— Но люди знали, кто она такая. — Ее голос звучал спокойно. — Эту женщину потом разоблачили.

Но ты покачал головой.

— Ты могла бы подняться на борт корабля на Мадейре, — продолжил Банкс. — Там никто за тобой пристально наблюдать не будет. Я скажу Куку, что один из моих рисовальщиков ждет на Мадейре. Вот и все.

— Я должен начать исправлять, — произнес ты и тут же уточнил: — Я должен все исправить.

— Джозеф! Разве может женщина на корабле притвориться мужчиной? Там же все…

Ночи напролет после той истории с акулами мы с твоим отцом гадали, что будет дальше, кем ты станешь. Я верю, что в тот день на кладбище мы впервые по-настоящему поняли, на что ты способен. И если в тебе больше от богов, чем от нас, если ты нечто новое, если тебе суждено преобразить острова, если телом маленького мальчишки двигают прежние короли, — тогда, разумеется, я не сумею помочь тебе раскрыть твои задатки. Мое время в роли твоей матери было как последние судорожные вздохи той совы, и вскоре тебе пришлось бы аккуратно опустить мою любовь в могилу, забросать землей своего детства и уйти.

— На сей раз для моей группы выделят больше места. Об этом уже есть договоренность. Я потребую еще каюту, рядом со своей. Они не откажут.

Помню, как мы сидели на траве, я откинулась на грудь твоему отцу. На ров с водой надвинулись сумерки, но вдалеке загорались, мигая, огни Гонолулу. Меня не оставляло золотистое ощущение последнего полета совы, хотя образ этого полета давным-давно ускользнул в темноту.

Мисс Браун отвернулась, пытаясь представить себя подстриженную, втиснутую в тесный сюртук.

Часть II

— Только подумай! — воскликнул он. — Ты своими глазами увидишь океаны и тропические леса, все, о чем мы говорили, своими собственными глазами. Побываешь со мной в землях, еще не нанесенных на карту, посмотришь в ночном небе на созвездие Южного Креста. Сможешь подставить лицо ветру, дующему из Антарктики, когда мы станем огибать мыс Доброй Надежды. Увидишь сама все, что воображала! Подумай об этом! Подумай, как это будет прекрасно!

Восхождение

Она сознавала, что подобное невероятно, что это просто безумие, рожденное долгими вечерами под зимними звездами. И все же свет от камина трансформировал его слова в яркие образы, а мечты, хранящиеся в самой-самой глубине, вдруг оказались на мгновение так близко, что их можно было потрогать руками. Ради этого она бы рискнула очень многим. И ради того, чтобы быть с ним. Хотя мисс Браун знала, что рано или поздно его потеряет.

6

Через неделю на оживленный постоялый двор Белл-Пост, заставленный почтовыми каретами, вкатил экипаж. Это было на середине пути между Лондоном и Батом. Экипаж ничем не примечательный, постоялый двор тоже, и слуга, который выскочил, чтобы помочь выйти прибывшим, был без ливреи. Из экипажа вышли двое, одетые скромно, но дорого. Наверное, мелкопоместные дворяне, подумал хозяин, приветствуя их и препровождая в отдельный номер. Его больше интересовала одежда гостей, чем лица, и потому он не заметил, с какой заботой относился тот, кто повыше, к другому, щуплому и бледному. Прислуживающая им женщина ко второму вовсе не приглядывалась. Ее внимание было обращено на крупного мужчину, красивого, с благородными манерами. Будь она внимательнее, то наверняка подивилась бы хрупкости сложения его спутника. Мальчику из паба, ринувшемуся придержать для них дверь, вообще заметить что-либо странное было мудрено. Сколько разных путников проходили мимо него каждый день. Однако он долго помнил сияющую золотую монету, которую тот, что повыше, прижал к его ладони.

ДИН, 2004. СПОКАН

И никто особо не озаботился, когда на утро экипаж отъехал, повернув к Лондону. То есть в ту сторону, откуда прибыл.

Я так думаю, до того как первые гавайцы стали гавайцами, они жили на Фиджи, Тонге или где, и у них было слишком много войн и слишком много королей, и тогда самые сильные посмотрели на звезды и увидели карту в будущее, которое они могут сделать своим. Гнули спины, делали себе каноэ, чтобы выдержали волны высотой в сорок футов, широкие паруса забирали ветер в кулак, и тогда они уплыли с прежней земли. Прощайте, бывшие короли, прощайте, бывшие боги, прощайте, бывшие законы, прощай, бывшая власть, прощайте, бывшие запреты. После ночей на воде и соли на татуированных мышцах настало время, когда они увидели белый свет луны над новой землей Гавайев и такие: вот оно. Это наше. Это всё мы, это всё сейчас.



Вот так и я в первый вечер в Спокане. Я по настоящему сильно чуствовал всех королей, что были до меня, как будто они были в моем сердце, как будто они пели у меня в крови. Я видел их рядом с собой, даже не закрывая глаза. Мы с ними были одинаковыми: я пересек огромное небесное пространство между Гавайями и материком, из окна самолета видел большие сетки огней материковых городов, небоскребы и скоростные шоссе, которые не останавливались ни на минуту, сплошь золотые и белые. Для меня они были как звезды в море для первых гавайцев, они указывали путь к тому, что станет моим. Когда я вышел из ночного автобуса “аэропорт — Спокан”, увидел чистые газоны, новые кирпичные дома и команду тренеров, которые пришли встречать меня, одного из лучших первокурсников-баскетболистов во всей стране, я такой: это всё я, это всё сейчас. Королюйте меня, ублюдки.

Она знала с самого начала, что они себя обманывают. Их попытки отрепетировать маскарад заканчивались успехом, поскольку окружающие были не слишком внимательны. Они выезжали таким образом еще несколько раз с одинаковым результатом. Вероятно, на корабле по пути на Мадейру все сойдет благополучно. Пассажир, сидящий тихо в своей каюте, — явление обычное. Да там никто особенно не приглядывается. Не до этого. Мисс Браун не нужно ни с кем разговаривать. Попросит принести еду, еще что-нибудь, и все. Банкс заверил, что команда не проявляет к пассажирам любопытства. Для них главное, чтобы ты оплатил проезд и не доставлял неприятностей. Тем более что большинство пассажиров будут мучиться морской болезнью. Команда к этому привыкла.

Раньше, еще на Гавайях, все от меня хотели чтобы я верил в Ноа, поднимал его. Как будто я обязан его беречь, быть на втором месте и помогать ему пересечь финишную черту.

Не хочу вас огорчать, но я не гожусь для второго места.

Но она знала, что на Мадейре все будет иначе. Банкс даст ей рекомендательное письмо в Английский Дом, где останавливаются англичане, и уж тут не преминут поинтересоваться гостем. Даже если она станет проводить все дни, собирая на холмах гербарий, избежать расспросов не удастся. Мисс Браун уже сейчас трепетала при мысли о позоре и унижении в случае разоблачения. И все же, что страшного случится? Защищенная рекомендательным письмом, она, наверное, может не бояться публичного разоблачения. Если и догадаются, то ей ничего не скажут, а станут судачить между собой. Это неприятно, но пусть судачат. В случае полного провала возвратится в Лондон первым же кораблем. Репутация Банкса не пострадает. Зато она увидит столько нового, получит незабываемые впечатления, сделает массу рисунков!

И ради чего? Не то что бы Ноа нам чем-то отплатил, в конце каждого месяца мама с папой по прежнему сидят без денег. Как и везде на островах. Если хочешь из этого выбраться, нужно стать настолько хорошим, что тебе нельзя не заплатить. И заплатить много. Я знал то, что именно так и сделаю, когда наконец доберусь до Спокана.

