— Что мне хотелось бы знать, так это почему все эти документы находились в комнате Дионисия?

— У меня есть некоторые соображения по этому поводу, — ответил я. — Нам известно, что Дионисий хотел разоблачить убийцу Луция, или во всяком случае произвести на вас впечатление своей проницательностью. Предположим, что он раньше нас обнаружил кровь на статуэтке, которой убили Луция, и еще до моего приезда сделал вывод о том, что его убили в этой комнате. Предположим также, что он что-то подозревал о темных делах Луция. В конце концов они жили в одном доме, и он вполне мог заметить этот поток серебра и оружия, как бы ни старался Луций засекретить эти операции.

— Продолжайте, — кивнул Красс.

— Зная это, он, должно быть, сам выкрал эти документы, прежде чем ими занялись вы, и перенес их отсюда в свою комнату, где мог внимательно изучить их и попытаться установить личность убийцы.

— Возможно. Но как вы объясните вот это? — Он указал на пергамент с пятнами крови.

— Должно быть, Луций читал его в тот момент, когда его убили. Он мог лежать здесь, на столе.

— И убийца был настолько неосторожен, что, перетащив тело Луция в атриум, оставил этот документ для Дионисия? Мне кажется более вероятным, что убийца уничтожил бы документ, чтобы не оставлять такую улику. Это говорит скорее всего о том, что документ не имеет никакого отношения к убийству.

Красс хмуро посмотрел на меня и, когда я не нашелся с ответом, улыбнулся.

— Должен признать, Гордиан, у вас цепкая хватка! Если бы это прозвучало для вас утешением, я сказал бы, что сам я не вполне удовлетворен тем, что мы знаем об обстоятельствах смерти Луция. Из доказательств, обнаруженных вами в воде, и из этих документов следует, что мой безрассудный родственник был вовлечен в контрабандное снабжение, возможно и Спартака, оружием. Но это лишь ослабляет ваши позиции и укрепляет мои.

— Мне так не кажется, Марк Красс.

— Не кажется? Когда стало известно о моем приезде в ближайшее время, Луций запаниковал и попытался прекратить свои контакты с представителями Спартака, покупавшими для него горы оружия. Понимая, что они больше не будут ничего получать от Луция, решили ему отомстить. Кто могли быть этими преступниками, этими агентами Спартака? Да кто же, как не Зенон и не этот фракиец Александрос, которые были в этом доме ни больше ни меньше как шпионами? Под покровом ночи они напали на Луция. Зенон, который помогал своему хозяину вести счета, изготовил эти документы, свидетельствующие о предательстве Луция, и угрожал передать их мне, если он откажется продолжить контрабанду оружия для Спартака. Но Луция не поколебал даже этот шантаж. Он решил разорвать свои связи со Спартаком и не поддавался угрозам. Поэтому-то Зенон с Александросом его и убили статуэткой по голове, как вы и сказали. Чтобы придать этой смерти больший общественный резонанс, они перетащили тело в атриум и принялись выцарапывать на полу имя своего хозяина, Спартака. Дионисий в ту ночь долго не спал, размышляя надо всем тем, над чем размышляют по ночам второразрядные философы. Ему понадобился какой-нибудь свиток или что-то еще из библиотеки Луция. Он, должно быть, вызвал какой-то шум, испугавший убийц, и им пришлось бежать, не дописав до конца имя своего главаря. Дионисий пришел в библиотеку и увидел окровавленный документ. А войдя в атриум, обнаружил и труп. Но вместо того чтобы поднять тревогу, он решил действовать в своих интересах. Он знал, что я приезжаю на следующий день. Без Луция у него больше нет покровителя, но, если бы он смог как-то приблизиться ко мне, все сложилось бы в его пользу. Он думает, что может привлечь мое внимание намерением раскрыть убийство. Изучает окровавленный документ, расшифровывает его содержание и просматривает другие свитки в поисках подобных улик. Забирает все в свою комнату для расшифровки и спокойно соединяет все в единое целое.

— Но почему он вам не рассказал обо всем этом раньше?

— Возможно, он рассчитывал раскрыть все, что знал, во время завтрашних погребальных игр, надеясь на то, что его красноречивое заявление сможет конкурировать с кровавой драмой на арене. Или, может быть, его останавливало то, что ему все-таки не хватало некоторых доказательств. Ведь он хотел, чтобы его сообщение произвело на меня как можно лучшее впечатление. Или же… Да! — вскричал он. — Дионисий выслеживал Александроса и хотел привести его ко мне живьем — да, это окончательно все объясняет! В конце концов, кто еще мог его отравить, кроме Александроса или какого-то другого раба, действовавшего с ним в сговоре? Должно быть, Дионисий открыл место, где скрывается Александрос, и намеревался публично представить его мне к завтрашней экзекуции вместе со всеми добытыми им доказательствами. — Красс горестно покачал головой. — Наверное, это был бы очень удачный ход для старого сыча — шанс показать себя перед собравшимися на игры. После этого мне трудно было бы не предоставить ему место в своей свите. И сыч превратился бы в лиса.

— В мертвого лиса, — мрачно добавил я.

— Очень жаль, что он не сказал мне, где находится Александрос. Мне бы очень хотелось, чтобы завтра этот негодяй был у меня в руках. Я распял бы его на кресте и сжег живьем на потеху толпе. Теперь вы видите, Гордиан, сколько потратили моего, да и своего времени, поддавшись иллюзии невиновности рабов? Лучше бы вы использовали свои способности для того, чтобы схватить Александроса и представить его правосудию, но вы вместо этого позволили этому монстру совершить на ваших глазах еще одно убийство! Вы сентиментальный глупец, Гордиан. Мне и раньше приходилось встречаться с людьми такого типа, постоянно пытающимися встревать между рабом и тем, чего он заслуживает. Суровость необходима для поддержания закона и порядка. А вы еще называете себя Сыщиком!

Красс разъярился, глаза его сверкали гневным блеском. Он перешел на крик.

— Вашей неспособности мы обязаны смертью Дионисия, а также тем фактом, что этот убийца Александрос все еще на свободе. Убирайтесь! Я больше не нуждаюсь в вас! В Риме я сделаю вас посмешищем всего города. Посмотрим, кто после этого пожелает воспользоваться услугами так называемого Сыщика!

— Марк Красс…

— Вон! — Он в ярости сгреб со стола документы, смял их в руках и швырнул в меня. Он промахнулся, но один из них попал в лицо Экону.

— И не показывайтесь мне на глаза, пока не приведете ко мне в цепях этого раба Александроса. Мы распнем его!

* * *

— Этот человек не уверен в себе более чем когда-либо, он переутомился, и у него расшатались нервы.

Внезапно я осознал, что лицо мое пылало и никак не унималось быстро колотившееся сердце. Так, может быть, то, что я только что сказал о Марке, относится не к нему, а ко мне самому?

Сделав еще несколько шагов, я остановился. Экон вопросительно посмотрел на меня, и тронул за рукав, спрашивая, что мы будем делать дальше. Мне было трудно встретиться с его глазами.

Что оставалось делать? Все эти дни я не знал ни минуты покоя, предвидел каждый следующий шаг, а теперь внезапно почувствовал себя сбитым с толку. Возможно, Красс прав, и мои попытки защитить рабов были не больше чем сентиментальной глупостью. И даже если он ошибался, у меня почти не оставалось времени, и нечего было ему сказать, кроме того, что я знал или думал, что знал, кто отравил Дионисия или где скрывался этот раб Александрос. И если я ничего другого сделать больше не мог, то в моей власти было раскрыть хоть это — ради чисто эгоистического самоудовлетворения.

