Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Лесли Пирс

Помни меня

Джону Роберту, моему личному Босвеллу. Одни лишь слова не могут полностью выразить моей благодарности тебе
Благодарность

Пэм Квик в Сиднее, Новый Южный Уэльс, не только за всю информацию, книги и фотографии о первой флотилии, которые Вы мне передали, но еще и за то, что Вы есть. Без Вашего живого интереса, без времени, которого Вы на меня не жалели, без Вашей постоянной помощи и поддержки я бы никогда не закончила этой книги. Когда я вернусь в Сидней, то обязательно угощу Вас шикарным обедом. Благослови Вас Бог.

Я прочла десятки книг в процессе работы над книгой «Помни меня», и вот самые выдающиеся из них:

Джудит Кук. «Вызов любой опасности». Правда часто бывает более странной и героической, чем литературный вымысел, а основанная на серьезных исследованиях книга о Мэри Брайант из Фоуэя автора Джудит Кук очень вдохновляет, и ее должен прочитать каждый, кто живо интересуется историей.

Роберт Хагс. «Роковой берег». Пленительная, потрясающая книга о первых годах в истории Австралии.

Питер Тейлор. «Первые двенадцать лет». Удивительно информативная книга, при этом не сухая и не скучная. А также с хорошими фотографиями.

Роберт Холден. «Сироты истории». Достаточно трогательная история о забытых детях первой флотилии.

Шон Риис. «Плавучий бордель». История высланных женщин, которые плыли на «Джулиане». Шокирующе информативная.

Адам Сисман. «Самонадеянная задача Босвелла». Удивительная книга о Джеймсе Босвелле.

Лиза Пикар. «Лондон доктора Джонсона». Удивительно легко читается, невероятно живой образ Лондона XVIII века.

Рой Портер. «Английское общество XVIII века».

Предисловие

История о Мэри Броуд основана на реальных событиях, и, хотя я добавила немного фантазии в описании ее характера, ее друзей и многих невзгод, которые она так стойко преодолела, я придерживалась исторических фактов в отношении ее и других основных персонажей.

К несчастью, мы ничего не знаем о том, что произошло с Мэри после ее возвращения домой в Фоуэй. Все же известно, что она забирала свою годовую ренту у преподобного Джона Бэрона и этот джентльмен также написал Джеймсу Босвеллу по просьбе Мэри, чтобы поблагодарить его за его доброту, и отметил ее пристойное поведение. Но в архивах отсутствуют записи о браках, рождениях и даже смерти, доказывающих, что она обосновалась в Фоуэе.

Я думаю, что такая умная и отважная женщина не захотела бы оставаться надолго в месте, где о ней ходят слухи. Если отчет Босвелла о наследстве ее семьи — правда, а сомневаться в этом нет никаких причин, я думаю, что Мэри, вероятно, переехала, и не исключено даже, что за границу.

Кроме того, я искренне верю, что женщина, которую любили и которой восхищались все мужчины, находившиеся рядом с ней, снова вышла замуж. Мне очень хочется надеяться, что она нашла достойного мужа и у них родились дети.

Мне приятно думать, что все хорошие люди с первой флотилии, будь то каторжники, офицеры или морские пехотинцы, были бы горды и довольны, увидев, какой чудесной страной стала сейчас Австралия.

Кто знает, может быть, Мэри снова проскользнула туда под другим именем и ее потомки все еще живут там, такие же смелые и изобретательные, как она.

Глава первая

1786

Мэри вцепилась в скамью подсудимых, когда судья вернулся в зал суда. Маленькие и грязные окна пропускали лишь скудный свет, но было невозможно спутать ни с чем эту черную шляпу на желтоватом парике. В зале застыло выжидающее молчание.

— Мэри Броуд. Вас перевезут из этого места обратно туда, откуда вас привезли, и там вы будете казнены через повешение, — проговорил он речитативом, даже не взглянув на нее. — Да спасет Господь вашу душу.

У Мэри сжалось сердце и подкосились ноги. Она слишком хорошо знала, что повешение было обычным наказанием за дорожный разбой, но в глубине души надеялась на снисхождение судьи к ее юному возрасту. Но надо отвечать за свои поступки.

На календаре было двадцатое марта 1786 года, и оставалось лишь несколько недель до двадцатилетия Мэри. Она казалась обычной девушкой во всех отношениях: не особенно высокая, но и не низенькая, не красавица, но и не дурнушка. Единственное, что отличало ее от остальных людей, присутствовавших в тот день в суде присяжных Лентен, — это ее деревенский вид. У нее был свежий цвет лица, который сохранился даже после нескольких недель заключения в замке Эксетер. Темные вьющиеся волосы она аккуратно завязала сзади лентой, а серое шерстяное платье, испачканное в тюрьме, было простым, повседневным.

Казалось, зал суда в Эксетере набит битком, и Мэри слышала вокруг себя гул голосов. Некоторые из присутствующих являлись друзьями и родственниками других заключенных, которых судили в тот же день, но большинство были просто зеваками.

И все же в шуме не было сочувствия, не было возмущения таким строгим решением суда. Во всем зале не нашлось ни одного союзника Мэри. Море грязных лиц повернулось к ней, глаза горели зловещим ликованием, и малейшее движение толпы доносило до Мэри запах немытых тел. Они ждали ее реакции, хоть какой-то — слез, или гнева, или мольбы о помиловании.

Она хотела кричать, просить о снисхождении, но тот же дух противоречия, который когда-то толкнул ее на кражу, заставил ее теперь сохранять достоинство — единственное, что у нее осталось.

Рука охранника сжала ее плечо. Теперь Мэри могла только молиться.

Она почти не помнила, как ее везли на повозке в замок Эксетер — тюрьму, в которую ее после ареста привезли из Плимута. Мэри почти не обращала внимания на лязг железных кандалов, соединенных с еще одним тяжелым кольцом вокруг ее талии, на семерых арестантов в повозке и на насмешки толпы на улице. Она думала о том, что в следующий раз она сможет увидеть небо над головой только в день казни, когда ее поведут на виселицу.

Мэри подняла лицо навстречу слабому послеполуденному солнцу. Этим утром, когда ее везли в суд присяжных, весеннее солнце чуть не ослепило ее после тьмы тюремных камер. Она жадно впитывала все вокруг и видела недавно распустившиеся листья на деревьях, слышала воркование голубей, затевавших брачные игры, и наивно принимала все это за добрый знак.

Как она ошибалась! Она никогда больше не побывает в своем любимом Корнуолле. А еще никогда не увидит родителей и сестру Долли. Мэри надеялась только на то, что они никогда не узнают о ее преступлении. Лучше пусть они считают, что она бросила их и начала новую жизнь в Плимуте, или даже в Лондоне, чем сгорают от стыда, услышав, что ее жизнь окончилась в петле палача.

Звук рыданий заставил Мэри посмотреть на женщину, сидевшую справа от нее. Возраст женщины было невозможно определить, поскольку ее лицо изуродовала оспа. Женщина сжимала над головой изорванный коричневый плащ, пытаясь спрятаться.

— Слезами горю не поможешь, — сказала Мэри, предположив, что женщину тоже должны повесить, — По крайней мере, мы теперь знаем, что нас ожидает.

— Я ничего не крала! — выкрикнула женщина. — Не крала, я клянусь! Это был кто-то другой, но они скрылись и повесили вину на меня.

Мэри бессчетное количество раз слышала эту историю от других заключенных со дня ареста в январе. Сначала она всем им верила, но теперь она ожесточилась.

— Вы сказали об этом на суде? — спросила она.

Женщина кивнула, и ее слезы потекли еще быстрее.

— Но они ответили, что у них есть свидетель против меня.

У Мэри не хватило духу спросить, как все происходило на самом деле. Она хотела наполнить свои легкие чистым воздухом, а рассудок — красками и звуками суетящегося города Эксетера, чтобы по возвращении в грязную, темную камеру можно было уцепиться за какие-то воспоминания. Горестная история этой женщины только приведет ее в еще более угнетенное состояние. И все же присущая Мэри доброта не позволила ей проигнорировать это несчастное создание.

— Вас тоже должны повесить? — спросила она.

Женщина вздрогнула, оборачиваясь к Мэри, и на ее измученном лице появилось удивление.

— Нет. Меня обвиняют всего лишь в том, что я украла пирог с бараниной.

— Значит, вам повезло больше, чем мне, — вздохнула Мэри.



По возвращении в замок Мэри оказалась в камере с двумя десятками заключенных обоих полов. Она молча нашла себе место у стены, села, поправила цепь на кандалах так, чтобы подогнуть колени, плотно завернулась в плащ и откинулась назад, чтобы обдумать ситуацию.