Но если ее не разоблачат на Мадейре, то на корабле «Резолюция» — обязательно. Одурачить Кука не удастся. Банкс всегда восхищался его проницательностью. Итак, капитан непременно узнает правду, и что тогда? Если это случится в самом начале, у нее будет возможность, краснея, незаметно исчезнуть с корабля, оставив Джозефа объясняться. Он что-нибудь придумает, они с капитаном посмеются, и к концу трехгодичного плавания все забудут. А если такое случится позднее, в открытом море? Можно ли после этого нормально существовать на судне? Конфуз, унижение и все прочее, но она будет там, когда корабль пересечет экватор, зайдет в Рио-де-Жанейро. Даже если Кук в порту потребует покинуть корабль, все увиденное уже будет при ней. Осуществится то, о чем она никогда не осмеливалась даже мечтать.

Началось все кажется осенью 2004-го. Меня интересовал только баскетбол. Капитаны проводили межсезонные тренировки, мы все были на стадионе, наверху, где беговые дорожки. Приседания у стены, бег с ускорением, потом обратно в качалку. Парни спрашивали, ты когда-нибудь видел такое место, ряды, ряды, ряды чистых трибун для тысяч болельщиков, качалка оборудована по последнему слову техники, стойки в свежей краске, я такой, думаете, если я с островов, то никогда такого не видел? Но вообще правда не видел, не потому что с островов а потому что из Линкольн-Хай. Такие тренажерки я видел только на выездных играх в Кахене или в других богатеньких частных школах. Так что да, я видел такое место, но никогда прежде оно не было моим.

Имелось еще обстоятельство, которое приводило мисс Браун в трепет, о чем она не признавалась Банксу. Ей предстояло путешествовать одной. Без сопровождения. Она будет вынуждена во всем полагаться только на себя. О такой независимости ни одна женщина в ее мире никогда не помышляла. Одна мысль, что подобное возможно, вызывала в ней бурю волнения. В случае разоблачения ее ждут насмешки, презрение, но так или иначе жить с этим можно. После возвращения со временем все неприятное изгладится из памяти, останется лишь то, чего она достигла.

Коридоры, лаборатории, столовки будто перекрашивают раз в два года, симпатичный книжный магазинчик, цены офигеть. Но я клянусь, везде кроме разве что раздевалок, университет был белый как молоко. Я видел смуглых на кампусе, ну слава богу, а то я уж думал, я тут один такой.

А занятия? Я даже не знал, на какие записался, честное слово, этим занимался кто-то из руководства команды, а с домашкой мне помогали, парни из команды в первую же неделю подсказали — найди репетитора, лучше студентку второго курса, большие глаза, джинсы в обтяжку, крестик на шее, типа того. Она поможет, сказали они, она знает, кто мы такие. Так и вышло. Слова и цифры, конечно, мне приходилось писать самому, но если мой мозг и был там, то на сгибе ее локтя, на веснушках вокруг носа. В универе мне явно понравится.

Банкс о вероятности провала пока не задумывался. Это опасно — любить и быть оптимистом. Он по-прежнему был слегка опьянен успехом и знал, что его план сработает, потому что он заставит его сработать. Главное — действовать решительно. Но даже у него возникали моменты, когда неожиданно становилось тревожно. Банкс иногда просыпался ночью в панике, что ее нет рядом. Затем долго лежал и смотрел на нее спящую, свернувшуюся под одеялом, прислушивался к дыханию, легкому, едва ощутимому. В такие моменты в нем пробуждалась необычайная нежность, и мысль о задуманной авантюре казалась в лучшем случае смехотворной. Отправляться ей одной в такую даль — немыслимое безрассудство, на которое она решается под его давлением, из-за его эгоизма. Банкс давал себе клятву, что утром отменит все планы. Но потом, проснувшись, возбужденный близостью ее тела, забывал ночные страхи и вспоминал, какая мисс Браун смелая, дерзкая, особенная, не похожая ни на одну женщину. Начинал гордиться, что она согласилась пойти на такой риск.

Но баскетболом мы занимались всерьез. Каждый день, все время. Пятнадцать человек на тренировке в десять раз жестче чем все, что было дома. Все время бросали мяч, тук тук тук о полированные доски, идеальный скрип наших подошв. Мы отрабатывали игру один на один, мы отрабатывали два на два, мы отрабатывали два на одного. Отбивали броски в прыжке со средней дистанции, броски в прыжке с разворота и с трехочковой линии. Но уже на другом уровне. Парни из команды были сильнее, быстрее и умнее чем все, против кого я играл дома, в Линкольне, теперь я играю с мужчинами, не с пацанами, и в тот первый год я это чуствовал. Они все были на шаг с лишним впереди меня в воздухе, половину моих мячей блокировали или отбирали, и атмосфера вокруг меня словно обмякала и падала.

С наступлением весны Банкса захватили дела. В этот раз подготовка к путешествию осложнялась тем, что его осаждали бесконечные ботаники, таксидермисты, философы, священники, часовщики, лавочники, изобретатели, художники, спекулянты, торговцы, портные, нищие и оптимистичные отпрыски различных благородных семей. Каждый горел нетерпением завести знакомство, намекнуть на какие-то замыслы, предложить совет, подробно рассказать о своих талантах и обязательно что-нибудь попросить. Но самым скверным являлось то, что его планы по обустройству группы на борту оказались под угрозой срыва.

Быть круче. Быть сильнее и быстрее. Я должен.

После тренировок мы обычно сидели вчетвером или впятером в кафетерии, к коленям примотаны толстые мешочки со льдом, мы таращимся в тарелки с вялой говядиной и брокколи, есть не хочется, потому что тренер гонял нас как быков на кариде и мы еще не отошли. Столовая до балок потолка провоняла жирным горелым мясом, столешница холодная, в голове хули-хули[66]. От всего этого я чуствовал себя угашеным, хотя был трезв как Иегова.

Неожиданно на его пути встал Кук. Для первого путешествия капитан выбрал корабль-угольщик, приземистый, с округлым дном. Судно медленное, зато устойчивое. «Эндевур» им хорошо послужил, но Банкс надеялся, что для второго путешествия капитан Кук выберет больший корабль. Адмиралтейство было готово на это согласиться, если капитан пожелает. Банкс запросил больше кают для группы и еще одну рядом со своей для личного живописца. Однако, к его смятению, капитан Кук отказался от фрегата и настоял на угольщике. Команда его выбор поддержала. Расстроенный этим решением, Банкс стал засыпать адмиралтейство раздраженными письмами, аргументируя свои потребности в помещениях для группы. В адмиралтействе к Банксу относились с большим уважением и решили сделать на корабле-угольщике «Резолюция» необходимые надстройки. В конце концов Банкс свои каюты получил.

— Кажется, я только что заснул с открытыми глазами, — сказал Грант.

— Заснул, — произнес Де Шон, — я сам видел. А я пытаюсь не обоссаться. Как тут отлить, если я весь в этом? — Он дрыгнул коленом, мешочек со льдом брякнул. — Если уж делают нам эти компрессы, пусть тогда и памперсы выдают.

Казалось, можно радоваться победе, но он по-прежнему чувствовал себя уязвленным. Ведь его рекомендации выбрать для путешествия большее судно не учли. Хуже того, это привело к конфликту с Куком, с человеком, которого он уважал и с кем прежде у него не возникало разногласий. Это поколебало уверенность Банкса в том, отнесется ли терпимо капитан Кук к появлению на борту еще одного пассажира. Меряя шагами комнату в доме на Нью-Берлингтон-стрит, Банкс пытался понять истинные причины своего гнева. Суровый, но справедливый, безукоризненно честный капитан, выходец из Йоркшира, обладал множеством достоинств, которыми Банкс не уставал восхищаться. Мысль, что он вознамерился в лучшем случае обмануть Кука, а в худшем — поставить его в неловкое положение, была не из приятных. Капитан Кук считался идеалом благородства, Банкс всегда стремился подражать ему, а намерение тайно провести на корабль свою возлюбленную можно было расценить как бесчестный поступок. Банкс чувствовал себя виноватым и не мог с этим примириться. Его начали раздражать достоинства капитана Кука. Их конфликт обострялся.