В комнате я вытащил два привезенных из Рима кинжала и вручил один из них Экону. Он посмотрел на меня расширившимися глазами.

— Обстановка может совершенно неожиданно стать критической, — пояснил я. — Поэтому нам лучше вооружиться. Пришло время встретить кое-кого этим. — Я вытащил окровавленную накидку, которая была спрятана вместе с нашими вещами. Плотно скатав, я зажал ее под мышкой.

— Нам нужно надеть свои плащи. Вечер обещает быть холодным. Ну а теперь пошли к конюшням.

Быстро пройдя по коридору, потом вниз по лестнице и через атриум, мы вышли во внутренний двор. Солнце начинало садиться за линию низких холмов на западе.

В конюшне мы нашли Метона, чистившего на ночь лошадей. Я велел ему оседлать коней для меня и Экона.

— Но ведь уже темнеет, — возразил он.

Мы поднялись в седла и, готовые тронуться в путь, задержались перед конюшнями, пропуская перед собой по двору Фауста Фабия во главе вооруженного конвоя стражников. Между цепочками солдат тащились последние из остававшихся в доме рабов. Их вели в зловещую пристройку.

Они брели молча. Некоторые из них, склонив голову, плакали. Другие смотрели прямо перед собой расширившимися, испуганными глазами. Среди них я увидел и Аполлона, шагавшего, устремив взгляд вперед, с крепко стиснутыми зубами.

Мне казалось, что из виллы вытекает живая кровь. Всех, дававших жизнь этому дому, поддерживавших в нем движение с рассвета до заката, извлекли из его коридоров — брадобреев и поваров, истопников и привратников, слуг и уборщиков.

— Вот ты где, приятель! — воскликнул Фауст Фабий.

Метон прижался к лошади, вцепившись в мою ногу. Руки его дрожали.

— Мальчик со мной, Фауст Фабий, — выдавил я слова из пересохшего рта. — Я еду с поручением Красса, и он мне нужен.

Фауст Фабий сделал солдатам знак не задерживаться и шагнул к нам.

— Мне трудно в это поверить, Гордиан, — улыбнулся он своей холодной улыбкой. — Как я слышал, вы с Марком окончательно расстались, и он с большим удовольствием увидел бы вашу голову на деревянном блюде, чем у вас на плечах. Сомневаюсь даже в том, что он позволил бы вам взять его лошадей из конюшни. Интересно, куда это вы собрались — на случай, если спросит Красс?

— В Кумы.

— Дела так плохи, Гордиан, что вы должны ехать просить помощи у Сивиллы, на ночь-то глядя? А может быть, ваш сын желает в последний раз посмотреть на прекрасную Олимпию? — Не услышав от меня ответа, он пожал плечами. Лицо его приняло странное выражение, и я понял, что из-под моего плаща высунулся угол спрятанной там окровавленной накидки. Я прикрыл его локтем.

— Как бы там ни было, мальчишка пойдет со мной, — заявил Фабий.

Он схватил Метона за плечо, но ребенок по-прежнему не выпускал из рук мою ногу. Фабий потянул сильнее, и Метон завизжал. Рабы и стражники обернулись.

— Пожалейте мальчика, Фауст Фабий! Позвольте ему уйти со мной. Я оставлю его у Иайи, в Кумах. Красс никогда не узнает об этом!

Фабий ослабил свою хватку. Не перестававший дрожать Метон отпустил мою ногу и стал вытирать глаза. Фабий неприятно улыбнулся.

— Боги возблагодарят вас, Фауст Фабий, — прошептал я, и нагнулся, чтобы поднять ребенка на спину лошади, но Фабий молниеносно выхватил его у меня и отступил на шаг, крепко схватив Метона за ворот.

— Этот раб принадлежит Крассу, — проговорил он, повернулся и поволок спотыкавшегося Метона, в отчаянии смотревшего на нас через плечо, к цепочке рабов.

Я молча смотрел им вслед, пока последний стражник не исчез за углом здания конюшни. На землю опускались сумерки, над нами загорались первые звезды. Я пришпорил лошадь, и мы тронулись в путь.

Глава двадцать первая

Нам следовало быть умнее, ругал я себя задним числом, и поехать по Кумской дороге, вместо того чтобы пуститься напрямик, через холмы, тропой, показанной нам Олимпией. Именно в такие ночи, думается мне, лемуры выбираются из Гадеса. Они разгуливают в тумане, распространяя холод смерти по лесу и по бесплодным склонам холмов.

Поначалу находить дорогу было нетрудно. Мы легко доехали до главной дороги из виллы, и острые глаза Экона увидели узкую тропу, ответвлявшуюся от дороги на запад. Мы проехали через подлесок на склоне холма с лысым гребнем. В северном направлении я увидел огни лагеря Красса, окружавшие Лукринское озеро. Из раскинувшейся внизу долины поднимались слабые звуки пения. В свете всходившей луны я разглядел громоздкую массу арены. Ее высокие деревянные стены тускло сияли, напоминая шкуру какого-то спящего чудовища. Завтра утром оно проснется и пожрет свою добычу.

Лишь после того, как мы углубились в лес, стало почти совсем темно. Солнца на небе еще не было, и, понять, правильно ли мы шли, было невозможно. Полная луна стояла все еще очень низко, и разливаемое ею между деревьями голубое сияние вызывало какую-то странную игру света и теней.

Во влажном воздухе стал острее чувствоваться запах серы. Где-то вдали завыл волк. К нему присоединился другой, а за ним и третий. Три воющих голоса, как три головы Цербера. Ночь оказалась холоднее, чем я ожидал. Плотнее завертываясь в свой плащ, я подумал о накидке, которую держал под мышкой, и забеспокоился, как бы волки не учуяли засохшую на ней кровь и не устремились на этот запах к нам.

Наконец мы выехали на какое-то смутно знакомое место, подковы лошадей застучали по твердому камню. Моя лошадь заупрямилась, я послал ее вперед, но она не двигалась с места, и тогда Экон, схватив сзади мою руку, издал сдавленный предостерегающий звук. Я в ужасе охнул.

Мы стояли на краю обрыва над Авернским озером. В лицо мне ударил порыв ветра, донесший жар горячей серы. Луна, выглянувшая над кронами деревьев, залила все кругом своим светом. В этом иллюзорном сиянии я увидел Авернское озеро, похожее на непостижимое чудовище, пузыри фумарол с хрипом лопались и снова вздувались, по поверхности этого котла с кипящей серой пробегали волны, удушающие газы туманили мозг. Из далекого леса за озером, выглядевшего просто зубчатым силуэтом, я услышал лай собак.

— Цербер сегодня спущен с цепи, — прошептал я. — Все может случиться.

Экон издал какой-то странный, сдавленный звук. Я прикусил язык, ругая себя за то, что испугал его своим замечанием, обернулся к нему… Обрушившийся неожиданно удар сбил меня с лошади, и я упал головой вперед.