Эта камера отличалась от той, из которой ее забрали сегодня утром. Она была лучше, потому что через решетку, расположенную высоко в стене, поступал свежий воздух, солома на полу выглядела намного чище и из ведер еще не перетекало через край. Но здесь стояла все та же вонь — тот же пронизывающий резкий запах грязи, испражнений, рвоты, гноя и человеческих страданий, который Мэри вдыхала с каждым вдохом.

Стояла зловещая тишина. Никто не разговаривал громко, не ругался, не выкрикивал проклятий в адрес тюремщиков, как это было в предыдущей камере. По сути, все арестанты сидели практически так же, как она, погрузившись в мысли или в отчаяние. Мэри догадалась, что все они тоже приговорены к смерти и испытывают такой же шок.

Она не видела Кэтрин Фрайер и Мэри Хейден, девушек, с которыми ее поймали, хотя их всех вместе отвезли утром в зал присяжных. Мэри не имела ни малейшего понятия о том, вернулись ли они и по-прежнему ждут суда или отделались более легким наказанием, чем она.

В любом случае Мэри была рада, что их нет рядом с ней. Она не хотела об этом вспоминать, но, если бы не они, она никогда бы никого не обокрала.

Было слишком темно, и Мэри не могла разглядеть своих сокамерников, потому что единственным источником света был фонарь в коридоре по ту сторону зарешеченной двери. Но беглым взглядом она определила: кроме того что в камере находились также мужчины (в прежней камере были только женщины), никто особенно не отличался от предыдущих ее сокамерников, с которыми она сидела последние несколько месяцев.

Разница в возрасте арестантов, казалось, была существенной: от девочки лет шестнадцати, рыдавшей на плече женщины постарше, до мужчины, которому было лет пятьдесят, а может, и больше. Трое из женщин походили на проституток, судя по их ярким и даже вполне элегантным платьям, остальные заключенные выглядели очень оборванными — женщины с суровыми лицами, плохими зубами и волосами, как пакля, и мужчины с изможденными лицами, тупо смотрящие в никуда.

Мэри заметила двух женщин из предыдущей камеры. Брайди, одетая в красное платье с потрепанным кружевным воротником, созналась Мэри, что обокрала моряка, пока тот спал. Пег выглядела намного старше. Она была одной из этих сильно обтрепанных женщин. Она упорно отказывалась рассказать что-либо о своем преступлении.

Мэри догадалась по рассказам заключенных, что такие прирожденные лидеры, как Брайди, какими бы подавленными они все ни были сейчас, спустя несколько часов пытались собраться с духом и взять себя в руки. Многое из этого было бравадой: если хочешь выжить в тюрьме, необходимо казаться сильным. Драки, крики и выпрашивание еды и воды у тюремщиков — это лишь один из способов заявить своим сокамерникам, что с тобой лучше не связываться.

Мэри не понимала, какой смысл в том, чтобы самоутверждаться сейчас, в данной ситуации. Сама она, безусловно, не чувствовала потребности в этом. Ее интересовало лишь то, сколько дней ей еще осталось жить.

При виде Мэри Брайди подтянула свои цепи и заковыляла к ней через всю камеру.

— Повешение? — спросила она.

Мэри кивнула.

— У тебя тоже?

Брайди присела на корточки, и горестное выражение ее лица сказало обо всем.

— Этот подонок судья, — сплюнула она. — Он не знает, каково нам. Что с того, что меня повесят? Кто же станет тогда присматривать за стариками?

Вскоре после того как Мэри привезли в Эксетер, Брайди рассказала ей, что ее поймали на проституции, которой она занималась, чтобы помогать своим родителям, живущим на пособие по бедности. Но было что-то такое в ее яркой одежде и в еще более яркой натуре, что говорило об отсутствии особых угрызений совести. И все-таки с самой первой ночи, проведенной Мэри в тюрьме, Брайди была добра к ней и защищала ее, и Мэри чувствовала, что в глубине души она хорошая женщина.

— Я все-таки думала, что ты выкрутишься, с твоим невинным личиком и вообще… — сказала Брайди, протягивая грязную руку и легонько поглаживая Мэри по щеке. — Что же случилось?

— Та дама, которую мы обокрали, была в суде, — ответила Мэри с грустью. — Она на нас указала.

Брайди сочувственно вздохнула.

— Ну, будем надеяться, что они быстро с этим покончат. Нет ничего хуже, чем ждать смерти.



Спустя некоторое время, этой же ночью, Мэри лежала на грязном полу, застеленном соломой, среди своих сокамерников, которые, казалось, крепко спали, и мысли ее возвращались домой, к семье в Фоуэй в Корнуолле. Теперь она уже понимала, что родилась более удачливой, чем многие женщины, которых она встретила с тех пор, как покинула свой дом.

Ее отца звали Уильям Броуд. Несмотря на то что им приходилось переживать тяжелые времена, когда у него не было работы, ему как-то всегда удавалось сделать так, чтобы его семья не голодала и чтобы в очаге всегда горел огонь. Мэри вспоминала, как лежала в постели, свернувшись калачиком рядом с сестрой Долли, и слушала, как морские волны разбиваются о пристань. Она чувствовала себя при этом в полной безопасности, поскольку, как бы надолго ни уходил отец в море, он всегда оставлял достаточно денег, чтобы они могли продержаться до его возвращения.

От одной лишь мысли о Фоуэе с его крошечными коттеджами и мощеными улицами у Мэри сжималось сердце. Сутолока на пристани и поселок никогда не были скучными, поскольку она знала всех, а семья Броуд пользовалась всеобщим уважением. Грейс, мать Мэри, придавала большое значение благопристойности. Она поддерживала крошечный коттедж в безукоризненной чистоте и старалась быть своим дочерям достойным примером, обучая их кулинарии, ведению домашнего хозяйства и шитью. Долли, старшая сестра Мэри, была исполненной долга, послушной девушкой, с радостью следовавшей примеру матери, и все ее мечты ограничивались лишь замужеством, детьми и своим собственным домом.

Мэри не разделяла мечтаний своей сестры. Друзья и соседи часто поговаривали, что лучше бы ей родиться мальчиком. Она не умела держать в руках иглу, а работа по дому ей быстро наскучивала. Зато она была на вершине блаженства, когда отец брал ее порыбачить под парусом, потому что чувствовала себя одним целым с морем и умела управляться с лодкой почти так же ловко, как он. Мэри также предпочитала мужскую компанию, потому что мужчины и мальчики говорили об увлекательных вещах: о других странах, войне, контрабанде и о своей работе на оловянных шахтах. У нее не было времени на хихикающих, болтающих глупости девочек, которые не интересовались ничем, кроме сплетен и цен на ленточки для волос.

Именно жажда приключений заставила Мэри уехать из Фоуэя, и она твердо верила, что сможет оставить свой след на земле, если вырвется оттуда. Когда Мэри уезжала, Долли сказала почти сердитым тоном, что все это потому, что Мэри никогда бы не нашла себе возлюбленного и боялась, что никто никогда не захочет взять ее в жены.

Это было неправдой. Мэри совершенно не хотелось выходить замуж. По сути, она чувствовала скорее жалость, чем зависть, по отношению к девушкам, рядом с которыми выросла и которых уже обременяли двое или трое детей. Мэри знала, что их жизнь становится тяжелее с каждым новым ртом, что они живут в страхе потерять своих мужей, которые могли утонуть в море или попасть под обвал в шахте. Но впрочем, жизнь была тяжелой для каждого, кто жил в Корнуолле, исключая мелкопоместных дворян. Все остальные могли либо ловить рыбу, либо работать в шахте, либо идти на военную службу.

Долли работала в Фоуэе в семье Треффрисов помощницей экономки, но Мэри упрямо отказалась следовать ее примеру. Она не хотела проводить свои дни, выбрасывая мусор и разводя огонь по первому приказу суровой экономки. Она не видела в этом никакой перспективы. Но альтернативой было разделывание и засолка рыбы, и, хотя Мэри делала это с детства и любила это занятие за возможность поболтать во время работы и за дружелюбие товарищей, она знала, что еще никто не стал богатым, потроша рыбу. От работников шел омерзительный запах, а зимой они замерзали. Мэри иногда смотрела на согнутые спины и скрюченные пальцы женщин, которые провели за этим занятием большую часть своей жизни, и понимала, что это означает раннюю смерть.

От моряков Мэри слышала о Плимуте. Они говорили, что там красивые магазины, большие дома и неограниченные возможности для любого решительно настроенного человека. Мэри думала, что сможет получить работу в одном из магазинов, ведь она, не умея читать и писать, складывала цифры быстрее, чем ее отец.