— А ты что, восстанавливаешь водный баланс? — Грант кивнул на высокий стакан, из которого пил Де Шон. — Вечно он старается восстановить водный баланс, но с утра первым делом пьет диетическую колу. (Они жили в одной комнате, белозадый Грант, виггер[67] из Стоктона[68], и Де Шон из Эл-Эй[69].)

Удивительно, но чем сильнее сомневался Банкс, тем отчаяннее становилась мисс Браун, Лето в этом году пришло рано, дни стали длинными и жаркими, ночи короткими и душными. Относительно ее проезда на Мадейру все было договорено. Деньги, проживание… Фантазия стала приобретать реальные черты. Мисс Браун прокручивала в голове каждый этап путешествия — доехать в карете до Саутгемптона, найти корабль «Робин», подняться на борт и так далее, — репетировала все свои реплики, манеры, многократно повторяла имя и фамилию. И подавляла страхи, не давая им вырасти и подавить себя. В этот период Банксу нужно было постоянно находиться в Лондоне, так что его визиты стали нерегулярными и короткими. Теперь было легче представить, как все произойдет, когда он уедет, а она останется в Ричмонде. И чем больше она размышляла над этим, тем сильнее укреплялась в мнении, что все делает правильно. Не важно, что случится дальше.

— Мне нужен кофеин, — извиняющимся тоном ответил Де Шон.

— Так выпей кофе, придурок.

За неделю до отплытия после наступления сумерек мисс Браун оделась в свой новый костюм и вышла из дома. На улицах царила тишина, лишь иногда попадались редкие прохожие. Горели огни в домах и тавернах у реки. Хмуро поблескивало темное стекло Темзы. Мисс Браун двигалась по городу, никем не замеченная, больше часа, прощаясь со знакомыми местами. Добралась до окраины, приблизилась к опушке леса. Предстоящая поездка ее жутко пугала. Она вгляделась во мрак, подняла голову к облакам, проносящимся мимо луны, порывисто вдохнула, выдохнула и почувствовала, что успокаивается.

— На вкус как твоя мама.

— Ну хватит, — сказал Грант. — Я тут типа пытаюсь расслабиться.



— Да ты весь семестр расслаблялся, — сказал Де Шон, — на занятиях по истории и вообще. Я, кроме экономического расчета, ни о чем думать не могу. Экзамен через два дня, я должен готовиться, а у меня голова, будто я укурился.

— Как воздушный шарик, да? Как будто шея ее не держит.

Банкс прискакал к ней, чтобы объявить решение. Надо прекращать игру, пока не поздно. Это к добру не приведет. Они собирались провести эту ночь вместе. Последнюю. Назавтра она должна была отправиться в путь. Теперь он намеревался сообщить ей, что никакого пути не будет. Она остается. Банкс станет виниться, молить о прощении, скажет, что их затея безумна, на него нашло помрачение, капитана Кука провести не удастся. Потом они обсудят, как сложится их жизнь после его возвращения.

— Во-во.

Он принял это решение и почувствовал невероятное облегчение.

— У Гранта голова всегда так, — сказал я. — Наверняка он из тех, кто на занятиях ест клей на задней парте.

На пороге дома в Ричмонде его встретила хмурая Марта. Протянула записку. Он раскрыл. Знакомый наклонный почерк.

— В началке, с этими своими большими ушами, — подхватил Де Шон. — Я это прям вижу.



— Ладно в началке, я говорю о прошлой неделе, — ответил я.

Де Шон с Грантом грохнули, прям взвыли от смеха, сложились пополам, и другие парни тоже.

Тогда я и почуствовал это. Я понемногу вписывался, становился одним из них. Мы чиркали по площадке до кровавого пота, работали вместе, как они говорили, хорошо, следущий пас дай посильнее, сделай точную передачу, или когда я в конце концов забросил несколько мячей в прыжке, они такие, вот, давай еще раз, и так всегда — я знал то, что они в меня верят. Они видели, кто я и кем стану.

Мой дорогой, прости меня. Если бы я провела еще одну ночь в твоих объятиях, то обязательно бы передумала. Легко бояться, когда ты рядом. Одна я не имею права на страх. Я знаю, ты приедешь, обнимешь и начнешь отговаривать. Поэтому я уезжаю сейчас. Уже все решено, нельзя малодушничать. Я буду ждать тебя на Мадейре. Найди меня там.

А дома? С начала семестра я звонил маме с папой, обычно сидел на кушетке, которую мы засовывали под нашу кровать-чердак, кушетка была клетчатая, зеленая как авокадо, в веснушках сигаретных ожогов, у стены напротив мини холодильник. Мой сосед по комнате, Прайс, царапал ручкой бумагу, делал домашку — ноутбука у него не было, как и у меня. Наверное, мы были единственными без компьютеров во всем универе, такое чуство, что мне все время напоминали, откуда я родом — и я говорил со всеми по телефону, с мамой, папой, Ноа, Кауи, по очереди.

— Ну как погодка? — спрашивал я каждый раз папу, потому что ему нравилось смеяться над моей мерзлявой задницей. “Братан, отличная, каждый день, мы с мамой, Кауи и Ноа в прошлые выходные были на пляже, утром солнце, ночью дождик, просто супер. А как там в краю строганого льда?[70] Ты уже примерз языком к столбу? — И со смехом добавлял: — Не-не-не, говори давай, чё как”.



Он рассказывал мне какие-то мелочи, потом трубку брала мама и тоже рассказывала о чем-то, но оба довольно скоро переходили к главному и такие, типа, видел бы ты, чем занимается твой брат. Каждый раз, в каждый мой звонок разговор непременно переходил на Ноа, что бы я не делал. Они говорили, что даже учителя не представляют, что делать с Ноа, он поглощает самые сложные курсы в Кахене, причем и по химии, и по гавайскому языку, и по матанализу, как будто это легкотня. О его успехах даже в “Гонолулу Эдвертайзер”[71] написали, и тут же пошли пухлые конверты, имейлы и звонки из колледжей, они буквально осаждали родителей, чтобы Ноа уже сейчас начал у них занятия. А родители отвечали, скорее всего, он поедет в Стэнфорд.

Подписи не было, но внизу листа он увидел приписку. Всего несколько строчек, мелкими буквами:

Я ненавидел эту часть разговора. Я и хотел, и не хотел знать, чем он занимается. Особенно чем он занимается по настоящему, я о его способностях кахуны, понимаете? Но мама обычно рассказывала только об очередной награде, которую получил Ноа, новых крутых курсах и прочем, а о других его качествах ни слова — о том, чего мы до сих пор не понимаем. “Хотела бы я знать, что с ним происходит, — говорила мама. — Он тебе не рассказывал?”



Первые пару раз она спрашивала меня о нем, будто мы с ним общаемся за ее спиной, как обычные братья, — наверное, мама просто не понимала, как обстоят дела.

В тот раз я огрызнулся.

— Знаешь, — сказал я, — кажется, я в него больше не верю. Во всяком случае, так, как ты.

Сейчас темно, дует ветер, и мне почему-то страшно. Что бы ни выпало на нашу долю, я всегда буду думать о тебе. Если можешь, думай обо мне.

— Да не во что тут верить, — ответила мама, — ты же сам все видел, собственными глазами, не будешь же ты это отрицать?

— Я же не утверждаю, что этого нет, — сказал я. — Но почему тогда я ничего такого не чувствую? Если это боги, почему они не во всех нас?

— Где ты этого набрался? — спросила мама. — Хоуле так на тебя влияют? Раньше ты так не говорил.

