватила другая. – Савонаролу должна постичь заслуженная кара.

– Истина озарила нам путь, и страх бежал! – крикнул парень, шедший рядом с нею. – Твои слова, Монах, потеряли всякую силу!

– Ты именовал себя Божьим пророком, но твои слова были полны тьмы и жестокости. Ты называл нас марионетками дьявола. Но если кто и был настоящей марионеткой, так это ты сам!

Эцио и его друзья не вмешивались. Механизм, который они привели в действие, набрал обороты, и теперь все колесики и шестеренки крутились в полную силу. Отцы города торопились спасти свою шкуру и сохранить власть. Они выбегали из дворца Синьории, торопливо заявляя о своей поддержке. На площади соорудили помост, установив три столба: для Савонаролы и двух его самых оголтелых приспешников, которых удалось схватить. Всех их вначале поволокли в Синьорию для короткого и жестокого допроса. Как некогда беспощаден был сам Савонарола, так беспощадны были и его судьи. Вскоре всех троих, закованных в кандалы, снова вывели на площадь, заставили подняться на помост и привязали к столбам.

– Господь мой и Бог мой, – взывал Савонарола, – спаси меня из когтей зла! Окруженный грехом, взываю к Тебе о спасении!

– Забыл, как ты хотел сжечь меня? – крикнули ему из толпы. – Теперь получай то, на что обрекал нас!

Палачи подожгли охапки хвороста. Эцио смотрел на казнь и вспоминал отца и братьев, чья жизнь оборвалась на этой же площади.

– Infelix ego! – громко возопил Савонарола, и голос его был полон не только душевной, но и телесной боли. – Omnium auxilio destitutus…[163] Я нарушил все законы неба и земли. Куда мне обратиться? К кому бежать? Кто проявит сострадание ко мне? Я не осмеливаюсь устремлять свой взор к Небесам, ибо многогрешен я перед ними. И на земле не найти мне пристанища, поскольку и здесь я покрыл себя позором…

Эцио протиснулся к помосту. «Этот человек принес немало горя мне и многим другим, – думал он. – Но даже такой злодей, как Савонарола, не должен умирать тяжелой и мучительной смертью». Аудиторе достал пистолет и быстро приладил к наручу. Савонарола увидел это. Безумный пророк смотрел на Эцио со страхом и надеждой.

– Ты! – произнес Савонарола, перекрывая треск пламени, хотя их разговор по большей части происходил на уровне мыслей. – Я знал: этот день наступит. Брат, прошу тебя: прояви ко мне милосердие, в котором я тебе тогда отказал. Я бросил тебя во власть волков и псов.

Молодой ассасин поднял руку.

– Прощай, padre, – сказал он и выстрелил.

В шуме ликующей толпы никто не увидел его действий и не услышал звука выстрела. Голова Савонаролы свесилась на грудь.

– Ступай с миром, и пусть твой Бог будет тебе судьей, – прошептал Эцио. – Requiescat in pace.

Он оглянулся на двух сжигаемых монахов – Доменико и Сильвестро. Оба ревностных последователя Савонаролы уже были мертвы. Огонь с шипением вспорол им животы и пожирал их внутренности. В воздухе разливалось густое зловоние от горящего человеческого мяса. Толпа постепенно успокаивалась. Затихли крики. Вскоре на площади Синьории был слышен лишь треск огня, довершавшего свой страшный труд.

Эцио отошел от помоста и увидел, что Никколо, Ла Вольпе и Паола внимательно смотрят на него. Макиавелли ободряюще кивнул. Аудиторе понял, чего от него ждут. Он поднялся на помост, отойдя подальше от догоравших костров. Сотни пар глаз обратились к нему.