У ее родителей были смешанные чувства по поводу ее отъезда. С одной стороны, они хотели удержать ее дома в Фоуэе, но наступили тяжелые времена, и они поддержали ее. Возможно, в глубине души они надеялись, что через несколько лет она остепенится, займется приличным делом, найдет возлюбленного и в конце концов выйдет замуж.

Мэри тогда не могла дождаться, когда же она вырвется из Фоуэя, а вот сейчас лежала на твердом холодном полу тюремной камеры и вспоминала тот день, когда оставила свой дом, и ее терзали угрызения совести.

Было раннее утро. Начинался прекрасный июльский день без облачка на голубом небе, и солнце уже светило ярко. За несколько дней до того отец уплыл во Францию, и Мэри настояла, чтобы только Долли спустилась на пристань проводить ее. Она не хотела снова выслушивать нравоучения матери о том, как должна вести себя леди на борту корабля и как избегать общения с незнакомцами.

Ее мать никогда не давала волю своим эмоциям. Но когда Мэри, уже у двери, напряженной походкой подошла поцеловать ее в щеку, та вдруг крепко обняла ее.

— Будь хорошей девочкой, — сказала мать, и голос ее задрожал. — Не забывай о молитве и не попадай в неприятности.

Мэри помнила, как торопилась прочь вместе с Долли, хихикая от возбуждения. И только дойдя до конца узкой улочки и оглянувшись назад, она увидела, что мать все еще стоит в дверном проеме и смотрит на них. Она выглядела такой старой, маленькой и странно уязвимой, потому что с утра не заплела своих кос. Мать казалась серым пятном в своем невзрачном платье и почти сливалась с каменной стеной коттеджа. Мэри не видела лица матери отчетливо, но она знала, что та плачет. И все же Грейс заставила себя весело помахать рукой на прощанье.

— Я не знаю, почему ты думаешь, что в Плимуте будет лучше, чем здесь, — язвительно сказала Долли, когда они спустились к пристани и увидели корабль. — Держу пари, что даже обойдя вокруг земли, ты не найдешь места лучше.

— Перестань, — возразила Мэри, решив, что Долли завидует. Ее сестра была намного красивее, чем она: глаза голубые, как небо, нежно-розовый цвет лица и чудесный маленький вздернутый носик. Но Мэри иногда казалось, что Долли хотела стать более смелой и наверняка возмущалась из-за того, что ее жизнь уже расписана наперед.

— Ничего не могу с собой поделать, — ответила Долли тихим голосом. — Мне будет тебя не хватать. Возвращайся скорее.

Мэри вспомнила, как обняла сестру, а потом пообещала, что, как только устроится, сразу вызовет Долли, чтобы та приехала к ней. Если бы она знала, что это будет их последняя встреча, она бы сказала сестре, как сильно любит ее. И все же тем солнечным утром Мэри никак не могла дождаться, когда же наконец ступит на борт корабля. Ей даже не приходило в голову, что в Плимуте удача может отвернуться от нее.



Мэри даже не предполагала, что каждую неделю в Плимуте сходили с корабля сотни девушек и только самые грамотные и красивые из них, с хорошими рекомендациями получали лучшие места. Мэри удалось найти работу лишь в пивной для моряков, где она мыла горшки и натирала полы. Кроватью ей служило несколько мешков в погребе.

А накануне дня святого Николая хозяин выгнал ее. Он сказал, что она украла какие-то деньги, но это была неправда. Вся ее вина заключалась в том, что она отказалась стать более уступчивой по отношению к нему. Без рекомендаций она не могла найти другого места, а гордость не позволяла ей вернуться домой в Фоуэй и услышать: «Я же тебе говорила».

В тот момент, когда Мэри встретила на пристани Томаса Кугана, она подумала, что ей уготована прямая дорога в ад. Наверняка ни одна приличная девушка не позволила бы совершенно незнакомому мужчине угостить себя обедом и держать за руку. Она должна была убежать сломя голову в ответ на его предложение пожить с ним, пока она не найдет другой работы. Но Мэри увидела что-то такое в его худом костистом лице, в огоньках, светившихся в его голубых глазах, и в историях, которые он рассказывал о путешествиях во Францию и в Испанию. Все это покорило ее.

Томасу были чужды все те правила, на которых воспитывалась Мэри. Он совершенно не считался с королем, церковью и вообще с какой бы то ни было властью. Томас вел себя как джентльмен и ревностно следил за собственным внешним видом. С ним было просто хорошо, лучше, чем с кем-либо, кого Мэри вообще знала.

Возможно, в какой-то мере это происходило потому, что он так сильно желал ее, стремился обнимать и целовать. Ни один мужчина раньше так не хотел ее, они смотрели на нее просто как на друга. Томас говорил, что она красива, что ее серые глаза как надвигающаяся буря и что ее губы созданы для того, чтобы целовать их.

Тот первый день с Томасом оказался просто волшебным. Шел сильный дождь, и Томас повел Мэри в таверну у пристани и высушил ее плащ у огня. А еще он научил ее пить ром. Ей не понравился вкус рома и то, как он обжигал горло. Но ей очень понравилось, когда Томас наклонился к ней и легонько лизнул ее губы кончиком языка.

— На твоих устах ром кажется сладким, как нектар, — прошептал он. — Пей до дна, красавица моя, это тебя согреет.

Томас пробудил в ней настоящую страсть. Казалось, все ее тело засияло, и виноват в этом был не только ром. Мэри покорили острый ум Томаса, прикосновения его нежных рук и его слова о том, что она находится на грани чего-то опасного, но в то же время восхитительного.

В глубине души Мэри должна была почувствовать, что что-то не так, когда он не попытался затащить ее в постель. Он страстно целовал ее и говорил, что любит, но дальше этого никогда не заходило. На тот момент Мэри верила, что он так осторожен из-за любви и уважения, которые испытывает к ней, и лишь позже она узнала правду.

Томас Куган не заботился ни о ком, кроме себя самого. Он был карманным вором и, заметив ее плачущей на пристани, понял, что ее чистый, невинный вид деревенской девушки может сделать ее идеальной сообщницей. Потребовалась лишь пара сочувственных слов, чтобы завоевать ее доверие.

В первые несколько недель их знакомства Мэри ни разу не пришло в голову, что, когда они стояли рука об руку перед какой-нибудь витриной магазина, свободная рука Томаса часто была занята присваиванием чьего-нибудь бумажника, карманных часов или другой ценной вещи. Девушку настолько очаровало его обаяние, увлекли его интересные друзья и забавный образ жизни, что, когда он сказал ей, что занимается разбоем, она и бровью не повела. А когда Томас исчез вскоре после Рождества, оставив ее в меблированных комнатах, она была безутешна.

Мэри предположила, что он пойман констеблями, и именно это заставило ее сойтись с Мэри Хейден и Кэтрин Фрайер. Она не хотела потерять лицо перед этими двумя карманницами, к которым Томас относился с большим уважением. Они казались такими светскими, такими милыми, а ей нужны были деньги, чтобы платить за квартиру, пока Томас не вернется.

Сначала Мэри просто стояла на стреме, пока ее напарницы вытаскивали кошельки на людных улицах и базарах. Иногда она отвлекала внимание, симулируя обморок или крича, что у нее украли кошелек. Но в один прекрасный день Кэтрин сказала, что Мэри тоже пора взять на себя некоторую долю риска, и, когда они увидели маленькую, опрятно одетую женщину, которая шла домой по главной улице, нагруженная покупками, это показалось идеальным дебютом.

Возможно, если бы Мэри не хотелось так сильно доказать свою смелость, она бы просто подставила женщине подножку и скрылась с каким-нибудь из ее пакетов. Но вместо этого она одной рукой схватила красивую шелковую шляпку женщины, сгребла все, что та побросала в переполохе, и швырнула пакеты Мэри Хейден и Кэтрин, прежде чем убежать со всех ног. К несчастью для них, люди погнались за ними, окружили их в какой-то аллее и кликнули констеблей.

Подробности ареста и отправки в тюрьму в Плимуте Мэри вспоминала сейчас с трудом, поскольку впечатления от дальнейшего переезда в Эксетер заслонили собой все остальное. Переезд занял четыре дня в открытой повозке, где ее приковали цепями к трем другим женщинам, две из которых были ее бывшими подругами. Они всю дорогу поносили ее за то, что попались. Был январь, и ледяной ветер дул по мрачному вересковому полю, яростно разрезая его пополам. Если кто-то из них хотел облегчиться, с повозки должны были вставать все трое, а охрана косилась на них. Каждый шаг казался пыткой, поскольку кандалы врезались в их нежную кожу, а они еще не привыкли двигаться одновременно. По ночам их заталкивали в конюшню при какой-нибудь придорожной гостинице, и всей пищей, которую они получали, были хлеб и вода. Мэри думала, что умрет от холода. По сути, она всей душой этого желала хотя бы для того, чтобы положить конец презрению и высмеиванию со стороны своих подельниц и мыслям о том, что ее преступление — ограбление на дороге — каралось повешением.