Изданный Эконом звук был предупреждением. Удар был нанесен сзади, прямо между лопатками. Падая, я удивился, почему убийца решил нанести удар дубиной, а не ножом, но понял лишь, что Экону каким-то чудом удалось отклонить всю силу удара. Я проехал ладонями по каменистой поверхности и разодрал их в кровь. Сильный удар ногой по ребрам подтолкнул меня дальше, и я наполовину повис над обрывом. И понял, почему меня не зарезали ножом: к чему оставлять следы, возиться с трупом, когда можно просто столкнуть человека в пропасть? А может быть о том, как убить, никто и не задумывался, так как, наверное, мое тело просто собирались бросить в озеро.

Последовал новый удар ногой, потом еще. Сзади послышался слабый звук, похожий на предсмертный крик овцы, видимо, кричал Экон. Но я катился к краю пропасти, готовый сорваться в кипящую серу; неожиданно на моем пути оказался большой камень. Я поднялся на ноги и бросился к убийце. В лунном свете сверкнула сталь кинжала, и я едва успел убрать голову. Лезвие просвистело над моей головой. Я схватил убийцу за руку, и он потерял равновесие. Одним движением я заломил эту руку.

Задохнувшись от неожиданности, он выругался и потянулся свободной рукой к кинжалу, зажатому в правой, парализованной моей хваткой. Я сильно ударил его коленом в пах и почувствовал, как он ослабел, но я не смог ни отобрать у него кинжал, ни достать свой собственный.

Когда я откинулся назад, то увлек его за собой, опять к самому краю обрыва. Обхватив незнакомца изо всех сил, как акробат в цирке, я развернулся кругом, только чиркнули подошвы о камень, и мой противник, вылетев, словно ядро из пращи, исчез в пропасти. Описавший в воздухе дугу кинжал полоснул по моей руке. Я вскрикнул и закачался на самой кромке скалы, раскинув руки, пытаясь сохранить равновесие.

Мои руки описывали дикие круги в воздухе, и наконец я упал назад, ударившись спиной о каменистый грунт. Перевернувшись, я встал на четвереньки и поднялся. Моя лошадь стояла чуть в стороне, на том самом месте, куда она попятилась от пропасти, но нигде не было видно ни Экона, ни его лошади.

Ночной туман сгустился, затмевая свет поднимавшейся луны и обволакивая все вокруг мраком.

— Экон!

Сначала я звал тихо, но в конце концов крикнул во весь голос:

— Экон!

Глубокая тишина нарушалась лишь шелестом листвы в кронах деревьев.

— Экон! — вопил я, не думая о том, что мог привлечь внимание других убийц, возможно, скрывавшихся в темноте. — Экон!

Мне показалось, что послышался шум. Но густой туман и богатая листва деревьев не позволяли правильно оценить расстояние по звуку. Послышались удар металла по металлу, чей-то радостный возглас и лошадиный храп. Я подбежал к своей лошади и вскочил в седло. И тут наступило головокружение, такое сильное, что едва удержался в седле. В голове у меня стучала кровь. Ощупав голову, я почувствовал на пальцах липкую влагу.

Кровь напомнила мне о накидке, которую я, видимо, уронил, падая с лошади. Я оглядел каменную площадку, но накидки нигде не увидел.

Доносившиеся из леса звуки стали слышнее — ржание лошади, крик какого-то мужчины. Едва зная, что делать, я тронул лошадь и въехал в чащу, направляясь в сторону далеких звуков. В голове гудело, ветер шелестел листьями в кронах деревьев. Ни единого звука слышно не было, все заволокло туманом.

— Экон! — закричал я, испугавшись тишины. Мир вокруг меня казался мне громадным и пустым.

Я продолжал двигаться вперед. Стук у меня в голове превратился в грохот. Свет луны тускнел, пронизываемый яркими парообразными призраками, то исчезавшими в темноте, то стремительно вырывавшимися из нее снова.

«Смерть приходит как конец всему», — подумал я, вспоминая старую египетскую поговорку, о которой мне рассказывала Вифания. Смерть пришла за Луцием Лицинием, за Дионисием, как пришла в свое время за любимыми отцом и братом Марка Красса, как пришла ко всем жертвам Суллы и к жертвам врагов Суллы, как она пришла к самому Сулле и к колдуну Эвну, которых черви съели заживо. Придет она к Метробию и к Марку Крассу, к Муммию и даже к надменному Фаусту Фабию. Смерть придет и к красавцу Аполлону, как пришла к старому Зенону. В этих размышлениях я находил какой-то холодный покой. «Смерть приходит как конец всему…»

Зрение и слух отказывали мне, и, пока кромешная тьма этой ночи еще не стала абсолютной, я не останавливаясь кричал:

— Экон! Экон! — Но как он мог ответить? Ведь он был немым. По моим щекам сбегали струйки слез.

Шелест ветра стих, но в мире для меня было по-прежнему темно, потому что глаза мои были плотно зажмурены от боли. Лошадь остановилась, я пригнулся и вцепился в нее. В какой-то момент все словно перевернулось, и я оказался прямо на земле, среди опавших листьев и хвороста.

Глава двадцать вторая

Я открыл глаза, мир вокруг был мутным и бесцветным. Рассвет медлил. Деревья раскачивались и скрипели, раненая голова трещала.

Я медленно поднялся и сел, прислонившись спиной к стволу дерева. Моя лошадь стояла поблизости и водила мордой по опавшим листьям в поисках чего-нибудь съедобного. Кровь на голове запеклась, больно стучало в висках. Любое движение вызывало новый прилив боли. «Бывает и хуже» — говаривал мой отец, он не был ни непреклонным, ни стоиком, но умел достойно действовать в любых обстоятельствах.

Я, пошатываясь, встал на ноги и глубоко вздохнул. Снова и снова окликал я Экона, так громко, как позволяла мне рана. Экон не появлялся. В лесу становилось все светлее.

Пришлось ехать в Кумы без Экона. Пропала и моя главная улика — окровавленная накидка. До начала погребальных игр оставалось всего несколько часов. И все же где-то глубоко тлела слабая надежда на то, что я смогу выжать правду из тех, кому она была известна.

Лес словно сжался с наступлением рассвета. За деревьями виднелись камни, окружавшие вход в пещеру Сивиллы, и даже блестел кусочек моря. Как легко я сбился ночью с дороги! Ночь, с ее мраком, не только ограничивает поле зрения человека, но и притупляет его чувства. Да и удар по голове тоже не способствует трезвой оценке действительности.

Уже через пять минут я выехал из леса в каменный лабиринт, с опаской поглядывая по сторонам и больше боясь увидеть Экона, чем не увидеть его. То и дело я принимал какой-нибудь пень или же серую груду камней за его тело. На дороге, проходившей через Кумы, в этот ранний час еще никого не было, но над домами вставших спозаранку людей уже поднимались столбы дыма. Я подъехал к дому Иайи в дальнем конце деревни. Дым над ним не поднимался, все было тихо, и в окнах не горел свет. Я привязал лошадь и направился в обход дома.

Узкую тропинку, ту самую, по которой к нам поднималась Олимпия после нашего визита к Сивилле, я нашел быстро и пошел по ней вниз через мелкий кустарник. Местами тропа становилась едва заметной, а порой вообще пропадала. Несколько раз я ступал на качавшиеся плиты, с трудом сохраняя равновесие. Это была не та тропа, по которой прогуливаются ради удовольствия. Она больше подходила искателям приключений, у которых могли бы быть свои причины пользоваться ею.