— Я просто вижу, что вы не понимаете главного, — ответил я. — Полная стипендия, мам. Все, кто сюда приезжает, быстро попадают на драфт НБА. Каждый год. Впрочем, вы, наверное, не поймете этого, пока я не привезу домой первый чек на круглую сумму.

13

— Я всего лишь спросила, разговаривал ли ты с Ноа, — отрезала мама, и я не стал ей возражать. Мне хотелось сказать: может, я не чуствую того, что вы, потому что я единственный, кого заботит, как устроен мир.

Знаток граммофонов

— Ноа мне ничего особенного не рассказывает, мам.

Поселившись в одном отеле с Карлом Андерсоном, я надеялся хотя бы немного его смутить. Полагал, вдруг он заволнуется, решит, что я иду по горячему следу, и наделает ошибок. Ничего подобного, волноваться пришлось мне.

Это была правда. Когда подходила его очередь (причем я слышал, что папа с мамой уговаривают его взять трубку), мы с ним такие: ну что нового, ничего, я слышал, в школе будет новая лаборатория, угу, а у вас вроде намечается выездная серия, ага, круто, тут сейчас дождь, паршиво, я хотел пойти на пляж, ну а еще что нового, ничего, и у меня ничего.

И вот кстати — дальше всегда была пауза. По ней я сразу понимал: в нем творится что-то такое, о чем он не расскажет никому. Но оттуда, куда я уехал, никак было не дотянуться туда, где остался он. Почему — не знаю. Верните меня сейчас туда, и я мигом перепрыгну эту пропасть, даже если понадобится толкнуть слезливую речь на манер маху, типа как обнять его по телефону. Верните меня сейчас туда, и я скажу речугу как нефиг делать.

Увидев меня, Андерсон заулыбался, поднялся, сделал приглашающий жест. Выглядел он в точности как в первый раз, уверенный в себе, пышущий нордическим здоровьем. Безукоризненно пошитый костюм сидел на нем идеально. Хорош собой, ничего не скажешь.

Во время этих семейных созвонов последней со мной обычно говорила Кауи. Наверняка мама с папой ее подкупали, типа, не пойдешь за покупками в “Принц Кухио”, если не пообщаешься с братом, но если честно, разговаривать с ней было лучше всего. И меня это удивляло не меньше, чем остальных.

— А, мистер Фицджералд! Мы уже увидели в книге регистрации, что вы здесь. Добро пожаловать. — Его пожатие было крепким и чуть-чуть хозяйским. Вероятно, он являлся владельцем этого отеля, кто знает?

Помню, как-то раз она такая:

Габби тоже приподнялась:

— С тобой они тоже так, спрашивают про Ноа?

— Привет, Фиц. Рада тебя видеть.

— Ага, — ответил я. — Каждый раз! Зачем они все время это делают?

— Быстро ты здесь оказалась, — пробормотал я.

— Дин, я тебе клянусь, они, по-моему, иногда вообще забывают, что я существую, — сказала Кауи. — Они тебе говорили, что я вошла в список лучших учеников в Кахене? А еще в Национальное общество почета?[72]

— Сегодня я позвонил Габриэлле, — охотно пояснил Андерсон, — предложил приехать, чтобы вместе отпраздновать. У меня такое чувство, что, возможно, это моя лучшая неделя.

Ей тогда было, кажется, лет четырнадцать, но я всегда такой, ого, потому что говорила она так, будто уже съехала от родителей. Я прям видел, как она сравнивает проценты по ипотеке и проверяет список вещей, которые надо взять на конференцию в Нью-Йорке, пока за бокалом вина разговаривает со мной, попутно разгадывая судоку.

— Не помню, — ответил я. — Вроде да.

Габби положила руку на его локоть.

— Не ври.

— Кажется, Карл нашел птицу. — Ее глаза встретились с моими. Красивые. Но в них трудно что-либо прочитать.

— Как хула? — спросил я, чтобы не ссориться.

Андерсон сделал знак, чтобы подали еще бокал, и положил руку мне на плечо, предлагая сесть.

— Хула отлично. Я выступаю с группой. На прошлых выходных мы танцевали в Ала Моана, на этой неделе будем в “Хилтоне”. Нам вроде бы даже заплатят, но деньги придется отдать халау.

— Давайте выпьем. Возвращение такого редкого экспоната необходимо отметить.

— Вы действительно ее видели? — спросил я, продолжая стоять.

— То есть ты в основном танцуешь для хоуле, — сказал я. — И тебе это нравится?

— Пока нет. Но ожидаю увидеть в ближайшее время.

— Ой, да пошел ты, Дин, — ответила она. — Не строй из себя дикаря. Сам-то ты от холода превратился в хоуле, что ли?

— Ясно. — Я опустился в просторное кожаное кресло. — Тогда еще есть надежда.

— Нет, — соврал я.

— Надежда? — Андерсон изобразил удивление. — А, конечно! Несколько минут назад мне посчастливилось познакомиться с вашей очаровательной спутницей. Катя, так кажется ее зовут? Я понял, что вы тоже провели кое-какие изыскания.

— А домашку за тебя наверняка делают восторженные первокурсницы с бритым лобком.

— Так, ничего особенного, — промолвил я.

Я рассмеялся.

— Почему же, архив Фабрициуса — это интересно.

Я вздрогнул. Мне не приходило в голову, что Катя может рассказать ему о поездке в Данию. Хотя конечно, разве можно устоять перед обаянием Андерсона?

— Да ладно тебе, я пошутил про хулу для хоуле, — сказал я, хотя она была права, и я был прав, и мы оба это знали. Забавно, если вдуматься, как мы оба раскусили друг друга и оба из-за этого друг на друга разозлились.

— Могу вас заверить, этот след никуда не ведет, — продолжил Андерсон. — Возлюбленная Джозефа Банкса и все остальное. Я уже побродил по этим переулкам, там везде тупики. Жаль, что не сообщили мне, я бы избавил вас от ненужных хлопот. Мне точно известно, где находилась птица в начале двадцатого века и кто стал ее владельцем позднее. Дело в том, мистер Фицджералд, что на меня уже несколько месяцев работает бригада исследователей. Сегодня работа завершена. Жду результат. Очевидно, завтра покажу вам птицу.

— И рисунки? — спросил я, не сводя с него глаз.

— Все и всегда так говорят: да ладно, это же просто шутка, — ответила Кауи, — а на самом деле это никакие не шутки.

— Полегче, убийца, — сказал я, хотя понимал, что ей движет. Понимал этот голод, эту злость.

— Рисунки? — Он спокойно посмотрел на Габби. — Ах да, рисунки Руале. Извините, что я не рассказал о них в прошлый раз. Это другая история, другие деньги. Знаете, в подобных ситуациях осторожность не повредит.

Я думаю, даже то, что мы поговорили о Ноа, пусть немного, уже что-то значило. Это нас объединяло, только нас двоих, понимаете? Вообще-то Кауи меня недолюбливала, и я ее не виню. Позже, когда у меня в Спокане все испортилось, а она уехала из дома в Сан-Диего, в колледж, тогда она любила меня еще меньше прежнего. Но вот мы болтали по телефону, хвастались друг перед другом, подбадривали друг друга, потому что кроме нас двоих никто этого не сделает. И я видел то, что хотя я первый вышел в море на каноэ, чтобы пробиться к лучшему будущему для нашей семьи, Кауи и Ноа следуют сразу за мной.

— Вы полагаете, они будут там, когда найдете птицу?

* * *

— Думаю, это разумно. Рисунки никогда не выставляли на продажу. Ни в одном источнике не упоминается даже, что их кто-либо видел. Значит, есть основания полагать, что они по-прежнему находятся там же, в том же самом футляре, что и птица. Финчли, видевший их в девятнадцатом веке, считает, что они были надежно спрятаны. Конечно, может оказаться, что рисунки не имеют отношения к Руале, но, мне кажется, Финчли — надежный свидетель. Завтра я намереваюсь подтвердить это.