В первую ночь, проведенную в замке Эксетер, Мэри успокоилась и убедилась в том, что сможет привыкнуть к крысам, вшам, грязи, черствому хлебу и сидению на помойном ведре на виду у всех. Мэри помнила, что все это является неотъемлемой частью тюремной жизни и что она заслуживает наказания за то, что совершила. Но она не могла смириться с тем, что через несколько дней умрет. Она никогда больше не будет свободна, не сможет гулять по деревенским улочкам, смотреть, как морские волны разбиваются о берег и наблюдать за тем, как садится солнце.

Думая об этом, Мэри плакала. Ей было очень грустно из-за того, что она не оправдала надежд своих родителей и навлекла позор на семью, и из-за того, что не слушала голос совести, твердивший, что воровать грешно.



Всем был хорошо известен тот факт, что добрая половина приговоренных к смерти получала то или иное помилование. Следующие трое суток сокамерники Мэри только об этом и говорили, и каждый надеялся, что окажется среди тех, кому повезет.

Но Мэри была не глупа. Она знала, что для этого нужно иметь друзей на воле: заботливого и доброго любовника (или любовницу) или приятеля с деньгами, который будет просить за тебя. Пока часы и дни медленно текли, стало ясно, кто из ее сокамерников окажется тем счастливчиком. Именно им посылали в тюрьму еду, питье, деньги и даже чистую одежду.

Мэри с завистью смотрела на девушку и женщину (оказавшихся, как она впоследствии узнала, тетей и племянницей), когда они ели горячие пироги с мясом, которые приносил тюремщик. Их обвиняли в ограблении меблированных комнат, но со дня ареста они горячо твердили о своей невиновности. Возможно, они говорили правду. А теперь, судя по пирогам и одеялам, которые они получали, кто-то за стенами тюрьмы явно хлопотал об их освобождении.

И все же некоторые из заключенных, даже те, которые не имели никакой надежды на помилование, заметно приободрились в последние несколько дней. Может быть, это произошло потому, что быстрая смерть для них казалась предпочтительнее длительного тюремного заключения или мучительной смерти от лихорадки. Повешение имело даже некий, если можно так выразиться, престиж, ведь посмотреть на него собирались огромные толпы людей. Если приговоренные к казни сумеют принять смерть с достоинством и смелостью, они могут завоевать восхищение наблюдающей толпы и стать героическими личностями, возможно, даже легендой.

Дик Саллион был одним из тех, кто разделял эти чувства, и он все время подбадривал Мэри своим оптимизмом и своеобразной жизненной философией. Как и она, он обвинялся в дорожном разбое. Но преступление Дика больше соответствовало этому описанию, чем проступок Мэри, поскольку он лежал в засаде на отдаленных дорогах, ожидая ничего не подозревающих путешественников, и отбирал у них не только ценности, но и лошадей.

Этот крупный мужчина, почти шести футов росту, с румяным лицом и широкими плечами, обладал таким чувством юмора, перед которым невозможно было устоять. На первое утро после суда Мэри проснулась оттого, что он пел какую-то похабную трактирную песню о человеке, отправлявшемся на виселицу пьяным. Она, разумеется, решила, что Дик навеселе, поскольку те, у кого имелись деньги или вещи на взятки для охранников, могли напиваться день и ночь. Но когда она поднялась с пола и села, он улыбнулся ей, и Мэри увидела, что его голубые глаза горят ясным блеском.

— Что за смысл лежать тут и хандрить? — сказал он, будто разговаривая сам с собой. — Я прожил хорошую жизнь и считаю, что лучше мне висеть, чем потерять рассудок и человеческий облик в таком вот месте.

— Некоторые арестанты предпочитают спать, а не думать об этом, — возразила она.

Еще в январе, в первые дни заключения, Мэри поняла, что желательно подружиться с кем-нибудь жестким и хитрым, чтобы оказаться под его защитой, а поскольку Дик, казалось, подходил по всем статьям, она позволила ему придвинуться к ней ближе и поговорить.

Вскоре Мэри обнаружила, что у Дика не осталось денег на покупку дополнительной воды и питья. Он рассказал ей, что прокутил все, что имел, за первые несколько недель до суда. Но даже если Дик не мог обеспечить ей комфорт в материальном выражении в последние несколько дней, он был сильным, уверенным в себе и обладал большим жизненным опытом, и его болтовня и смех подбадривали ее.

Дик тоже был родом из Корнуолла. Мэри нравилось говорить с ним о доме, и вскоре она рассказала ему все, что чувствовала по поводу своего преступления и того, что она так опозорила семью.

— Зачем об этом беспокоиться? — спросил он, и его выговор показался Мэри таким же мягким и успокаивающим, как у ее отца. — Нам надо сделать все, чтобы выжить. Это вина правительства, что мы до такого докатились. Высокие налоги, огораживание[1]… Да они нас просто обдирают на каждом шагу! Они живут во дворцах, в то время как многие из нас голодают. Я так же, как и ты, отбирал у тех, кто не очень от этого пострадал. По-моему, так им и надо.

Мэри была воспитана в честности и богобоязненности и не совсем соглашалась с Диком, но не собиралась говорить этого вслух.

— И все-таки, разве ты не боишься смерти? — спросила она вместо этого.

Он пожал плечами.

— Я так много раз смотрел ей в лицо, что она перестала вызывать у меня страх. Что такое виселица по сравнению с поркой на корабле? Впервые я пережил это, когда мне было шестнадцать лет. Это ни с чем не сравнимый ужас: боль такая жуткая, что молишь о смерти. Виселица — это быстро. Не беспокойся, малышка, я буду держать тебя за руку до самого конца.

Слова Дика немного утешили Мэри. Она решила, что если уж ей суждено умереть, то она встретит смерть достойно.



Через четыре дня после суда, около десяти утра, к двери камеры подошел тюремщик и вызвал Нэнси и Энн Браун. Это были тетя и племянница, обвиняемые в ограблении меблированных комнат. Он сказал, что они оправданы в силу новых свидетельств и свободны.

Несмотря на собственное тяжелое положение, Мэри была чрезвычайно рада за них и встала, чтобы обнять их и поцеловать на прощанье. Она в последнее время много разговаривала с этими женщинами и была уверена, что они невиновны, как они утверждали сами. Не успели они покинуть камеру, как тюремщик назвал еще четыре имени — троих мужчин и Мэри.

— Вы все идете со мной, — сказал он резко.

Мэри с ужасом повернулась к Дику, думая, что настал ее час отправляться на виселицу.

Дик положил свою большую руку ей на плечо и сжал его.

— Даже не думай об этом, — произнес он с уверенностью в голосе. — Раз в три месяца они собираются, просматривают список и выбирают, кого лучше выслать. Я предполагаю, что именно это тебя и ждет.

Тюремщик заорал, чтобы все шли за ним, и не дал Мэри времени для того, чтобы попрощаться с Диком и с Брайди.

Мэри шаркала по темному коридору за Уильямом, Эйблом и Джоном, своими сокамерниками. Их кандалы бряцали о грубый каменный пол. Вдруг она услышала голос Дика, прогремевший у нее за спиной:

— Семь лет — вот и все, а потом ты свободна, моя малышка. Будь сильной и смелой, и ты увидишь, что все это когда-нибудь кончится.

Эйбл, тридцатилетний мужчина болезненного вида, оглянулся на Мэри.

— Что он может знать? — сказал он мрачно. — Я слышал, как говорили, что теперь, когда война уже закончилась, каторжников в Америку больше не высылают[2].

Мэри и сама об этом слышала, когда жила в Плимуте. Она подумала о том, что лучше бы это было правдой, поскольку она с детства слышала переходящие от моряка к моряку ужасные истории о далеких землях. С заключенными там обращались так же, как с черными рабами: морили голодом, били, заставляли работать на земле, пока они не падали замертво от истощения. Ну а если не в Америку, то куда же их могут сослать и будет ли там хоть немного лучше?

Выйдя во двор, Мэри сразу увидела заключенных, которые строились в шеренгу. Там были и Мэри Хейден, и Кэтрин Фрайер, ее «соучастницы преступления». Всего Мэри насчитала пять женщин и пятнадцать-шестнадцать мужчин. Мэри Хейден тряхнула головой, обернулась и увидела Мэри, а Кэтрин сердито смотрела на нее. Они, несомненно, все еще считали ее виновницей своих мучений.

Судья (по крайней мере, Мэри подумала, что он судья, взглянув на его парик и одежду) спустился вниз на несколько ступенек в сопровождении нескольких мужчин и затем стал читать вслух с пергамента.