Тропа упиралась в груду валунов у самого среза воды, между высокими отвесными каменными стенами. Волны прибоя накатывались на камни и отступали, обнажая узкую полоску пляжа из черного песка. Осмотревшись, я нигде не увидел никаких признаков пещеры, или хотя бы расселины. След соленой воды и морские жители, прицепившиеся к камням, указывали на то, что прилив здесь достигал значительно более высокой отметки. Если сейчас уровень прилива был средним, то, значит, при низкой воде во время отлива пляж был открыт, и по нему можно было пройти за валуны. По отвесным каменным стенам никакого тайного прохода не было. Передо мной был тупик.

И все же я видел, как именно по этой тропе поднялась к нам Олимпия с корзинкой в руке — пустой, если не считать ножа и нескольких корок хлеба, и подол ее столы для верховой езды был мокрым. Я видел, как она побледнела, когда Дионисий решил рассказать мне историю о том, как Красс несколько недель скрывался в морской пещере.

Я приготовился к тому, что вода могла быть холодной, и перелез через валуны на узкий пляж. Почти в тот же миг волна обдала мне ноги, окатив их до колен, и тут же откатилась, заплескавшись на уровне лодыжек. Пришлось вцепиться в камни за спиной, чтобы сохранить равновесие. Волны отступали и накатывались снова, поднимаясь каждый раз все выше, промочив меня до колен. Я двинулся вперед вброд, теперь вода была уже по пояс. По мне с силой били волны, а песок уходил из-под ног так быстро, что едва удавалось сохранять равновесие. В таком узком месте, подумалось мне, отлив может в один миг унести человека в море.

Что я надеялся найти? Чудесную пещеру, которая вот-вот разверзнется в камне по моему хотению? Здесь не было никаких тайн, ничего, кроме камня и воды. Я сделал еще один шаг. Вода словно облизывала какую-то каменную глыбу, торчавшую из пены наподобие головы черепахи, и, стекая с нее, окатывала мне лицо. Я сделал следующий шаг. Волны подкатывались мне под ребра с такой силой, что вполне могли унести на глубину. Я хватался за скалу, как лист за ветку во время урагана. Холод затруднял дыхание. И тут я различил перед собой какие-то пятна.

Я увидел черное отверстие с неровными краями в темной скале, похожее на разинутую пасть беззубого зверя.

При высокой воде прилива проникнуть в это отверстие было невозможно. Это было понятно всякому разумному человеку. Но разумный человек не полез бы по шею в холодную воду, цепляясь за скользкие камни. Мне удалось оторваться от скалы, приблизиться к расселине, зацепиться за покрытые пеной края и подтянуться на руках внутрь. Сзади на меня обрушились волны, и я оказался в ловушке, не имея возможности двинуться ни вперед, ни назад. Бушевавшие струи забивали нос соленой водой. Когда волны наконец отступили, я стал карабкаться вперед и ударился головой о низкий каменный свод. Очевидно, в этот момент и закровоточила снова рана на голове.

В глазах потемнело. Силы оставили меня, следующая волна обрушилась, как неумолимый поток. Я был уверен, что она унесет меня вместе с собой, чудом мне удалось удержаться.

Очередная волна загнала меня в глубь расселины, и я увидел над головой отверстие, в которое лился солнечный свет. Я оказался внутри пещеры.

Света было мало, но в глубине пещеры, на ложе естественного каменистого выступа, я увидел страстно слившуюся друг с другом молодую пару. В женщине, несмотря на сумрак, я сразу узнал Олимпию.

Чистые и стройные линии ее совершенного тела поразили меня, и сыщик Гордиан вознес благодарственную молитву богам, которые утешали его за перенесенные страдания. Загоревшее до бледного золота тонкое тело Олимпии хрупким назвать было нельзя из-за зрелой налитой груди и крутых бедер. Она повернулась на бок, и светлая волна волос прикрыла ее наготу.

Мужчина выпрямился во весь рост, пытаясь защитить ее, и со всей силы ударился о каменный свод. Олимпия вынырнула из-за его плеча и подала ему большой кинжал, похожий на серп, но сделала это неловко, как раз в то время, когда мужчина, ударившись, пригнулся. Она едва не отсекла ему блестящее свидетельство его мужских способностей. Юноша инстинктивно отпрянул от кинжала, снова стукнувшись головой и не сдержав ругательства. Я рассмеялся, несмотря на жалкий вид и насквозь промокшую одежду.

Молодой человек являл собой прекрасный образчик мужественности, не столь изящной, как у Аполлона. Было нечто стихийное, мощное во всем облике юного фавна. Густая каштановая шевелюра венчала словно высеченное скульптором лицо фракийского раба, ибо я уже догадался, что передо мной — Александрос.

Казалось невероятным, чтобы такая девушка, как Олимпия, с талантом и разборчивостью, могла отдаться рабу с конюшен, пусть даже и с явными умственными способностями. Тем более в эту минуту, когда он выглядел довольно тупым и неотесанным, потирая ушибленную голову и протягивая руку к Олимпии за кинжалом.

— Оставьте в покое оружие, я пришел не для того, чтобы сделать вам вред, — устало проговорил я.

Они смотрели на меня с сомнением, широко открытыми глазами. Взгляд Олимпии смягчился — только в этот момент она узнала меня. И то сказать, что у меня должен был быть за вид! Вылезший из забитого пузырившейся пеной тоннеля, обмотанный волокнами морской травы, с каплями стекавшей по лицу крови! Александрос смотрел на меня как на какое-то морское чудовище.

— Погоди, — шепнула ему Олимпия, положив руку на плечо Александросу. — Я его знаю.

— Да? Но кто он такой? — переспросил он с сильным фракийским акцентом, и в его голосе прозвучала какая-то дикая, отчаянная нота. Моя рука скользнула под тунику, где скрывался мой кинжал.

— Сыщик, — ответила Олимпия. — Из Рима. Я говорила тебе о нем.

— Значит, он наконец меня нашел. — Александрос сбросил с плеча руку Олимпии и вытянул вперед свою. Длинное лезвие сверкнуло бледной полосой солнечного света. Он отступил к задней стенке пещеры, глядя на меня как загнанный зверь.

— Именно так, Гордиан? — с подозрением посмотрела на меня Олимпия. — Вы пришли, чтобы отдать его Крассу?

— Отложите в сторону ваш кинжал, — прошептал я, крепко стиснув зубы, чтобы они не стучали. — Вы можете развести огонь? Меня пробирает холод, и я чувствую некоторую слабость.

Олимпия задержала на мне взгляд, потом, словно собравшись с мыслями, потянулась за своей одеждой. Быстро оделась. Затем шагнула ко мне и тронула рукой подол моей туники.

— Прежде всего снимите это, если вы действительно умираете от холода, а не от страха перед кинжалом. Боюсь, что огня здесь разжечь не удастся — нельзя допустить, чтобы кто-то увидел дым, — но мы можем дать вам что-нибудь теплое.

С самого начала пещера мне показалась огромной. Однако в действительности она такой не была. Она представляла собой высокую, выточенную в камне наклонную полость, и пол ее поэтому постепенно поднимался ступенчатыми каменными террасами. Когда моя дрожь отступила, Олимпия положила передо мной несколько кусков черствого хлеба с сыром и даже кое-что из деликатесов, как я понял, принесенных ею Александросу с поминального стола. Я было отказался от еды, не чувствуя голода, но, начав есть, едва смог остановиться.

Скоро я почувствовал себя лучше, хотя приступы боли в голове возникали при каждом резком движении.

— Как скоро выход из пещеры снова будет свободен от воды? Я имею в виду, настолько, чтобы не утонуть, выбираясь отсюда?