Андерсон поднял бокал.

В тот первый год, да, я начал поднимать голову и тусить с остальными ребятами на площадке, но по-прежнему оставался запасным Роуна, основного атакующего защитника, именно на него все надеялись, когда игра обострялась. К началу сезона второго курса я делал все возможное, чтобы не быть у него на подсосе, выкладывался в качалке, бегал по лестнице, прыгал на ящик, всегда, а не только на тренировке носил утяжелители и стер щиколотки до мозолей. Жил так, что засыпал и просыпался на площадке или в качалке, занимался до слюней и кровавого пота на тренажерах, скрип подошв по блестящему полу, я с мячом поднимаюсь, как волна, и опускаюсь. Но никто, ни команда, ни тренер, никто еще не знал, какой я.

— Всего один вопрос. Зачем надо было вламываться в мой дом?

Грубоватость моего тона резко контрастировала с уютной атмосферой предупредительности, царившей за столом. Андерсон скользнул взглядом по моему лицу, хотел что-то сказать, но я продолжил:

А потом был тот день, у нас была домашняя игра, и они назвали его “гавайским вечером”, раздали болельщикам на трибунах пластмассовые леи[73], продавали с лотков пунш с ромом и ананасами и паршивую свинину калуа[74]. Когда мы вышли на разминку, я увидел, что некоторые болельщики на трибунах явно знали обо всем заранее и нарядились в дешевые синтетические гавайские рубашки из интернет-магазинов, соломенные шляпы, а в руках у них были эти идиотские коктейли, и мне захотелось дать по шее каждому хоуле, кто попался мне на глаза.

— Разумеется, это совершили не вы, а ваши люди. Уверен, сами вы подобными делами не занимаетесь. Но могли бы их хотя бы попросить, чтобы действовали аккуратнее. Разве обязательно разбрасывать повсюду бумаги?

Я помню все это, словно играю прямо сейчас, словно то, что случилось, случилось отчасти в моем теле и происходит снова каждый раз, как я вспоминаю об этом. В тот вечер мы играли с Дьюком[75], важная игра в начале сезона, когда мы хотели показать, на что способны, но к большому перерыву отставали уже на двенадцать очков и сливали.

Он прищурился.

— Кто-то рылся в ваших записях?

Когда мы стояли в коридоре перед тем, как выйти на разминку перед второй половиной, со мной что-то случилось. Может, потому что в колонках играла песня Иза[76], может, потому что перед глазами мелькали гавайские рубахи, а может, из-за доносившегося с лотков запаха паршивой калуа и поке[77] я почуствовал во рту вкус настоящей домашней еды, может, от настоящих гавайцев на трибунах исходило что-то такое — их в Спокане оказалось больше чем я думал, — или что-то происходило во мне, поднялось, потому что я знал, откуда родом и что происходило в тот вечер.

— Вас это удивляет?

Не знаю. Что-то в воздухе. Что-то зеленое, свежее, цветущее, клянусь, запахло островами, как когда мы были маленькие, в долине, папоротники после дождя и соленый туман у пляжа с черным песком. У меня в голове словно запели голоса. В груди появилось то королевское чуство, древнее и большое.

Он смело встретил мой взгляд.

Я вернулся на площадку и был сразу везде. Пролетал остальных игроков, как указатели поворотов. Я выбивал мяч из их медленных идиотских пальцев и перебрасывал с руки на руку и атаковал и бросал крюком в прыжке и парашютом[78] и трехочковые, высокие, будто из космоса. Все пошло как надо. Я как будто швырял плоские камешки в озеро. Тренер, по-моему, разозлился, потому что я почти не давал пасы, половину времени играл один от кольца до кольца, кажется, вся моя команда и вся другая команда остановились и таращились на меня, клянусь. Весь стадион такой: о, а вот и снова он.

— Примите мои заверения, мистер Фицджералд, что ко мне это не имеет никакого отношения.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

Звучит финальная сирена и мы выигрываем с перевесом в десять очков, ребята прыгают и толкают грудью друг друга, и я в самой середине. Весь стадион взрывается криками, шум, вся наша команда пихается, все орут друг другу в лицо, и ты чувствуешь жар и слюну всех братьев, ведь мы победили. А потом, когда в раздевалке никого не осталось и я один шел через весь кампус, грязный снег, мокрые кирпичные стены, то чуство с островов по-прежнему было во мне, бежало под кожей как кровь, даже воздух был такой холодный, что от меня валил пар, как из чайника, и дыхание курилось на морозе.

— Тогда кто же это сделал?

После этого я не сбавлял обороты на площадке. Все больше игр проходили так же. И все начало меняться, насчет того, кто меня знал и кто нет. Теперь, когда я звонил домой, мама с папой стали много говорить обо мне, мама сказала, о тебе многие спрашивают, когда видят меня в “Дж. Ямамото”, и по местным каналам стали передавать новости с наших игр, потому что я с Гавайев и смотрите-ка, теперь в университете, на островах заговорили о турнире и плей-оффах, куда я пойду после драфта, хлопали папу по спине во время его смен в аэропорту, видал, твой сын вчера вечером сделал дабл-дабл?[79] На всех играх после “гавайского вечера” меня не покидало то огромное ощущение, которое проснулось тогда во время перерыва, что-то вроде урагана, пусть даже оно не такое, как в Ноа, я чуствовал, что оно все равно гигантское и его мощности хватит, чтобы вырвать мою семью из дерьмового домишки в Калихи и перенести нас в местечко получше.

Вмешалась Габби:

— К твоему сведению, птицей интересуется не только Карл. Вероятно, кто-то из них…

7

В этот момент что-то за моей спиной привлекло внимание Андерсона, и он поднялся. Я развернулся. В дверях бара нерешительно стояла Катя, вся в черном. Андерсон ее окликнул по-норвежски или по-шведски. Затем добавил по-английски:

КАУИ, 2007. САН-ДИЕГО

— Присоединяйтесь к нам. Сейчас откроем еще бутылку.

В нашу первую встречу с Вэн мы стояли в черном горле водопропускной трубы, между нами дорожка кокаина, Вэн спросила: будешь? Мы сбежали с вечеринки в общаге, где от сканка было нечем дышать и куда заявилась университетская служба безопасности; на улице Вэн с друзьями увидела меня и сказала — я слышала, что у тебя в плеере, повернулась к подруге и добавила: эта сучка слушает “Джеди Майнд Трикс”![80] А ее подруга, Катарина, рассмеялась, так что кольцо в губе засияло от влажного блеска зубов. Две девушки-хоуле и парнишка-вьетнамец, который выпростал член из ширинки, отвернулся от нас и оросил придорожные кусты. Надо было нассать в лицо тому чуваку, который прилип ко мне на вечеринке и болтал не затыкаясь, заметила Катарина; Вэн сказала — а вдруг ему понравилось бы, и Катарина ответила — ну, значит, насрать; тут я поняла, что встретила своих, хотя мы еще даже не были знакомы.

Не могу сказать, что я чувствовал себя в своей тарелке, хотя Андерсон старался создать непринужденную обстановку. Никаких разговоров о птице. Он рассказывал о своей молодости, о работе палеонтологом в Америке, разные забавные истории. Катя много смеялась. Потом он повернулся к ней и спросил что-то по-шведски, оставив нас с Габби как бы наедине. Но в присутствии Андерсона легкость, возникшая между нами во время недавней встречи, исчезла. Беседа не клеилась. Иногда Габби кидала любопытные взгляды на Катю и отвечала невпопад.

— Кауи? — повторила Вэн, когда я сказала им, как меня зовут. Чувствовалось, что она главная. У нее было рваное каре и глаза одновременно скучающие и готовые вспыхнуть огнем.