Мэри почти не смогла разобрать его слов. Она слышала: «На суде присяжных и общем слушании о тюрьмах его величества короля», потом целую вереницу имен, начинающихся с «сэр», которые были ей неизвестны. И только когда Мэри услышала, как упомянули ее имя, она начала вслушиваться. При словах «его величеству было угодно предоставить им свое королевское помилование» у Мэри подпрыгнуло сердце. Но по мере того как судья продолжал читать, она снова пала духом, поскольку это было, как сказал Дик, помилование при условии, что на семь лет они будут высланы из Англии.

Когда судья покинул тюремный двор, оставляя заключенных с охраной, арестанты повернулись друг к другу, и их восторг по поводу того, что их не повесят, смешивался с паническим страхом перед неизвестностью.

— Я никогда не встречал никого, кто возвращался бы оттуда, — сказал один мужчина мрачно. — Наверное, они все умерли.

— А я знаю одного человека, который вернулся, — громко возразил другой. — И деньги у него в кармане водились.

Мэри попыталась разобраться в гуле противоположных мнений, в гуще которых она очутилась. Лично ей казалось, что семилетний приговор, хоть и тяжелый, все же лучше, чем повешение. Во дворе не было человека, который смог бы ее разубедить в этом, так что ей не было смысла высказывать свое мнение. Но когда стоящая рядом с ней женщина расплакалась, Мэри обняла ее за плечи, чтобы утешить.

— Это лучше, чем смерть, — сказала она мягко. — Мы будем на свежем воздухе и, возможно, даже сможем сбежать.

Эйбл, который стоял перед ней, вероятно, услышал ее слова, поскольку повернулся к ней с презрительным выражением на лице.

— Если мы только не умрем по дороге, — добавил он.

Мэри подумала, что он в любом случае на этом свете долго не задержится. Эйбл постоянно кашлял, был очень тощ и единственный в камере не проявлял энтузиазма, когда им просовывали ежедневную порцию заплесневелого хлеба.

— Пока я дышу, я буду надеяться, — парировала она твердо.



Не прошло и часа, как ворота тюремного двора открылись и въехали две большие повозки, запряженные лошадьми.

Арестанты ломали голову над тем, почему их оставили во дворе, но никто не предполагал, что их перевезут из замка Эксетер в тот же день. Но именно это и планировалось. Без последующих проволочек их сковали друг с другом по пять человек и велели забираться в повозки. И снова Мэри оказалась рядом с Кэтрин Фрайер и Мэри Хейден. По другую сторону от нее была женщина, которую она утешала раньше, по имени Элизабет Коул. За их скамьей сидело пятеро мужчин, одним из них был Эйбл.

На протяжении первого часа, когда повозка медленно катилась из Эксетера, Кэтрин Фрайер и Мэри Хейден выливали на Мэри потоки оскорблений.

— Это все из-за тебя, — твердила Кэтрин, не переставая. — Это ты навлекла на нас эти несчастья.

Элизабет Коул, которую все называли Бесси, сочувственно сжимала руку Мэри и в конце концов велела ее подельницам замолчать.

— А ну-ка, заткните глотки, вы, двое, — резко прервала она их. — Мы теперь все в одной лодке, хотим мы того или нет. Что толку винить Мэри, вас бы все равно поймали рано или поздно. И потом, нам всем тут надоело слушать вашу болтовню.

Мэри тронуло вмешательство Бесси. Это была женщина странного вида — высокая, рыжеволосая, немного косившая на один глаз и без нескольких зубов. Но тот факт, что она осмелилась заговорить, свидетельствовал о том, что она не такая уж забитая, как могло показаться.

За их спиной послышались одобрительные возгласы мужчин. Возможно, это в конце концов убедило бывших подруг Мэри закрыть рты, и они погрузились в молчание.

Через некоторое время один из мужчин с задней скамьи ткнул Мэри в спину.

— Убеди охранников сказать тебе, куда мы направляемся, — прошептал он.

— Почему я? — прошептала Мэри в ответ.

— Ты самая хорошенькая, — сказал он.

Вплоть до этого момента Мэри была твердо уверена, что у нее нет никаких преимуществ: ни вещей, ни денег на подкуп, ни влиятельных друзей. Все, что у нее имелось, — это одежда на ней, причем заношенная и грязная. Но, глянув на сидящих в ряд женщин, она увидела, что моложе, здоровее и сильнее остальных.

Мэри и Кэтрин жили кражами много лет, пока она не встретила их. На тот момент ее ввела в заблуждение их яркая одежда, заставив думать, что они выше ее во всех отношениях. Но дешевый шелк носился не очень хорошо, тем более в тюрьме, и их измученные фигуры и серая кожа, пустота в глазах и речь, пересыпанная сквернословиями, демонстрировали их истинную сущность. Что же касалось Бесси, Мэри пока даже не знала, какое преступление она совершила, не знала ничего о ее происхождении. Бесси выглядела измученной, как большинство людей из самых бедных семей в Фоуэе.

Мэри вдруг поняла, что у нее есть шанс. Она молода и сильна, не испорчена мужчинами, она знала о своей находчивости и была исполнена решимости.

Она подождала, пока кто-нибудь попросится облегчиться, и, когда все женщины спустились с повозки, Мэри стала так, чтобы закрыть своей юбкой от охранника присевшую на корточки подругу, и мягко улыбнулась ему.

— Куда вы нас везете? — спросила она. — Обратно в Плимутскую тюрьму или прямо на корабль, идущий в Америку?

Охранник был сурового вида мужчина с коричневыми щербатыми зубами, в потрепанной шляпе, низко надвинутой на косящие глаза.

— Вас везут в Девонпорт на плавучую тюрьму, — сказал он со злой усмешкой. — Там вам придется несладко.

Мэри невольно охнула. Хоть она и не видела плавучие тюрьмы, зато знала об их дурной репутации. Это были старые военные корабли, пришвартованные в устьях и бухточках, — государственное решение вопроса переполненности тюрем. Ответственность за администрирование передавалась частным лицам, чьим единственным интересом являлось выжать как можно больше денег из каждого заключенного. Говорили, что те несчастные каторжники, которых туда высылали, умирали либо от голода, либо от непосильного труда в течение первых нескольких лет. Особенность этих печально известных проклятых мест заключалась в том, что арестантов принуждали к рабскому труду — обычно они строили укрепления на берегах рек.

— Я не думала, что туда посылают женщин, — сказала Мэри дрожащим голосом.

— Времена меняются, — хмыкнул охранник. — Если хочешь гам выжить, начинай-ка прихорашиваться.

Мэри сглотнула и посмотрела ему в глаза. Она знала, что тюремщиков и охранников очень сильно наказывали, если они осмеливались дать кому-либо сбежать. Но он, вероятно, подумал, что она достаточно глупа, чтобы знать об этом, и будет надеяться, что, заигрывая с ним, сможет спастись бегством.

— Но ведь судья говорил о высылке. — Мэри попыталась выжать несколько слез.

— Они это и имели в виду, — сказал охранник, на этот раз уже более мягко. — Но с тех пор как началась война, они уже не могут высылать в Америку. Они пробовали Африку, но ничего не получилось. Сейчас поговаривают об одном месте, которое называется Ботанический залив, но это на другом конце света.

Мэри смутно помнила, как моряки в пивной, где она когда-то работала, говорили о человеке по имени капитан Кук[3], заявлявшем на всю Англию, что по ту сторону света находится страна. Она пожалела, что не слушала тогда внимательно, но на тот момент это интересовало ее не больше, чем то, действительно ли король Георг[4] сошел с ума или какие платья были на знатных дамах, танцевавших на балах в Лондоне.

— Так ты думаешь, что именно туда мы направляемся? — спросила она.

Он пожал плечами и сердито посмотрел на других женщин, столпившихся вокруг Мэри, чтобы послушать, о чем они говорят.

— Возвращайтесь в повозку, — сказал он резко. — Мы должны проехать еще не одну милю, пока не стемнеет.

Забравшись в повозку, Мэри решила, что нет смысла думать ни о чем, кроме настоящего. В повозке, может быть, и неудобно, но лучше сидеть под весенним солнцем, чем в вонючей тюрьме. Она сохранит спокойствие для побега.

Мэри сомневалась в том, что возможность для этого представится до Девоншира. Если охранники во время проезда придерживались тех же правил, что и по дороге из Плимута в Эксетер, она будет оставаться постоянно скованной со своими товарищами.