Александрос посмотрел в сторону отверстия, где вспененная вода, кажется, отступала. Уже сейчас можно пробраться по воде до выхода и выйти на тропу, не рискуя жизнью.

— Хорошо. Что бы ни случилось, я должен быть там, рядом с ареной, где предстоят погребальные игры. И во что бы то ни стало найти Экона.

— Мальчика? — переспросила Олимпия. Она, видно, не запомнила как следует его имени.

— Да, мальчика. Моего сына.

— Это немой мальчик, — объяснила она Александросу. — Я говорила тебе о нем, помнишь? Но Гордиан, что вы имеете в виду, когда говорите, что должны его найти? Где он по-вашему?

— Ночью, отправившись в Кумы, мы поехали дорогой, которой ехали с вами. На нас напали на обрыве над Авернским озером.

— Лемуры? Эти неприкаянные мертвые души? — шепотом спросил Александрос.

— Нет, хуже: живые люди. Двое, как мне показалось, но я не могу быть в этом уверен. И в этой сумятице исчез Экон. Я потом искал его, но моя голова…

Я дотронулся до раны и вздрогнул от боли. Кровь больше не сочилась.

— Иайа знает, что с этим сделать, — заметила Олимпия. — Ну, так что же Экон?

— Пропал. Я не нашел его и снова потерял сознание. А придя в себя, отправился сюда. Если он вернулся на виллу Гелины, то может пойти на погребальные игры один. Он и раньше видел поединки гладиаторов со смертельным исходом, но резню… Я должен вернуться до ее начала. Эти старики-рабы, и Аполлон… и маленький Метон…

— О чем вы говорите? — посмотрел на меня озадаченный Александрос. — Олимпия, что он имеет в виду под словом «резня»?

Она закусила губу и уныло посмотрела на меня.

— Вы ничего ему не сказали? — спросил я. Олимпия скрипнула зубами. Александроса охватила тревога.

— Что вы имеете в виду под словом «резня»? И что вы говорите о Метоне?

— Он обречен, — ответил я. — Все они обречены на смерть. Все рабы, с полей, из конюшен и из кухонь, будут публично зарезаны на потеху почтенным жителям Залива. Это политика, Александрос. И не просите меня объяснять суть политики Рима. За преступление, совершенное истинным убийцей, которого он не может найти, Красс намерен уничтожить всех рабов в своем доме.

— Сегодня?

— После окончания поединков гладиаторов. Солдаты Красса воздвигли на лугу у Лакринского озера деревянную арену. Это должно быть значительное событие, о котором думающие люди будут говорить повсюду от здешних мест до Рима, даже после того, как Красс разобьет Спартака и наконец сделает себя избранным консулом а может быть, и после этого — кто знает? Может быть, ему удастся сделаться диктатором, как его учитель Сулла.

Ошеломленный Александрос отшатнулся.

— Олимпия, ты мне ничего не сказала…

— Чем бы это помогло? Ты бы только мучился, и не находил себе места…

— А может быть, он захотел бы сделать широкий жест и вернуться в Байи, чтобы встретить лично приговор Красса? — предположил я. — Поэтому вы ничего ему не сказали, Олимпия? И вместо этого привили мысль о том, что ему нужно просто отсидеться в надежном месте, пока не уедет Красс, а потом бежать, и так и не сказали бы ему ни слова о том, что вместо него были преданы смерти все рабы.

— Не вместо него, а вместе с ним! — злобно бросила Олимпия. — Неужели вы думаете, что что-нибудь изменилось бы, если бы Красс схватил Александроса? Он хочет уничтожить рабов, как вы сами только что сказали, из политических соображений, чтобы показать себя. И для Красса будет лучше, если он никогда не найдет Александроса — это позволит ему продолжать рассказывать людям историю о фракийском убийце, бежавшем к Спартаку.

— То, что вы говорите, Олимпия, может быть, верно теперь, но так ли это было сначала, когда Александрос бежал в дом Иайи? Что было бы, если бы вы тогда же отослали его к Крассу? Возник ли бы вообще тогда у Красса план отмщения за смерть Луция Лициния таким ужасным образом? Вы не чувствуете за собой вины в том, что спрятали своего любовника и обрекли всех других рабов на заклание? Стариков, женщин, детей…

— Но Александрос невиновен! Он никогда никого не убивал!

— Так говорите вы. И так, возможно, сказал вам он. Но откуда вам это знать? Что вам известно?

Она сделала шаг назад и шумно втянула в себя воздух. Любовники обменялись странными взглядами.

— Вам известно так же, как и мне, что сам факт того, виновен Александрос или нет, дела не меняет, — заговорила она. — Виновного или невиновного, Красс распял бы его, как только схватил.

— Он не сделал бы этого, если бы я мог доказать его невиновность. Если бы мне удалось раскрыть, кто именно убил Луция Лициния, и если бы я смог это доказать…

— Тогда — именно тогда! — для Красса было бы особенно важно уничтожить Александроса. И вас, разумеется, тоже.

Я покачал головой и тут же скривился от боли в ней.

— Вы говорите загадками, совсем как Сивилла.

Олимпия посмотрела на выход из пещеры, на стенках которой играли блики света, отражавшегося убывавшей водой.

— Вода достаточно отошла, — сказала она. — Нам всем пора подняться в дом и поговорить с Иайей.

Глава двадцать третья

Иайа слишком серьезно восприняла рану у меня на голове. Она отварила в воде смесь каких-то отвратительно пахнувших трав, мелко их изрезала, намазала этой массой длинный полотняный бинт и забинтовала рану. Затем дала мне выпить какое-то снадобье янтарного цвета, которое я не без содрогания поднес к губам, вспоминая Дионисия.

— Я смотрю, у вас большой опыт в применении целебных трав, — заметил я, принюхиваясь к пару, поднимавшемуся из чашки.

— Да, это так, — отозвалась она. — В результате многолетнего изучения способов приготовления красок — собирая нужные растения — я узнала очень многое об этих вещах, и не только о том, какой корень может дать, скажем, великолепный синий тон, но и какой может, например, свести бородавку.

— Или убить человека? — выпалил я.

— Возможно. Лекарство, которое вы только что приняли, вполне может убить человека. Но не в такой концентрации, в какой я дала его вам, — добавила она. — Это в основном экстракт из коры ивы, смешанный с несколькими каплями напитка, который Гомер называл вином забвения. Его изготовляют из египетского мака. Он снимет боль у вас в голове. Пейте же.

— Поэт говорит, что вино забвения мгновенно избавляет от мук. — Я посмотрел в чашку, стараясь уловить контур смерти в поднимавшейся струйке пара.

— Поэтому-то царица Египта и давала его Елене для излечения ее меланхолии.

— Гомер говорит также, что оно приносит забвение, Иайа, но я не должен забыть то, что видел и слышал.

— Количество, которое я вам дала, не усыпит вас, а лишь успокоит стук крови в висках. — Я все еще колебался. Тогда она нахмурилась и разочарованно покачала головой. — Полно, Гордиан, если бы мы хотели принести вам вред, наверное, Александрос вполне мог бы покончить с вами в морской пещере или на круче холма. Даже теперь — и для этого не требуется много воображения — мы могли бы сбросить вас с этой террасы на острые скалы, если бы это входило в наши намерения. Вас смыло бы в море, и вы исчезли бы навсегда. — Она пристально посмотрела на меня. — У меня появилось доверие к вам, Гордиан. Вначале я вам не верила, но теперь верю. Может быть, и вы поверите мне?