Андерсон стал предлагать нам поужинать вчетвером, но с меня было достаточно. Я поспешно сообщил, что у нас с Катей забронирован столик в ресторане у собора. На улице пришлось признаться, что это неправда.

— Ага, — откликнулась я.

— Вулканы, — сказала она, — свирепые аборигены.

— Просто не хотел проводить вечер с Андерсоном.

Катя удивилась:

— А мне он показался дружелюбным и очень интересным.

Я невольно рассмеялась. Отчасти потому, что она не упомянула о венках из цветов, которые вешают на шею туристам, не спросила, занимаюсь ли я серфингом, не сказала: “Ой, у вас там такие вкусные фрукты, я после них ничего другого есть не могу” или “Я мечтаю побывать на Гавайях, зачем ты вообще оттуда уехала”. У Вэн были толстые руки, точь-в-точь как у меня, только на ее руках при малейшем напряжении вспрыгивали мышцы. Катарина была самой белой, с растрепанными черными волосами. Тощая, футболка с “Нирваной” висела на ней как на вешалке. Писуна звали Хао, вьетнамец, мощный торс обтянут рубашкой поло; стряхивая с члена капли мочи, Хао пошутил, что надо будет перед пивными вечеринками ставить себе катетер.

— Андерсон вам понравился?

— Не знаю. Я его представляла иным. — Она взяла меня под руку, и мы двинулись по узкой улице. — Он привык всегда побеждать. Вот эту черту в людях я не очень ценю.

— А если серьезно, — добавил он, — я слышал про Гавайи. Там есть такие районы, где на белых охотятся ради прикола, так ведь?

— Только в начальной школе, — ответила я.

С минуту мы шли молча.

— Она мне нравится, — сказала Вэн, ни к кому не обращаясь.

— Зачем вы рассказали ему о своей работе в архиве Фабрициуса? — наконец спросил я. — Ему это знать не обязательно.

— Я ничего не рассказывала. — По тону чувствовалось, что Катя обиделась. — Лишь упомянула, что просмотрела кое-какие бумаги. А о находке ни слова.

После четырех стаканов пива я была как в тумане и даже не помнила, что мы вместе ушли с вечеринки. В общаге — рев и пар, как из собачьего рта, потом тихая ночь, точно мне на голову набросили простыню, и вот мы здесь. На бетонной плите у водосточной канавы, возле входа в трубу такую широкую, что проглотит и грузовик. Над нами летят по проспекту машины. Я в трех тысячах миль от Гавайев и всех тех, кто слышал хоть что-то о моем чудо-брате, окей, мне больше никогда не придется быть сестрой кудесника. На крышке телефона Вэн кокаиновая дорожка.

— Похоже, он все знает. Заявил даже, что это тупик.

— Послушайте! — Она остановилась. — Может, вы сами проговорились Габриэлле?

— Габби? — Я почувствовал, что краснею. В тот вечер в ресторане, когда вино лилось рекой… может, действительно проговорился?

Катя внимательно смотрела на меня, затем пожала плечами, и мы отправились дальше. Ужин в этот вечер прошел невесело.

После четырех стаканов пива я была как в тумане и даже не помнила, что мы вместе ушли с вечеринки. В общаге — рев и пар, как из собачьего рта, потом тихая ночь, точно мне на голову набросили простыню, и вот мы здесь. На бетонной плите у водосточной канавы, возле входа в трубу такую широкую, что проглотит и грузовик. Над нами летят по проспекту машины. Я в трех тысячах миль от Гавайев и всех тех, кто слышал хоть что-то о моем чудо-брате, окей, мне больше никогда не придется быть сестрой кудесника. На крышке телефона Вэн кокаиновая дорожка.



— Первый раз? — спросила Вэн.

Утром мы явились в архив графства к открытию. Сотрудница с милым лицом меня узнала.

— Вам нужны те, чьи фамилии начинаются с буквы «Б»? — спросила она с улыбкой.

— Не бойся. — Катарина подошла, стремительно наклонилась и вдохнула. Выпрямилась и глотнула воздух, точно вынырнула из глубины на поверхность. Запрокинула голову, уставилась в небо, растянулась на бетонной плите. Макушка ее моталась туда-сюда.

— Нет, — ответил я. — Только Бернетты.

Она кивнула.

Вэн молча выложила новую дорожку, Хао спросил: “Ты или я?” — и я поняла, что он обращается ко мне. Я вдохнула холмик, который сделала Вэн, кровь ударила мне в голову, взорвалась вспышкой света. Счастье пронзило меня множеством игл. Я думала, дружба, так? Любовь. Ощущается именно так.

— Ищете кого-нибудь конкретного?

Где-то вдалеке и одновременно рядом со мной Катарина сказала:

— Не совсем. Собираемся начать с Мэри Бернетт, а там посмотрим.

— Пошли в трубу. Мы вполне осилим трубу. Ребят, ребят. — Ее острозубая улыбка. Откуда-то долетел смешок.

Конечно, наши поиски имели мало смысла, если вспомнить, какую уверенность в победе продемонстрировал Андерсон вчера вечером, однако я надеялся, что его план все равно может дать трещину.

— В трубу, — эхом повторила я — или Вэн? — Легко.

Сидящая рядом Катя деловито вставляла в аппарат микрофильм. После вчерашнего вечера наше взаимопонимание слегка нарушилось. Пытаясь вернуть все в прежнюю колею, я показал ей то, что нашел в свой прошлый приезд сюда.

И мы вошли в разверстый под городом трубный зев, ускоряли шаги и ухали, точно совы. Мы скользили ладонями по бесконечным перегородкам рифленой стали, шлепали ногами во мраке. В голове у меня крутилось: впереди поворот, еще немного — и выйдем на свет. Но в трубе становилось темнее, пахло батарейками и старой прачечной. Темно было так, что глаза мои воображали, чего нет; стоило мне моргнуть, как под веками вспархивали синие и красные шары. Стены под руками в царапинах и засохшем помете, какие-то звери скрываются в темноте. Ощущение, словно впереди вот-вот покажется что-то. Может, бетонная стена. Или забор из проволоки, порвавшейся и торчащей полотнищем кинжалов. Какая разница, говорило мое пульсирующее тело. Мы вместе стремглав прорвемся сквозь что угодно, сплошь крепкие кости и жаркая мощь. Локомотивы. Как назвать тот поезд, в который мы так быстро превратились? Он с ревом уносил меня прочь от Гавайев. Тогда и сейчас. Да, я этого и хотела: Сан-Диего, да, прощайте, острова, боги, легенда Найноа.

— Хорошо, — произнесла Катя отрывисто. — Очевидно, это Мэри Бернетт. Ее отец умер во время путешествия Банкса. Давайте посмотрим, что с матерью?

В тот год мы возвращались туда неоднократно. Ни разу не дошли до конца трубы, но всегда находили путь обратно.

Мы отыскали нужный ролик микрофильма, внимательно его просмотрели.

* * *

— Ничего, — заключила Катя. — Означает ли это ошибку?

В колледже я была инженером — точнее, училась на инженера. Книги, толстенные книги с уравнениями на страницу. Они впивались мне в позвоночник, когда я носила их в рюкзаке; мудреные названия звучали сексуально — типа “Основы технической термодинамики”. И я вечно торчала в лабораториях: стены в деревянных панелях, старые стеклянные мензурки, к столам и стенам прилеплены обшарпанные таблицы часто используемых физических уравнений. И парни. Всегда, всегда парни. Целые аудитории парней, похожих на ящериц или плюшевых медвежат. Вечно торопятся высказать свое мнение, задавить друг друга познаниями. На инженерном факультете можно чувствовать себя по-разному, но в целом там чувствуешь себя как в любом месте, где на двадцать парней три девушки. Я ходила прямая как палка. Ты должна быть тут самой крутой, повторяла я себе. Так себя и вела.