Но оставалась небольшая надежда на то, что цепи снимут, когда арестанты поднимутся на борт корабля, откуда на весельной лодке их должны доставить в плавучую тюрьму. Если это так, она сможет спрыгнуть и попытаться уплыть. Мэри мысленно улыбнулась. Это была лишь крошечная надежда, поскольку любой охранник, зарабатывающий свои деньги, предвидит такую попытку, но немногие умеют плавать, как она, даже такие моряки, как ее отец. Ей было приятно подумать о возможности поплавать, смыть с себя тюремный смрад и направиться к кромке берега, который она хорошо знала. Ради этого стоило рискнуть, и, даже если ей не удастся этого сделать сразу, она сможет спрыгнуть с плавучей тюрьмы ночью.

Но по мере того как сгущались послеполуденные тени и становилось холоднее, Мэри снова упала духом. Даже если она сможет сбежать, куда она направится? Мэри не могла вернуться обратно в Корнуолл: там бы ее снова схватили в мгновение ока. И куда она вообще пойдет в таком виде, без денег, в грязной одежде и в ботинках, на которых от дырок не осталось живого места.

С наступлением темноты у Мэри так болело все тело, что ее единственным желанием было поскорее лечь. Даже от малейшего движения, ее собственного или ее подруг, кандалы врезались в ее лодыжки. Она оторвала полосу от нижней юбки, чтобы перевязать ноги под железом, но хлопок закаменел от засохшей крови и раздражал раны вместо того, чтобы защищать их. Мэри дрожала от холода. Ее живот мучительно сводило от голода, а спина так онемела, что Мэри сомневалась, сможет ли снова ходить.



Через четыре дня, когда повозка наконец добралась до Девонпорта, подруги Мэри так сильно пали духом, что даже не прореагировали, увидев их корабль-тюрьму, пришвартованный у берега. Последние два дня, не переставая, лил сильный дождь, и все они основательно вымокли. Многие дрожали от лихорадки, и все были истощены от недосыпания в амбарах и сараях, куда их запирали на ночь.

В тот день в повозке никто не разговаривал. Раздавались только стоны, чихание, шмыгание носом и звяканье цепей в моменты, когда заключенные тщетно пытались усесться поудобнее. Эйбл серьезно заболел. Он не мог сидеть и после каждого напряженного приступа кашля сплевывал кровь.

— А вот и ваш новый дом — «Дюнкирк», — сказал охранник, поворачиваясь со злорадной усмешкой и указывая на старую плавучую тюрьму, пришвартованную к берегу. — Кораблик не бог весть какой, это уж как пить дать, но лучшего вы и не заслуживаете.

Мэри страдала не меньше подруг, но то ли благодаря молодости и здоровью, то ли потому, что ее голова была занята мыслями о побеге, казалось, плавучая тюрьма произвела впечатление только на нее.

С обрезанными чуть ли не под корень мачтами, окруженная легким туманом, тюрьма имела зловещий вид давно потерпевшего кораблекрушение судна, ждавшего лишь хорошей бури, которая окончательно разобьет его на части. Но ужаснее внешнего вида было зловоние, которое доносил оттуда ветер.

Мэри и без того дрожала так, что зубы стучали друг о дружку, но теперь по ее спине пробежал ледяной холод, а пустой живот свело от подкатившей тошноты. Она почувствовала, что ее ожидает настоящий ад, в сто раз худший, чем замок Эксетер.

Мэри считала Эксетер самым жутким местом на свете и поначалу радовалась, что они уехали оттуда, наслаждаясь свежим воздухом и солнцем. Но прошло не так уж много времени, и Мэри захотела вернуться в замок. Прошлой ночью, замерзшая, промокшая и голодная, чувствуя боль в каждой клеточке тела, она даже предпочла бы петлю на шее, чтобы положить всему этому конец. А сейчас оказалось, что ее ждут еще большие ужасы.

— Смотри не смотри… — сказал охранник и откинулся на сиденье, чтобы ткнуть Мэри палкой. Он уже поколачивал некоторых заключенных, если они слишком долго взбирались в повозку или слезали с нее. — Это расплата за грехи. И все вы ее заслужили.

Пару дней назад Мэри осыпала бы его ругательствами, плюнула бы ему в лицо или даже бросилась бы на него с кулаками, но сейчас у нее не осталось сил для возмущения.

— Нас сейчас отведут туда? — спросила она вместо этого. Ее живой ум подсказывал, что лучше с ним не ссориться.

— Нет, сейчас уже слишком поздно, — сказал он и подхлестнул остановившихся лошадей. — Сначала вам предстоит еще одна ночь в амбаре.



Этой ночью в амбаре спали не только арестанты с двух повозок, прибывших из Эксетера. Они не успели зайти и плюхнуться на грязный пол, как двери открылись снова и к ним присоединилось еще несколько десятков человек.

Они проделали длинный путь из Бристоля и находились в еще худшем состоянии, чем товарищи Мэри. Их одежда превратилась в лохмотья, у всех поднялась температура, а нога одного из них оказалась заражена гангреной — этот запах нельзя было спутать ни с чем.

Кто-то неуверенно попытался завести разговор, спрашивая о друзьях, заключенных в Эксетере и в Бристольской тюрьме Брайдвелл, но главное, что беспокоило всех, — это то, как долго их продержат на корабле-тюрьме до высылки.

— Я слышал, из Грейвсенда сбежала партия заключенных, — заявил мужчина свирепого вида, прибывший из Бристоля. — Охранники открыли огонь и нескольких убили, но остальным удалось уйти. С тех пор всех заковывают в цепи.

Бесси, сидевшая рядом с Мэри, расплакалась.

— Лучше бы уж нас повесили, — всхлипывала она. — Я больше не могу.

Та же мысль посещала и Мэри, но при виде крайнего отчаяния Бесси она воспряла духом.

— С нами все должно быть в порядке, — настаивала она, крепко обнимая женщину обеими руками. — Нам просто холодно, мы промокли и голодны, и поэтому у нас путаются мысли. Через пару дней все будет выглядеть по-другому.

— Ты такая смелая, — прошептала Бесси. — Ты не боишься, как все?

— Нет, — сказала Мэри, не раздумывая. — Теперь я знаю, что меня не повесят.

Глубокой ночью, когда Мэри лежала рядом с другими женщинами, отчаянно пытаясь согреться об их тела, она поняла, что действительно не боится. Ее возмутило то, что с людьми могут так жестоко обращаться. Она испытывала муки совести из-за преступления, которое повлекло за собой такое наказание, с тревогой думала о том, что же будет дальше, но не дрожала от страха. Взглянув правде в глаза, Мэри уже больше ничего не боялась. Она научилась плавать в возрасте шести лет, прыгая в море. После того как Мэри обнаружила, что может держаться на плаву, море перестало страшить ее. Как и все остальное. Она всегда была отчаянной и, рискуя, испытывала приятное волнение. Даже когда она впервые обнаружила, чем зарабатывает на жизнь Томас, она не ужаснулась. Это показалось ей всего лишь интересным приключением, почти шалостью.

Мэри вспомнила, как отец любил повторять о том, что у нее острый ум. Она всегда была умнее, чем ее ровесники или Долли. Мэри схватывала все на лету, задумывалась над тем, как все работает, и быстро запоминала информацию. В ее памяти всплыло, как отец хвастался соседям, что Фоуэй слишком скучен для Мэри и что, несомненно, однажды она сколотит себе состояние.

Как же он будет смотреть людям в глаза, когда новость о ее преступлении опубликуют в «Западном экспрессе»? Он не умел читать, но в Фоуэе было множество грамотеев, которые с удовольствием передадут ему такую сенсационную новость.

Осознание того, что она находится в каких-то сорока милях от дома, вызвало у Мэри невероятную тоску. Она представила, как мать сидит на табуретке у камина и что-то штопает. Мэри походила на мать: те же густые вьющиеся волосы, которые она заплетала в тугую косу и закручивала вокруг головы, те же серые глаза. Когда Мэри была маленькой, она любила наблюдать, как мать расплетает косы поздно вечером, пробегая по ним пальцами, пока волосы не падали темной сияющей копной на ее плечи. Из обычной женщины она сразу превращалась в красавицу, и Мэри с Долли часто спрашивали, почему она не оставляет волосы распущенными, чтобы все могли ими восхищаться.

— Тщеславие — это смертный грех, — отвечала мать обычно и, тем не менее, всегда улыбалась, потому что ей было приятно иметь красивую тайну, невидимую для всех и известную только в их семье. Мать всегда сдерживала свои чувства, и девочки с самого раннего возраста научились определять ее настроение исключительно по ее поведению. Когда она сердилась, то стучала горшками и яростно ворошила угли в камине; когда была обеспокоена, просто молчала. Мать проявляла свою любовь сдержанно, лишь изредка погладив нежно по щеке или обняв за плечи. И все же теперь, когда Мэри знала, что больше никогда не увидит мать, эти маленькие жесты казались такими бесценными и важными.