Я посмотрел ей в глаза. Она сидела, жестко выпрямившись, на сиденье без спинки в ярко-желтой столе. Солнце еще не поднялось выше крыши дома, и терраса оставалась в тени. Далеко внизу, под нами, волны прибоя бились о скалистый берег. Олимпия с Александросом сидели рядом, глядя на нас с Иайей с таким видом, словно мы были гладиаторами, которым предстоял поединок.

Я снова поднес чашку к губам, но опять отставил ее в сторону. Иайа вздохнула.

— Если бы вы выпили это, боль сразу же прошла бы. И вы были бы благодарны мне за это.

— Дионисию теперь тоже совсем не больно, но не думаю, чтобы он испытывал благодарность за это.

— На что вы намекаете, Гордиан?

— Вы сказали, что верите мне, Иайа. Тогда по крайней мере согласитесь с тем, что мне уже известно. В день моего посещения Сивиллы я видел, как Дионисий тайно следил за Олимпией. Думаю, что он знал об этой морской пещере и о том, кто там скрывался. Поэтому-то и настаивал на том, чтобы Красс рассказывал, как он скрывался в пещере в Испании. Я видел, как вы с Олимпией реагировали на это. Дионисий был очень близок к раскрытию вашей тайны. И на следующий же день, во время поминок, он получил яд в своей чашке. Скажите, Иайа, как я догадываюсь, это был аконит?

— Каковы были симптомы? — Она прищурила глаза.

— У него буквально горел язык, перехватило дыхание и начались судороги. Потом его стало рвать. Не выдержал и кишечник. И все это произошло очень быстро.

— Я сказала бы, что ваша догадка превосходна. Но не могу быть в этом окончательно уверена. Ни я, ни Олимпия не имеем отношения к отравлению.

— Но кто же это сделал?

— Откуда мне это знать? Я же не Сивилла…

— …а всего лишь сосуд и голос Сивиллы.

Иайа поджала губы и втянула сквозь зубы воздух. Лицо ее вытянулось.

— Иногда, Гордиан. Иногда. Или вы действительно желаете узнать тайны, стоящие за Сивиллой? Узнать их опасно для любого человека. Подумайте о безумном Пентее, растерзанном своими матерью и сестрами за противление поклонению Вакху. Некоторые тайны могут быть поняты только женщинами. Для мужчины они бесполезны, а могут быть чреваты очень большой опасностью.

— Но будет ли меньше эта опасность, если их не узнаю? Я начинаю думать, что если не вмешается кто-нибудь из богов, то вряд ли я вообще вернусь в Рим живым.

— Упрямец! — проговорила Иайа, медленно покачав головой. — Какой упрямец. Я вижу, вы не успокоитесь, пока не будете знать все.

— Это в самой моей природе, Иайа. Таким меня сделали боги.

— Да, я вижу. С чего начнем?

— С самого простого вопроса: Сивилла — это вы?

На ее лице появилось страдальческое выражение.

— Я постараюсь ответить, хотя сомневаюсь, чтобы вы меня поняли. Нет, я не Сивилла. Как не Сивилла ни одна женщина. Но среди нас есть такие, в ком Сивилла порой себя проявляет, как бог проявляет себя через Сивиллу. Мы образуем круг посвященных. Мы храним храм, поддерживаем огонь в сердцах, исследуем тайны природы, передаем друг другу ее секреты. Гелина — одна из нас. Она мне более дорога, чем вы можете себе представить, но она слишком деликатный сосуд, чтобы Сивилла выбрала непосредственно ее. На ней лежат иные обязанности. Олимпия тоже посвященная. Но она еще очень молода и неопытна, чтобы Сивилла могла говорить через нее, но скоро это время настанет. Рядом со мной есть и другие, являющиеся такими сосудами. Некоторые живут в Кумах, другие приезжают из такой дали, как Путеолы и Неаполь, и с дальнего берега Залива. Многие из них — потомки греческих семейств, обосновавшихся в этих местах еще до появления здесь римлян. Понимание таких вещей у них в крови.

— Иайа, я не могу отрицать, что встреча с Сивиллой является удивительнейшим событием независимо от того, какую форму оно принимает. Но мне хотелось бы, например, знать, что вы сожгли в огне перед тем, как привести нас в пещеру Сивиллы. Не могло ли быть так, что дым от этого как-то повлиял на мои чувства?

— Вы ошибаетесь очень ненамного, Гордиан. Действительно, некоторые травы и корни при использовании их определенным образом, способствуют полному постижению присутствия Сивиллы. Применение этих субстанций является частью той науки, которую мы изучаем, и передаем своим преемницам.

— В ходе моих путешествий я либо встречал такие травы, либо слышал о них. Офиуса, талассегл, теангелис, гелотофиллис, меса…

— Офиуса происходит из далекой Эфиопии, где ее называют змеиной травой. Говорят, что смотреть на нее опасно, так как это завораживает, и вызывает явление душ умерших. Сивилла не пользуется такими отвратительными средствами. Талассегл также экзотичен и ядовит. Я слышала, что он растет только на берегах реки Инд. Товарищи Александроса называют его «морской слюдой» и считают, что он вызывает у них бред, и ослепляющие видения. Теангелис я знаю хорошо. Он растет на высокогорьях Сирии, Крита и Персии. Маги называют его «посланцем богов» и пьют для предсказания будущего. Гелотофиллис растет в Бактрии, и местные жители называют его листьями смеха. Он просто вызывает интоксикацию, и не добавляет мудрости. Верьте мне, ни одного из этих снадобий вы с тем дымом не вдыхали.

— А что скажете насчет последней названной мной травы месы? Что-то вроде конопли с сильным ароматом…

— Вы выводите меня из себя, Гордиан. Долго будете еще тратить время и энергию на удовлетворение пустого любопытства?

— Ваша правда, Иайа. Тогда, может быть, вы скажете мне, почему подложили в мою постель ту уродливую статуэтку в первую же мою ночь на вилле?

Она опустила глаза.

— Это было испытание. Только посвященному дано понять его смысл.

— Ладно. Каким бы оно ни было — я его выдержал?

— Да.

— А потом вы оставили для меня еще одно послание, рекомендовавшее мне посоветоваться с Сивиллой.

— Да.

— Но почему?

— Сивилла была готова указать вам дорогу к телу Зенона.

— Значит, по расчету Сивиллы, я мог допустить, что Александроса постигла такая же судьба, как и Зенона, и что его тело поглощено озером? Действительно, я допускал такую возможность. В конце концов в конюшни вернулись две лошади. Возвратившись, я мог многое рассказать Крассу и посоветовать ему прекратить поиски Александроса.

— И почему же вы этого не сделали?

— Потому что увидел, как Дионисий следил за Олимпией, а потом и саму Олимпию, возвращавшуюся с пустой корзинкой из морской пещеры. И я понял, что Александроса спрятали где-то здесь, в Кумах. Но скажите мне, Иайа, вы привели меня к телу Зенона для того, чтобы сбить меня со следа?

— Мотивы Сивиллы не всегда понятны. Даже, когда бог соглашается исполнить желания просящих у него, он далеко не всегда пользуется для этого ожидаемыми средствами. Вы могли бы решить, что Александроса мертв, и исходить из допущения. Вместо этого вы сидите здесь, в одном доме с Александросом. Кто возьмется сказать, что Сивилла желала не этого, хотя подобного и трудно было бы ожидать?