— Не обязательно. Может, ее мать умерла где-нибудь в другом месте. Есть много причин, почему она не погребена в Ревсби.

Иногда на занятиях я садилась с остальными двумя девушками, Сарой и Линдси, но мне всегда казалось, что я села с ними лишь потому, что от нас ждут именно этого. После нескольких обрывочных разговоров — они были типичные хоуле, не то из Айдахо, не то из Северной Дакоты, откуда-то оттуда — мне стало ясно, что они никогда раньше не сидели рядом с человеком моей расы. То есть я была сама по себе, так? Ну и пусть, мне это даже нравилось. Но через несколько недель после начала семестра пошла групповая работа, и поскольку от девчонок я отморозилась, меня прикрепили к парням.

— А сама Мэри? Не вернулась ли она сюда после прекращения связи с Банксом?

Я кивнул:

Групповая работа запомнилась мне такой: Филип, у которого неудержимо встает на звук собственного голоса, непременно первый лезет с ответом, а вся группа сидит вокруг стола и смотрит, как он дописывает последний лист. Я все домашние задачи решаю самостоятельно — все равно по-другому ничего не пойму, — так что мы с Филипом всегда препираемся. Точь-в-точь как с Найноа, у него тоже вечно есть ответы на все вопросы, теперь, когда мы созваниваемся, он просто отмахивается от любых моих слов, так что мы уже не беседуем, а обстебываем друг друга и бьем по больному, целясь в незащищенные места.

— Все могло случиться. Вышла замуж за кого-то отсюда. Умерла здесь.

Во время групповых заданий было примерно так.

— Неправильный коэффициент трения, — говорила я.

Мы затеяли долгую нудную проверку. Просмотрели все записи регистрации браков в Ревсби за последующие сорок лет, регистрации смертей за последующую сотню лет. Нигде Мэри Бернетт не упоминалась. Затем в надежде на чудо, начали просматривать книги регистрации соседних приходов. Прервались, только чтобы съесть несколько сандвичей на обед, и продолжили. В три часа сделали перерыв. В читальном зале на стене висела карта графства.

Престон и Эд вздыхали, вступал Филип.

— Нет, правильный, — возражал он.

— Смотри. — Я принималась заново писать уравнение, поясняя, что вычисленная им конечная скорость в заданных условиях лишена смысла.

— Линкольншир занимает большую территорию, — промолвил я.

И если из нашего спора становилось ясно, что я права, Филип тут же выкручивался, дескать, я изначально не теми словами сформулировала доказательство, окей, а он на самом деле говорил вот об этом. Или якобы он имел в виду, что я неправильно вывела уравнение, а не то, что ответ неверный. “Ты перепутала порядок вычислений”.

— И тут много приходов, — согласилась Катя.

Иногда, после долгих препирательств, мне все-таки удавалось отстоять свою правоту. Тогда Филип просто говорил: “Успокойся”. И поднимал руки, словно я наставила на него ружье. “Ты слишком остро на все реагируешь”. Престон с Эдом пожимали плечами, жест этот читался как кивок, и мне хотелось пернуть им в лицо.

— А почему мы решили, что она обосновалась здесь? А не в Норфолке? Или в Йоркшире? Там тоже полно приходов.

— В субботу выходит четвертая Call of Duty, — заметил однажды Престон, точно выбросил белый флаг. Или не Престон, а еще один чувак — кажется, Грегори. Да какая разница, кто это сказал. Все они в любую минуту могли ляпнуть что-то подобное. Они даже пахли похоже. Как сыр, который вечером забыли на столе и его облизала собака.

Я вздохнула.

К четырем часам наши глаза устали, а список Бернеттов разросся до невероятных размеров. Мэри Бернетт больше нигде не встретили. В четыре тридцать мы решили, что пора заканчивать. Собрали наши записи. Катя скрылась в дамской комнате, а я задержался у главной стойки. Знакомая сотрудница обратила внимание на мой удрученный вид.

— Что такое Call of Duty?

— Не повезло?

На миг повисло молчание. Я почувствовала, что они будут счастливы, если я сейчас выйду из аудитории и не вернусь никогда.

— Боюсь, что да. Бернеттов много, а той, что нужно, нет.

— Я непременно куплю, — продолжал Престон. — Сегодня же займу очередь в магазин.

— А кто нет? — оживленно подхватил Филип.

Она оглядела читальный зал.

— Я, — вставила я.

Снова молчание. Скрипнул стул, круг сомкнулся теснее, я оказалась снаружи. Ну и пожалуйста, парни, не очень-то и хотелось. Но только не Эд. Эд у нас храбрый. И когда остальные отгородились от меня, времени зря не терял. Подошел, сел рядом со мной за стол. Скошенный подбородок, губы красные, как фруктовый пунш.

— Сюда приходит один джентльмен. Составляет генеалогическое дерево своей семьи. Я его часто вижу. Как-то он упомянул, что ищет Бернеттов. Я вспомнила его, когда вы утром назвали фамилию. Хотела даже вам его показать, но он сегодня не появился. Если бы вы пришли завтра… Его зовут Берт. Я вас познакомлю.

— Кауи, — сказал он, точно репетировал это слово перед зеркалом, придвинулся ко мне и кивнул. — Я тоже не собираюсь покупать Call of Duty.

— Господи, Эд, — ответила я, — я тебя к своей вагине и близко не подпущу.

Вернулась Катя. Мы договорились встретиться в семь и обсудить ситуацию. Она не стала меня ждать и пошла, подняв воротник пальто. Я глядел ей вслед. В конце квартала она обернулась и, прежде чем свернуть за угол, помахала рукой.

* * *

Воспрянув духом, я принялся размышлять, куда сейчас податься. Вдруг меня окликнула добрая сотрудница архива:

Часто я поднимала голову от учебников, сидя в каком-нибудь полутемном уголке библиотеки. Слабый запах плесневелой бумаги, столярного клея, холодной стали. Я очумевшая от недосыпа, глаза жжет от долгого чтения. И я понимала, что сто лет не танцевала хулу.

— Извините, сэр! Я подумала, вам это поможет.

Я полагала, что хулы тут никакой и не будет, но ошибалась. В Сан-Диего было полным-полно народа с Гавайев — невозможно ближе подобраться к островам, не свалившись в Тихий океан. И как-то раз я отправилась их искать. Гавайцев из университетского клуба. В светлые месяцы года они танцевали хулу во дворе, и я запросто могла бы присоединиться к ним. С их наполовину гавайской, японско-португальско-тонганской, испано-корейской смуглой кожей под застиранными, в катышках толстовками с названиями школ, репутация которых была мне известна. Скворечий смех, все эти “не, серьезно, мы сегодня вечером делаем мусуби” или “слышал последнего Джейка Шимабукуро[81], круто же, да?”, босиком по комнате в общаге, перед сном, разумеется, боча[82], и все остальное, что было такой же частью меня, как кости, но сейчас почему-то казалось неуместным.

Я понимала, что они наверняка слышали о Найноа или Дине, все эти легенды, с которыми я не хотела иметь ничего общего. Если бы я осталась с этими ребятами танцевать хулу, что тогда? Прежняя гавайская жизнь скользнула бы в меня, будто снотворная таблетка. Меня засосало бы в нее, как в ил, я превратилась бы в одну из них. Снова стала бы его тенью в форме сестры.

Она сунула мне в руку листочек бумаги, подмигнула, что меня необыкновенно удивило, и поспешила обратно в помещение. На листке аккуратным почерком было написано: «Берт Фокс», и рядом номер телефона.

* * *

* * *

Зато я лазала по скалам — с того самого дня, когда в безликой, жирной, пропахшей блинами столовке Вэн сказала Катарине: “Мне кажется, у нее получится. Как думаешь, залезет она на скалу?” И Катарина ответила: “Давай проверим”.