Мэри вспомнила, как мать обняла ее на прощанье в то последнее утро, когда она покидала Фоуэй. Мэри в свою очередь не обняла ее как следует, потому что так торопилась уйти. Именно это будет последним воспоминанием ее матери: дочь, которая уехала, равнодушно хихикая, и которую она никогда больше не увидит.

Глава вторая

К счастью, когда заключенным велели покинуть амбар на следующее утро, дождь перестал. Но небо все еще было серым, резкий ветер дул с реки, и все арестанты сбились в кучу, чтобы согреться.

Весь завтрак состоял из воды и куска черствого хлеба. Мэри посмотрела на тюремный корабль «Дюнкирк» и убедилась, что он действительно такая развалина, как ей показалось вчера в вечернем полумраке. Она догадалась, что кормить там станут не лучше, чем в Эксетере.

И все же настроение у нее было более приподнятым, чем вчера. Несмотря на промокшую одежду, она достаточно хорошо выспалась, и к тому же сегодня не нужно никуда ехать. Мэри понимала, что в ближайшее время о побеге и думать нечего. Ее удерживали не только кандалы, избавиться от которых она не надеялась. На набережной было полно моряков, вооруженных мушкетами и наблюдавших за арестантами.

Десятки кораблей разных размеров покачивались на волнах, перевозя пассажиров через реку или подвозя товары к большим кораблям, стоявшим на глубине. Сегодня Мэри не чувствовала запаха тюремного корабля, но она не знала точно: то ли это происходило потому, что ветер изменил направление, то ли этот запах просто померещился ей прошлой ночью? Было приятно вдыхать свежий воздух, и если не обращать внимание на товарищей по заключению и на голод, а просто упиваться пейзажами, звуками и запахами, то можно представить, что она дома в Фоуэе.

* * *

В полдень Мэри все еще ждала на набережной и все еще оставалась прикованной к четырем женщинам. К этому времени нескольких мужчин-арестантов перевезли на лодках на «Дюнкирк», и женщины наблюдали, как те поднимаются по трапу на палубу и исчезают из виду. Но затем интерес к этой процедуре пропал. Большинство арестанток пыталось привести в порядок свой внешний вид, причесывая или заплетая волосы, залечивая раны от кандалов на лодыжках. Каждая, у которой были с собой пожитки, рылась в них в поисках другого платья или нижней юбки.

У Мэри не было никаких вещей, кроме расчески, да и ту дала ей одна заключенная в Эксетере, так что весь ее уход за внешностью свелся к тому, чтобы вычесать побольше вшей. В это утро охранники расщедрились на ведро с водой, чтобы заключенные смогли умыть лицо и вымыть руки, но Мэри испытывала мучительное желание скинуть с себя грязную одежду и вымыться полностью. В последний раз она делала это перед своим арестом, и сейчас она чувствовала вонь от своего тела.

Ни одна из женщин не была настолько озабочена своим грязным видом, но Мэри вскоре, после того как покинула дом, обнаружила, что привитая ей матерью тяга к чистоте на самом деле редкость. Когда она поделилась с Бесси мыслями на этот счет, женщина вопросительно посмотрела на нее.

— Должно быть, мы не так уж плохо выглядим, — сказала она. — Военные моряки с нас глаз не сводят.

Мэри исподтишка глянула на небольшую группу мужчин и увидела, что ее явно выделяют, выказывая ей особое внимание. Она подумала, что красные куртки, облегающие белые бриджи и высокие, тщательно вычищенные ботинки, хоть и скромного вида, давали военным незаслуженное преимущество перед гражданскими. Но Мэри не питала никаких иллюзий на этот счет и хорошо понимала, что они смотрели на нее не из-за ее выдающейся красоты.

Мэри всю свою жизнь провела среди моряков и знала, что первое, что они делают, сходя с корабля, — это отправляются на поиски женщин. В основном им доставались проститутки, а это означало высокий риск заражения.

Эти военные находились в немного другой ситуации. Они будут охранять заключенных, как мужчин, так и женщин, здесь и далее на транспортном корабле. Мэри догадалась, что они знают, что получат лишь небольшую увольнительную на берег, если получат ее вообще. Естественно, они надеялись, что среди этой кучки оборванных, павших духом женщин найдется кто-то, готовый удовлетворить их сексуальные потребности. Молодая, свежая, здоровая деревенская девушка идеально подходила для этой цели. Мэри подумала, что скорее бросится с «Дюнкирка» прямо в кандалах, чем позволит так себя использовать.

Ближе к вечеру Мэри и еще нескольких женщин отвезли на лодке на плавучую тюрьму. Цепи, сковывавшие их вместе, сняли, но арестантки остались в кандалах от лодыжек до талии. Когда они подплыли ближе к кораблю-тюрьме, Мэри увидела, что наружные борта зеленые и скользкие от водорослей. Запах от человеческих испражнений по мере приближения к кораблю все усиливался, пока женщин не начало тошнить.

Их подняли по скользкому трапу и выстроили в шеренгу, чтобы осмотреть, измерить и записать данные об их преступлениях.

— Мэри Броуд! — выкрикнул молодой морской пехотинец и приказал ей встать возле линейки, размеченной на обломленной мачте. — Пять футов шесть дюймов, — крикнул он другому мужчине, который записывал. — Серые глаза, черные волосы, видимых шрамов нет. Преступление: дорожное ограбление. Семь лет высылки.

Когда все арестантки прошли через подобную процедуру и каждой вручили по старому вонючему одеялу, открылся люк и моряк грубо втолкнул их внутрь, вниз по крутому наклонному трапу. Бесси споткнулась о свои кандалы и за несколько футов до пола упала, вскрикнув от боли. Они находились в узком проходе, который, как оказалось, вел к каютам охранников. Затем открылся еще один люк.

В ту же минуту женщин захлестнуло волной тошнотворного запаха и все они невольно отшатнулись с написанным на лицах ужасом. За последние несколько недель все они более или менее свыклись с грязью, но это во много раз превосходило то, через что они прошли ранее.

— Заходите! — крикнул охранник и начал загонять их палкой внутрь, вниз по ступенькам. — Вы скоро привыкнете. Мы же привыкли.

Мэри сопротивлялась, но охранник ударил ее по плечу и столкнул вниз через люк туда, где был трюм, когда корабль еще плавал. Ей бросилась в глаза масса мертвенно-бледных лиц, а когда она привыкла к темноте, то увидела ряд деревянных нар, которые служили кроватями. На каждой из них лежало по четыре женщины. Здесь все-таки был какой-то свет и воздух, проходивший через открытые люки с моря, и еще одна решетка в дальнем конце, через которую Мэри смутно разглядела мужскую камеру. Резкий запах шел от пола, покрытого перелившимся через край содержимым отхожих ведер. Это место явно никогда не убиралось.

Мэри поняла, что это означало: вместе с женщинами здесь живут сотни крыс, тараканов и вшей. Одного взгляда на изможденные серые лица арестанток, на волосы, похожие на паклю, и на костлявые тела было достаточно, чтобы понять: питание здесь скудное. В таких условиях легко могла вспыхнуть эпидемия холеры и за одну ночь унести их всех.

Мэри подумала, что ей повезет, если она сможет выжить в таких условиях и дождаться момента высылки.



Час или два спустя Мэри находилась в таком же отчаянии, как и все остальные. Вокруг слышались лишь плач и стоны и периодически раздавался сумасшедший крик женщины, которая, похоже, потеряла рассудок. Одна женщина кормила новорожденного, и Мэри сказали, что он родился здесь же и роды приняли другие женщины.

Балки оказались слишком низкими, чтобы подняться во весь рост, так что выбор был невелик: или сидеть, или лежать на деревянных досках. Когда вносили ужин — жидкий мучнистый суп и черствый хлеб, — женщины дрались, чтобы получить свою долю, и, когда Мэри добиралась до горшка, он оказывался уже пуст. Крысы даже не ждали наступления темноты. Они бегали по балкам и под нарами и даже перепрыгивали через лежащих.

Но самым ужасным Мэри казалось то, что ни на что лучшее нечего было и надеяться. Она узнала, что заключенным никогда не разрешают подниматься на палубу, их камеру никогда не убирают, им запрещено стирать свою одежду и отхожие ведра опорожняются только раз в день.

В конце концов она уснула, умостившись между Бесси, лежавшей с внутренней стороны «кровати», рядом с корпусом корабля, и девочкой по имени Нэнси, которой исполнилось только четырнадцать лет. С краю на их полке лежала женщина, которую звали Анна, ей было за пятьдесят.

Засыпая, Мэри подумала о том, что наверняка есть какая-то вероятность побега. Другие женщины утверждали, что это невозможно, но, по ее наблюдениям, здесь не было ни одной, отличавшейся умом.