— Значит, вы знали о судьбе Зенона и где его можно было увидеть. А Олимпия знала это?

— Да.

— И все же Олимпия, как мне показалось, была искренне потрясена зрелищем обнаруженных нами останков Зенона.

— Олимпия знала о том, что произошло с Зеноном, но не видела его тела, как, впрочем, и я. И мне вовсе не хотелось его увидеть. Поэтому я хотела, чтобы вы побывали на Авернском озере без нее. Вместо этого она отправилась туда с вами, и в ужасе швырнула его останки в яму. У меня нет никакого сомнения в том, что и это было волей бога.

— Я полагаю, что волей бога было и то, что Александрос в ночь убийства пришел не куда-нибудь, а именно к двери вашего дома?

— Возможно, стоит спросить об этом у самого Александроса, — предложила Иайа, уголком глаз взглянув на юного фракийца. — Расскажи Гордиану, что произошло в ночь убийства твоего хозяина.

Александрос покраснел, то ли от того, что не привык разговаривать с посторонними, то ли от воспоминаний той ночи. Олимпия придвинулась к нему ближе и положила руку на его предплечье. Меня поразило то, как свободно она проявляла свою любовь к рабу в присутствии римского гражданина. В морской пещере я застал их врасплох в самом пылу соития, и она не проявила ни малейшей неловкости, только страх и удивление отразились в ее глазах. Еще больше я был поражен той нескрываемой нежностью, которую она проявляла к Александросу на моих с Иайей глазах. Меня изумляла ее преданность, и одновременно мучило сознание бесперспективности этих отношений. К чему могла привести такая безоглядная любовь, кроме несчастья и страданий?

— В ту ночь, — заговорил Александрос, чей сильный фракийский акцент несколько смягчался напряженностью рассказа, — мы узнали, что сюда ехал Красс. Я никогда раньше его не видел, так как был новичком в доме, но, разумеется, много о нем слышал. Старый Зенон говорил мне, что этот его приезд был неожиданным, хозяин не был к нему подготовлен и очень нервничал.

— Тебе известно, чем был расстроен Луций?

— Было что-то не в порядке со счетами. В чем именно было дело, я так и не понял.

— Даже несмотря на то, что иногда помогал Зенону в работе?

— Я могу складывать суммы и делать нужные отметки, но редко знал, что именно складывал. Но Зенон-то знал, или по крайней мере думал, что знал. Он говорил, что хозяин занимался какими-то секретными сделками, чем-то очень плохим, что хозяин проводил какие-то махинации за спиной Красса и что Красс очень рассердится. В тот день, после полудня, мы втроем работали в библиотеке, просматривая все счета. Потом хозяин отослал меня. Как мне показалось, он хотел сказать Зенону что-то такое, чего я не должен был слышать. Позднее он отослал и Зенона. В конюшне я спросил Зенона, что происходило, но он лишь молча раздумывал над чем-то и ничего мне не сказал. Стало темнеть. Я поел и стал помогать другим конюхам. А потом пошел спать.

— В конюшнях?

— Да.

— Ты обычно спал там?

— Александрос обычно спал в моей комнате, — сказала Олимпия, — рядом с комнатой Иайи, в доме. Но в ту ночь мы с Иайей были в Кумах.

— Понятно. Продолжай, Александрос. Значит, ты спал в конюшне.

— Да, а потом меня разбудил Зенон. В руке у него был фонарь. Мне не хотелось вставать, и я сказал ему, что еще рано. Он сказал, что приехал какой-то человек, привязал лошадь у входной двери, и вошел в дом, к хозяину. Сказал, что оба они сидят в библиотеке и тихо разговаривают за плотно закрытой дверью.

— Вот как? И кто же был этот посетитель?

— Он стоял около книжных полок, спиной к двери, и просматривал некоторые свитки. Зенон его фактически не видел, но заметил, что он был в доспехах, а свою накидку бросил на одно из кресел.

— Накидка? — переспросил я.

— Да, простая темная накидка, с эмблемой на углу одной полы — это был какой-то знак, приколотый к материи, как брошь. Зенон видел ее много раз и раньше. Он сказал, что узнал эмблему.

— Да?

— Это была эмблема Красса.

— Нет, — возразил я, резко покачав головой, чем вызвал такой сильный приступ боли, что мне пришлось взять чашку с настоем ивовой коры, сдобренным вином забвения, и выпить его до дна.

— Нет. Это лишено всякого смысла.

— И тем не менее, — настаивал Александрос, — Зенон сказал, что в библиотеке с хозяином был Красс и что лицо хозяина было бело, как тога сенатора. Я сказал ему, что мы ничего не можем сделать. Если хозяин во что-то влип, то это были его проблемы. Но Зенон решил, что мы должны пойти к двери в библиотеку и подслушать, что там происходит. Я сказал ему, что он сошел с ума, и повернулся на другой бок, чтобы снова уснуть. Но он не оставлял меня в покое, пока я не встал с соломы, не накинул плащ и не вышел вместе с ним на внутренний двор.

Была ясная, но очень ветреная ночь. Над головой с шумом раскачивались деревья, как громадные призраки, качавшие головами и словно шептавшие: «Нет, нет!» Тогда я понял, что происходит что-то скверное. Зенон подбежал к двери и открыл ее. Я последовал за ним. Все случилось так быстро, что подробности мне было трудно запомнить. Мы были в небольшом коридоре, что вел в атриум. Внезапно Зенон отступил назад, едва не сбив меня с ног. Через его плечо я увидел какого-то человека в доспехах, стоявшего на коленях с фонарем в руке рядом с телом хозяина, голова которого была пробита и сильно кровоточила.

— И этим человеком был Марк Красс? — не веря себе, спросил я.

— Я видел его лицо всего один момент. В свете фонаря по стенам ходили какие-то странные тени, а сам он оставался скрытым во мраке. Даже если бы я его ясно видел, узнать его было бы трудно. Я же говорил вам, что никогда не видел Красса. Что я хорошо видел, так это хозяина, вернее, его безжизненное тело и разбитое, кровоточившее лицо. Человек поставил на пол фонарь, поднялся на ноги, и перед нами блеснул сталью в свете фонаря его меч. Он заговорил тихим голосом, в котором не было ни испуга, ни злобы, но холодным, просто ледяным. Он обвинил в убийстве хозяина нас: «Вы заплатите за это!» — говорил он. «Я полюбуюсь вами обоими, пригвожденными к деревьям!»

Зенон обхватил меня и поволок за дверь, через внутренний двор, в конюшню.

— Лошадей! — твердил он. — Бежать! Бежать! — Я вывел лошадей, мы вскочили на них и выехали за ворота прежде, чем мог опомниться этот человек. Зенон скакал как безумный.

— Куда нам ехать? — спрашивал он, тряся головой и плача. — Куда ехать? Бедный хозяин умер, и в этом обвинят нас!

Я подумал об Олимпии и вспомнил дом Иайи в Кумах. До того я был здесь раза два с какими-то поручениями и подумал, что смогу найти дорогу сюда в темноте, но это оказалось не так легко.

— Да, я и сам в этом убедился, — вставил я.