– Жители Флоренции! – звонким голосом начал Эцио. – Двадцать два года назад я стоял на этой площади и смотрел, как умирают мой отец и братья. Их предали те, кого я считал друзьями. Мой разум был затуманен жаждой отмщения. Огонь мести столь же беспощаден, как огонь этих костров. Наверное, я сгорел бы в том огне, не встреться на моем пути люди, научившие меня смотреть дальше побуждений кровной мести. Эти люди не давали готовых ответов на мои вопросы, а учили находить их у себя внутри.

Эцио видел, что к его друзьям-ассасинам присоединился дядя Марио и приветственно махнул племяннику.

– Друзья мои, – продолжал молодой Аудиторе, – мы прекрасно можем жить и действовать без чьих-либо подсказок. Ни Савонарола, ни Пацци, ни даже Медичи не должны руководить нами. Мы вольны самостоятельно идти по жизни… Но есть те, кто не прочь лишить нас этой свободы, равно как достаточно тех, кто готов – увы! – охотно ее отдать. Однако все мы наделены внутренней силой выбора. Мы можем сами выбирать, что считать истинным, и следовать своему выбору. Эта сила и делает нас людьми. Не существует такой книги и такого учителя, которые дали бы нам ответы и показали путь. А потому – выбирайте ваш собственный путь! Не надо следовать ни за мной, ни за кем-либо другим!

Мысленно улыбаясь, Эцио видел, как беспокойно переглядываются отцы города. Возможно, человечество так никогда и не изменится, но порою все-таки стоило встряхнуть людей и напомнить им об их главном праве.

Произнеся свою краткую речь, молодой ассасин спрыгнул с помоста, поглубже натянул капюшон и покинул площадь. Он двинулся по улочке, тянувшейся вдоль северной стены Синьории (дважды он уже ходил здесь в судьбоносные моменты своей жизни), и исчез из виду.



Впереди был поединок, который Эцио считал главным в своей жизни и к которому нужно было тщательнейшим образом подготовиться. Но прежде необходимо было найти оставшиеся страницы великого Кодекса. Макиавелли помогал Аудиторе на каждом шагу. Они позаботились о том, чтобы с карты, некогда составленной Джироламо Риарио, было сделано достаточно копий. Снабдив ими своих флорентийских и венецианских собратьев-ассасинов, Эцио направил их во все уголки Апеннинского полуострова. Ассасины исходили и изъездили итальянские земли вдоль и поперек. Немало времени (возможно, больше, чем следовало) заняли поиски на острове Капри. Ассасины пересекли Тирренское море, чтобы продолжить поиски на острове Сардиния, известном похищениями людей. Побывали они и на Сицилии, где разбойничьи шайки вели многолетние войны между собой. Они встречались с королями и герцогами. Порою схлестывались с тамплиерами, тоже занятыми поисками страниц Кодекса… Миссия ассасинов завершилась полным успехом.

Закончив поиски, основные их участники вновь собрались в Монтериджони. Прошло пять долгих лет. Родриго Борджиа, он же папа Александр VI, по-прежнему правил Ватиканом. Он заметно постарел, но все еще был силен. И тамплиеры, утратившие прежнюю власть, все так же представляли собой смертельную угрозу.

Впереди было еще много дел.

28

Эцио встретил свой сорок четвертый день рождения в Монтериджони. Виски успела тронуть седина, но его борода сохраняла прежний темно-каштановый цвет. Было начало августа 1503 года. Как-то утром дядя Марио позвал его к себе в кабинет. Там уже сидели Паола, Никколо, Ла Вольпе, Теодора, Антонио и Бартоломео.

– Эцио, час настал, – торжественно произнес Марио. – Яблоко в наших руках. Мы собрали все недостающие страницы Кодекса. Так закончим же то, что когда-то давно мы начинали с моим братом и твоим отцом Джованни… Быть может, нам наконец-то откроется смысл пророчества, зашифрованного в Кодексе, и мы навсегда лишим тамплиеров их власти.

– В таком случае, дядя, мы прежде всего должны узнать местонахождение хранилища. И я надеюсь, страницы Кодекса помогут нам в этом.