Удача пришла к моему деду поздно, когда он уже почти махнул на все рукой. Достать деньги в Лондоне на организацию экспедиции надежды не было. Всему виной была его репутация взбалмошного фанатика. Он и прежде покладистым характером не отличался, а тут и вовсе превратился в угрюмого ворчуна. В 1933 году его неожиданно пригласили в Нью-Йорк на конференцию клуба путешественников. К тому времени прошло уже двадцать лет с тех пор, как Чапин обнародовал свое павлинье перо из Африки, и каждый год мой дед с ужасом ждал, что птицу наконец там обнаружат. В кулуарах клуба он познакомился с неким Майерсоном из Южной Африки, владельцем алмазных копей. Выяснилось, что Майерсон — коллекционер редких птиц.

Приятель Вэн по дешевке купил подержанную машину. Раздолбанный японский седан бог знает какого года. Бампер подклеен скотчем и прикручен к раме проволокой. Все ремни безопасности то ли отрезаны, то ли откусаны, то ли отпилены, то ли сожжены, радио трещит, как электрошокер. Обивка соткана из вони подмышек, окей? Но главное — там было четыре сиденья и багажник, куда помещалось все наше снаряжение, а ключ приятель Вэн оставлял где придется, и раз уж ты нашел это сокровище, то смело бери и пользуйся. Если, конечно, машина еще на стоянке и ее никуда не отбуксировали.



Делать мне все равно было нечего, и я решил позвонить по этому номеру. После четырех гудков ответил мужской голос.

Машина была еще на стоянке. Мы направились на север. Золотое раннее калифорнийское утро. Мы опустили стекла, как на Гавайях, ветер трепал нам волосы — всем, кроме Хао, у него до того короткие и жесткие, что практически неподвижны, стоят торчком, как от взрыва. Мы всю дорогу ехали в левом ряду, рекламные щиты, огороженные колючей проволокой участки, бесконечные одинаковые дерьмовые торговые центры в белой штукатурке то появлялись, то скрывались из виду. И буро-полынные холмы. Наконец Вэн включила поворотник, мы свернули с Пятой, и лишь когда в заносе на петле у меня желудок ушел в пятки, я осознала, что мы все это время гнали под сто.

— Извините, — начал я, осознавая, что не придумал никакого предлога, — это Берт Фокс?

— Да. — Голос хриплый, но приветливый.

— Моя фамилия Фицджералд. Я провел сегодня день в архиве графства, и сотрудница посоветовала обратиться к вам. Очевидно, вы сумеете мне помочь.

— Это, наверное, Тина. Я рассказывал ей о своей работе. Кого именно вы ищете?

Вены залитых гудроном асфальтовых трещин, розово-золотистая рассветная дымка плюс вислые колючие пальмы и плоские коричневые квадраты пустующей земли. Вэн проехала в обратном направлении две односторонние улицы, миновала невысокий проволочный забор, за которым надрывались питбули, да так, что из пасти шла пена, того и гляди лопнут.

Я сказал, что ищу Мэри Бернетт, которая родилась в Ревсби в 1752 году, а в 1770-е годы жила в Лондоне. Он вежливо выслушал.

Катарина и Хао по-дурацки подкалывали друг друга, точно брат с сестрой. Катарина сказала, что Хао трогает себя, когда слушает мальчиковые поп-группы по радио. Хао ответил, что не мастурбировал, а разучивал танцевальные движения. Тут они вспомнили про меня, хулу, о господи…

— Вряд ли я смогу вам помочь. Ревсби не по моей части.

— Но если вы хотя бы что-нибудь знаете о Бернеттах из Линкольншира, где бы они ни жили, это бы мне очень помогло.

— Долго еще? — крикнула я Вэн.

Он подумал.

— Окей, окей, — ответила Вэн, и мы подскочили: колесо попало в рытвину. Под шинами трещал гравий. — Вот и мы, — пропела Вэн, подражая Фредди Меркьюри, резко вывернула руль вправо и ударила по тормозам.

— Если желаете поговорить, приезжайте. Я дома весь вечер.

Минут через двадцать автобус остановился на перекрестке. Небольшой поселок, дома почти все одинаковые, эдвардианских времен, трехэтажные, из красного кирпича. Садики перед домами окружены темной живой изгородью с вкраплениями ракитника и тиса. С деревьев капало после прошедшего недавно ливня. На подъездной дорожке нужного мне дома стоял старый «форд», другой автомобиль покоился на кирпичах, без колес, в глубине гаража, двери которого были распахнуты.

Нас окутала пыль, а когда улеглась, мы увидели почерневший каркас элеватора, цилиндрические колонны силосных башен, сочившиеся неизвестными промышленными сливами, скелеты стрел подъемных кранов и маячившие за ними строительные леса. По ветру тянулась лента ворон, перекрикивавшихся скрипучими голосами.

На пороге появился хозяин. Не знаю, каким я его представлял, но уж точно не таким. Высокий, жилистый, слегка сутулый. Редкие волосы зачесаны назад, образуя длинный серебристый хвостик. Одет в белую мешковатую рубаху без ворота и коричневый замшевый жилет. Лицо испещрено морщинами настолько, что непонятно, улыбается он или хмурится. Руки в пятнах чего-то темного. Чернила или машинное масло.

Потом мы очутились внутри этой махины. Нижний этаж элеватора сплошь клепаные балки и копья света, громоздкие стыки труб, а вдоль центрального прохода, похожего на заброшенный вагон, — рельсы, по которым раньше ездили тележки. Я почему-то чувствовала себя так, будто попала в святилище.

— Вы интересуетесь Бернеттами? — спросил он, приглашая меня в дом. — Проходите. Я работаю, но разговору это не помешает.

В комнате, куда он меня ввел, на первый взгляд царил хаос. Множество полок и столов были заставлены старинными граммофонами и довоенными патефонами. Повсюду — на столах, на полу — разбросаны винты, заводные ручки, разнообразные металлические предметы. На середине комнаты стояли три старых низких дивана, заваленные пластинками в белых бумажных конвертах. БОльшая часть комнаты находилась в тени. Огромная настольная лампа с меняющимся углом ярко освещала один из столов в центре, где стоял разобранный граммофон.

Сперва мы стояли там вдвоем с Вэн, Хао с Катариной не сразу нас нагнали. Вэн дышала тихо и ровно, даже когда поворачивалась, чтобы осмотреться. Она тихонько присвистнула. Лицо ее светилось. Я сказала, окей, все окей. Я имела в виду не элеватор, но ей об этом не сказала. Я не сказала ей, как сильно хотела того, что происходит прямо сейчас. Вокруг было столько граней, тупых и острых углов, выступов, за которые можно ухватиться и держаться, чтобы подняться выше.

— Вот такое у меня занятие, — произнес Берт Фокс. — Граммофоны. Знаете, сколько с ними возни? — Он показал на стол. — Вот этот вчера привез один джентльмен из Кента. Садитесь.

— Иногда у меня все мысли только об этом, — призналась Вэн, кивнула на вошедших Хао и Катарину. — Люблю их, — добавила она. — Ну что, проверим, справишься ли?

Я нашел пустое пространство на диване, достаточное, чтобы втиснуться. Пластинка из стопки на подлокотнике соскользнула мне на колени.

— Семьдесят восемь оборотов, — удивился я. — Большая редкость.

— Конечно. Но сохранились еще ценители подобного звучания. Прослушивают вот на таких аппаратах. — Он обвел рукой комнату.

Я терпеливо ждал, пока Берт Фокс, зажав в углу рта сигарету, закончит небольшую лекцию о влиянии конструкции граммофона на качество звуковоспроизведения.

— Мне сообщили, что вы заняты составлением родословной, — промолвил я, когда появилась возможность сменить тему.