Она найдет способ сбежать отсюда.



В течение следующих нескольких дней Мэри наблюдала за своими сокамерницами и слушала их. В то время как все ее существо рвалось колотить по двери, орать, требовать свободы, даже настаивать, чтобы ее повесили и прекратили ее мучения, она знала, что должна держать себя в руках. Сохраняя спокойствие, разузнавая о порядках на плавучей тюрьме и наблюдая за другими женщинами, она вооружится знанием.

Мэри отметила, что большинство женщин были так глубоко погружены в свои страдания, что почти не поднимались со своих спальных мест и не разговаривали, и она догадалась, что они надеялись на скорую смерть, которая освободит их.

Сначала Мэри сочувствовала им, но, по мере того как она медленно привыкала к новой обстановке и знакомилась с теми женщинами, в которых еще горела искра надежды, она начала испытывать к остальным презрение.

Почти все женщины, которые разговаривали между собой и даже находили над чем посмеяться, были осуждены за кражу. Четырнадцатилетняя Нэнси взяла немного еды домой для семьи, жившей в Бодмине, когда работала посудомойкой. Анна унесла платье из прачечной в Труро, где она работала. Была здесь и женщина, которая выслеживала добычу для карманников, а еще одна присвоила себе одеяло, сушившееся на веревке. Мэри познакомилась с арестанткой, укравшей пару серебряных ложек. Среди этих женщин не было закоренелых преступниц, все они совершили преступления по случаю, по нужде.

Когда Мэри призналась, что осуждена за разбой, она увидела восхищение на лицах слушавших ее женщин. Еще в Эксетере она поняла, что такое иерархия преступлений. Разбой находился на самой верхушке этой иерархии. Мэри казалось абсурдом, что пару схваченных свертков судили по той же статье, что и ограбление почтовой кареты. Но она предположила, что технически разбой отличался от кражи в магазине или на постоялом дворе.

Хоть Мэри и знала, что на самом деле она такая же, как большинство арестанток, — простая провинциальная женщина, сбившаяся с пути, — она моментально поняла, что умнее будет это не показывать. Статус имел такое же решающее значение для выживания, как еда и питье. Она сделает это своим преимуществом.

Мэри заметила еще одну деталь: не все женщины грязные и в лохмотьях. На четырех была сравнительно приличная одежда, их волосы выглядели так, будто их недавно мыли, и они казались менее исхудавшими, менее истощенными, и глаза у них не выглядели такими запавшими. Из-за их внешности и еще потому, что их игнорировали другие арестантки, Мэри вскоре поняла, что эти женщины водили дружбу с охранниками и морскими пехотинцами. Безусловно, они торговали своим телом, чтобы получить некоторый дополнительный комфорт.

— Как им не стыдно! — воскликнула одна старая служанка-ирландка, презрительно поджимая губы. Судя по ее кашлю, она болела чахоткой. — Грязные шлюхи!

Мэри всегда считала, что любая женщина, продававшая свое тело, была безнадежной грешницей. В Плимуте она видела проституток, цеплявшихся в переулках к морякам, слышала об ужасных болезнях, которыми они заражали, и от отвращения у нее закружилась голова.

Но дни медленно текли на «Дюнкирке», а ужасы не уменьшались, а все увеличивались, и Мэри поймала себя на том, что ее взгляды на этот вопрос меняются. Хоть она и продолжала думать, что обмен своего тела на еду и чистое платье означает прямую дорогу в ад и к вечному проклятью, но разве она уже не была и аду? Она поставила перед собой цель — выжить любой ценой, и, если нужно пожертвовать целомудрием, чтобы спастись от голодной смерти, она готова пойти на это.

Мэри стремилась не только получить больше еды и возможность периодически выбираться из этого вонючего трюма на свежий воздух. Первое место в планах Мэри занимал побег, а для этого ей нужно, чтобы с нее сняли кандалы. Она не была уверена, что ее любовник сделает это, но надеялась убедить его. Возможно, если она сумеет ему понравиться, он даже поможет ей сбежать.

К несчастью, Мэри не имела понятия о том, как заполучить «друга» с верхней палубы. Уродливые скоты, которые приходили опорожнять ведра и приносили еду, несомненно, являлись отбросами команды, и они были единственными, с кем она могла общаться, причем совсем не долго.

По истечении третьей недели Мэри начала отчаиваться. В конце апреля наступил ее двадцатый день рождения, и май привел ее в еще более угнетенное состояние, вызвав счастливые воспоминания о том, как отмечали праздники в их деревне. Она проводила все время у открытого люка, глядя на море, наблюдая за отблесками заката на воде, и ей так сильно хотелось выбраться отсюда, что она боялась потерять рассудок.

Мэри знала имена всех сорока женщин, откуда они были родом, какое преступление совершили, и имела представление об их семьях. Она даже заметила перемену в отношении к ней со стороны Кэтрин Фрайер и Мэри Хейден, возможно, потому, что они поняли, что она умнее и сильнее остальных, и решили быть на стороне победителя.

Мэри также разговаривала с некоторыми заключенными-мужчинами, то есть перекрикивалась с ними через решетку. Поскольку их часто забирали для работы на берегу, она узнала от них имена некоторых более человечных офицеров, находившихся на борту.

Капитан-лейтенант Ваткин Тенч заинтересовал Мэри. Заключенные рассказывали, что он молод, справедлив и рассудителен. Это был умный человек, и в прошлом во время войны в Америке сам находился в заключении. Он казался идеальным для плана Мэри, но пока что она не знала, как попасть в его поле зрения.

Она из кожи вон лезла, чтобы подружиться с теми женщинами, на которых приклеили ярлык шлюх. Это оказалось нетрудно, поскольку они были только рады, что кто-то интересуется ими, и Мэри обнаружила, что в общем они такие же, как она, — слегка рисковые, более интересные, чем другие женщины, и добросердечные.

Но хотя они часто давали ей кусочки еды или новую ленточку для волос и одалживали тряпки, когда у нее была менструация, все они держали рты на замке касательно своих мужчин и о том, как их впервые «подобрали». Мэри понимала почему. Они боялись потерять своих любовников и вытекающие из их связей преимущества.

Мэри подумала о том, что можно затеять драку с другой женщиной и наделать такой переполох, что ее вытащат из трюма. Но скорее всего, ее за это выпорют, и, даже если ей удастся увидеть Тенча, в подобных обстоятельствах она вряд ли сможет ему понравиться.

Однажды вечером, как всегда, принесли горшок супа и хлеб, и, как обычно, самые сильные проталкивались, чтобы ухватить куски побольше. Только страх умереть от голода заставлял женщин драться из-за супа. Он был неизменно холодным и жидким и состоял в основном из ячменя, небольшого количества овощей и кусочков жилистого тухлого мяса. Мэри потребовалось несколько дней, чтобы преодолеть отвращение, прежде чем она смогла локтями пробиваться к своей доле.

В тот вечер она стояла у двери и разговаривала с Люси Перкинс, девушкой из Сен-Остелла, когда несколько охранников отперли дверь и вошли. Мэри тут же оказалась в привилегированном положении и могла получить большую порцию, но, когда она заняла свое место в очереди и женщины за ее спиной начали толкаться, она обернулась и посмотрела назад.

Вид жалобных лиц тех, кто был слишком болен или слаб, чтобы подняться с постели и взять свою долю, шокировал ее. Некоторые протягивали свои миски, но слабый крик о помощи тонул в общем шуме, и никто, кроме самих несчастных, не замечал их плачевного положения.

Мэри возмущала несправедливость. Даже в детстве она ненавидела старших детей, которые запугивали малышей и тех, кто слабее. Поняв, что здоровые женщины, которые были в состоянии драться за пищу, обрекали больных на смерть, лишая их еды, она вдруг пришла в ярость.

Повернувшись к очереди лицом, Мэри широко расставила руки, преграждая дорогу к горшку с супом.

— Пусть сначала больные получат свою долю, — скомандовала она.

Наступила тишина. На чумазых лицах было написано удивление.

— Мы должны заботиться о больных, — сказала Мэри громким, отчетливым голосом. — Пусть охранники обращаются с нами как с животными, но мы люди, а не дикари. — Увидев Бесси в хвосте очереди, она крикнула ей: — Возьми их миски и принеси сюда, Бесси. Когда дадут им, пусть берут остальные.

Мэри услышала ропот несогласия, и это испугало ее. Но она не собиралась отступать. Она понимала, что охранники наблюдают с той стороны решетки, и надеялась, что если более сильные женщины набросятся на нее, то они зайдут.

— Да кем ты себя считаешь? Королевой, мать твою? — выкрикнула Эджи Крю, одна из самых оборванных и грязных женщин.