Марио открыл свой тайник. Все ниши были заполнены пергаментными страницами. Тут же, на подставке, покоилось Яблоко.

– Я расположил страницы по степени их связанности друг с другом, – пояснил собравшимся Марио. Те молча рассматривали древнее сокровище. – Похоже, здесь представлена карта мира, но более обширного, чем мы знаем. На западе и юге изображены земли, о которых нам пока ничего не известно. Однако я уверен в их существовании.

– Кодекс полон и других изображений, – сказал Макиавелли. – Вот там, слева, видны очертания предмета, похожего на епископский посох. Рискну предположить, что это папский посох. Справа – изображение Яблока. А на средних страницах – дюжина точек, образующих некий узор, смысл которого по-прежнему остается для нас загадкой.

Пока он говорил, Яблоко вдруг засветилось: вначале мягко, затем все ярче и ярче. Свет стал ослепительным и залил все страницы Кодекса, словно объединяя их. Так же неожиданно Яблоко погасло, вернувшись в прежнее состояние.

– Что заставило его вспыхнуть, и непременно сейчас, когда мы говорили о Кодексе? – спросил Эцио.

Как жаль, что сейчас среди них не было Леонардо. Тот объяснил бы или хотя бы высказал какое-то предположение… Эцио пытался вспомнить, что́ его друг говорил о свойствах древнего предмета. Леонардо называл Яблоко машиной, но, судя по поведению этой «частицы Эдема», Яблоко могло быть и… живым существом. И все же, чем бы оно ни было, ассасин верил ему.

– Еще одна неразгаданная загадка, – сказал Ла Вольпе.

– Но кто мог составить эту карту? – спросила Паола. – Кто знал о неоткрытых континентах?

– Возможно, те, кто жил до нас. А континенты ждут, когда их заново откроют, – ответил Эцио, голос которого был полон изумления.

– Неужели это действительно так? – спросила Теодора.

– Быть может, ответы мы найдем в хранилище, – ответил Макиавелли.

– Только сначала надо найти само хранилище! – со своей всегдашней практичностью напомнил Антонио.

– Постойте, постойте… – бормотал младший Аудиторе, вглядываясь в страницы Кодекса. – Между точками проведены линии. Если проследить за ними… Смотрите! Они сходятся в одном месте. – Эцио отошел на несколько шагов и снова вгляделся в рисунок линий. – Быть того не может! Похоже, это хранилище находится в Риме!

Он повернулся к собравшимся. Те без слов поняли его мысль.

– Вот почему Родриго из кожи вон лез, чтобы стать папой, – сказал Марио. – Одиннадцать лет он правит святым престолом, но так и не проник в главную тайну. Хотя он наверняка знает, что хранилище находится совсем рядом.

– Разумеется! – усмехнулся Макиавелли. – В чем-то он заслуживает нашего восхищения. Родриго сумел не только установить местонахождение хранилища, но и завладеть Посохом!

– Посохом? – переспросила Теодора.

– В Кодексе постоянно упоминается две «частицы Эдема», – сказал Марио. – Два ключа. Другого значения у них быть не может. Один – Яблоко.

– А второй – папский посох! – воскликнул Эцио. – Ну конечно! Папский посох – это вторая «частица Эдема»!

– Совершенно верно, – согласился Макиавелли.

– Вы правы, черт побери! – загремел Марио, и его лицо посуровело. – Подумать только! Годами… десятками лет мы искали эти ответы.

– Не мы одни. Испанец их тоже искал, – напомнил Антонио. – Мы даже не знаем, существуют ли копии Кодекса. Быть может, Родриго собрал свою коллекцию. Даже если она уступает нашей, у него достаточно сведений, чтобы…

Антонио шумно выдохнул:

– А если Родриго найдет вход в хранилище… – Он понизил голос: – Возможно, там спрятано нечто такое, по сравнению с чем Яблоко покажется детской игрушкой.