— Мы ехали слишком быстро, а ветер все крепчал, так что не могли слышать друг друга. К тому же сгущался туман. Зеноном овладела безумная паника. Потом мы повернули не там, где надо, и оказались на выступе скалы над Авернским озером. Моя лошадь, которую я хорошо понимал, вовремя остановилась, правда, так неожиданно, что я едва не перелетел через ее голову. Но Зенон редко ездил на лошади. Когда его кобыла попыталась остановиться, он, должно быть, пришпорил ее, и она сбросила его вниз. На моих глазах он исчез в поглотившем его густом тумане. В наступившей тишине я услышал слабый, далекий всплеск, как бывает при падении человека в воду на илистом мелководье.

Потом до меня донесся его пронзительный крик. Долгий, ужасный вопль из мрачной бездны. И снова все стихло.

Я пытался в темноте найти дорогу вниз, на берег озера, но окончательно запутался среди деревьев в густом тумане. Я громко звал его, но он не откликался, и не было слышно даже ни одного стона. Я сказал что-то не так?

— Почему ты спрашиваешь?

— У вас такое выражение лица, Гордиан, словно вы побывали там сами.

— Я просто вспоминаю сегодняшнюю ночь… Меня охватил страх при мысли об Эконе. Продолжай. Что было дальше?

— Я наконец разыскал дорогу в Кумы. Не разбудив рабов, я вошел в дом и рассказал обо всем Олимпии. Мысль спрятать меня в пещере принадлежала Иайе. Кумы — маленькое поселение, и все у всех на виду. Но вы нас нашли даже в пещере.

— Первым вас нашел Дионисий. И вы должны быть благодарны богам за то, что он не сказал об этом Крассу. А может быть, и кому-то еще. — Я искоса посмотрел на Иайу.

— Опять ваши намеки! — Иайа вцепилась в подлокотники своего кресла.

— Поверьте, Иайа, у меня есть и глаза и нос. Этот дом полон редких корней и трав, среди них есть и аконит. В тот день, когда мы беседовали с Сивиллой, я увидел банку с ним в комнате, в которой вы составляете ваши краски. И представил себе, что у вас вполне могли быть также и рвотный корень, и белена, и лютик ядовитый…

— Кое-что из этого у меня, действительно, есть, но не для того, чтобы убивать людей! Вещества, которые могут убить, могут и лечить болезни, если использовать их со знанием дела. Вы настаиваете на том, чтобы я поклялась, Гордиан? Я клянусь вам святостью гробницы Сивиллы, богом, Вещающим ее губами, в том, что никто из присутствующих в этом доме не совершил убийства Дионисия!

В клятвенном порыве она привстала. А когда снова медленно опустилась в кресло, на террасе стало особенно тихо. Даже доносившийся снизу шум волн звучал как-то приглушенно. Солнце наконец поднялось над крышей дома, окрасив стену террасы полосами желтого света. Одинокое облако ненадолго закрыло солнце, и все опять погрузилось в тень, потом оно уплыло, и в лицо мне снова ударило солнце, отраженное ослепительно белыми камнями. Голова у меня больше не болела, и во всем теле чувствовалась теперь приятная легкость.

— Очень хорошо. Договорились. Вы не убивали Дионисия. Но кто же это сделал, хотел бы я знать?

— А вы как думаете? Тот же, кто убил и Луция Лициния. Красс, — сказала Иайа.

— Но почему?

— Этого я сказать не могу, но теперь думаю, что вам, Гордиан, пора сказать мне о том, что знаете вы. Например, вчера вы заставили раба Аполлона нырять с причала, что ниже дома Гелины. Как я понимаю, вы сделали какое-то потрясающее открытие.

— Кто вам об этом сказал? Метон?

— Возможно.

— Пожалуйста, без тайн, Иайа.

— Прекрасно. Да, мне об этом сказал Метон. Поразительно, но мы с вами, Гордиан, пришли к одним и тем же выводам.

— О том, что Луций продавал оружие восставшим рабам, получая в обмен на него награбленные золото и драгоценности?

— Именно так. Я думаю, что о таком скандальном деле мог заподозрить и Дионисий. Поэтому-то он и не стал раскрывать место, где прятался Александрос — понимая, что есть еще более важная тайна, которую следует раскрыть в первую очередь. Метон сказал мне также, что вы нашли в комнате Дионисия некоторые документы — обвинительные материалы, касающиеся преступных планов Луция.

— Возможно. Дело в том, что сам Красс не мог их полностью расшифровать.

— О, может ли это быть?

— Надо же когда-то сказать то, о чем всегда молчат? Да, Красс сам был замешан в этом предприятии!

— Красс, тайно снабжающий оружием Спартака? Это невозможно!

— Возможно, и еще как, для такого алчного человека, как Марк Красс. Он очень тщеславный, что рассчитывал возглавить поход против рабов, воображая себя блестящим стратегом, что его победе не помешает даже то, что он сам вооружает врага римским оружием!

— Значит, вы считаете, что он отравил Дионисия потому, что философ был близок к тому, чтобы его разоблачить?

— Возможно. Но более вероятно, что Дионисий намеревался заняться шантажом, тонким шантажом, домогаясь всего лишь содержания и места в свите Красса. Но такие люди, как Красс, не церемонятся с подчиненными, владеющими их тайной. Дионисий был слишком глуп, чтобы понять, что использование этой осведомленности не могло принести ему выгоды. Поэтому следовало держать эти тайны при себе, тогда он мог бы остаться в живых.

— Но почему Красс убил Луция?

Иайа посмотрела вниз, на свои ноги, к пальцам которых подбиралось тепло солнечного пятна на полу.

— Кто его знает? Красс тайно приехал той ночью для обсуждения их общих дел. Возможно, Луций начал пренебрегать выполнением задач, поставленных перед ним Крассом, угрожая тем самым разоблачением им обоим. Все выглядело так, что Луций запаниковал. Возможно, Красс обнаружил, что тот его обманывал. Как бы там ни было, но Красс хватил Луция статуэткой по голове и убил его, а затем ухитрился обратить даже этот момент безумия в свою пользу, создав видимость того, что преступление совершил какой-то сторонник Спартака.

Некоторое время я молча смотрел на то, как от горизонта к берегу бесконечной чередой катились волны.

— Высшая степень лицемерия! — покачал я головой. — Это слишком чудовищно, чтобы в это можно было поверить. Но в таком случае, почему Красс послал за мной?

— По настоянию Гелины и Муммия. Ему было бы трудно отказать в проведении беспристрастного расследования смерти столь близкого родственника.

— А как Дионисию удалось получить эти документы?

— Нам вряд ли удастся это узнать, объяснения из уст самого Дионисия мы уже никогда не получим.

— Как я вижу, вы не вполне удовлетворены, — заметила Иайа, глядя на мое лицо.

— Удовлетворен? Я больше чем неудовлетворен. Стоило мне и моему сыну подвергаться опасности ради того, чтобы участвовать в таком подлом обмане. Красс решает все свои проблемы с помощью серебра? Почему бы нет! Если такие люди, как я, сделают все за столько-то монет. Он с таким же успехом мог бы просто послать мне деньги в Рим.

— Я надеялась, — продолжала Иайа, — что вы будете удовлетворены моим объяснением событий. Однако существуют некоторые другие обстоятельства, о которых вам ничего не известно. Они могут пролить свет на ход мыслей Красса. Это такие деликатные вещи, такие сугубо личные, что я даже колеблюсь, можно ли их с вами обсуждать. Но я думаю, что Гелина меня поймет. Вам, конечно, известно, что они с Луцием были бездетны.