— Не сегодня, золотко, — ответил Дел, расправляя белоснежные манжеты рубашки поверх рукавов темно-зеленого велюрового пиджака. — Мы отправляемся по делам. Может, завтра заскочим. — Он посмотрел на Мартина и кивком дал понять, что им пора идти.

Мартин понял, что Дел и думать забыл о женщинах в сарае.



Слова Фифи не выходили у Мартина из головы. Дел утверждал, что Фифи наврала им с три короба. На самом деле ее похитили потому, что ее муж работал на Джека Трумена, а затем попытался его одурачить. Другая женщина вела бухгалтерию в одном из заведений босса и начала воровать. Дел сказал, что Фифи будут держать под замком, пока ее муж не объявится, а француженка должна получить хороший урок.

Но Мартин ему не верил. Ведь раньше Дел утверждал, что Дэн Рейнолдс работал каменщиком, и, насколько он знал, француженок ни в одном из заведений босса не было.

В том, что Дела и Мартина послали разобраться с парнем, который зарвался, не было ничего необычного. В этом как раз и заключалась их работа. Ему зададут хорошую трепку, несколько дней подержат взаперти и отпустят сразу же, как только он осознает, что с Джеком Труменом шутки плохи. Но им никогда раньше не приходилось похищать и держать взаперти женщин. Женщинам, которые огорчали Трумена, а это неизменно были проститутки, угрожали изуродовать лицо. По мнению Мартина, угроза действовала очень эффективно: ему еще ни разу не приходилось ее исполнять.

Но что бы там ни говорил Дел, Фифи определенно не была проституткой. И эта история с убийством ребенка… Мартин вчера просмотрел несколько старых газет и убедился, что такой случай действительно имел место.

Дел даже снизошел до того, чтобы объяснить, почему Болтон и обе женщины жили на одной улице. По его словам, их босс являлся владельцем недвижимости на этой улице, а так как Дэн Рейнолдс, Джон Болтон и француженка работали на него, то он дал им там квартиры. Но Мартин помнил, что Джон Болтон жил в собственном доме, и впервые слышал, что у Трумена была недвижимость в южной части Лондона.

То, что убитая девочка тоже жила на Дейл-стрит, Дел назвал просто чистой воды совпадением, которое не имеет отношения к их боссу. По мнению Мартина, вся эта история была шита белыми нитками, но Дел, видимо, так не думал.

Мартин знал Дела с шестилетнего возраста. Они жили в одном многоквартирном доме в Ротерхисе, вместе играли, прогуливали уроки, их даже вместе эвакуировали в поселок в Сассексе.

Бабушка Мартина всегда говорила, что не свяжись ее внук с Делом, он давно бы уже работал в банке, вместо того чтобы делать то, что она называла «быть на побегушках у бандитов». Несомненно, Мартин был гораздо смышленее Дела, и если бы не связался с ним, то наверняка закончил бы среднюю школу.

Но судьба свела их с Делом вместе. Для начала они сбежали из Сассекса — сели на поезд и спрятались под сиденьями от контролеров. С тех пор они то и дело влипали в истории, но им все сходило с рук из-за недостатка родительского внимания. Мама Дела постоянно была в разъездах с какими-то мужчинами, которых она меняла как перчатки, а отец находился за границей. У Мартина не было никого, кроме бабушки. Мартина часто мучила совесть из-за того, что он причиняет ей столько беспокойства. Она была очень хорошим человеком и не раздумывая забрала внука к себе после смерти его матери, когда отец Мартина исчез в неизвестном направлении.

Сейчас ей уже было около восьмидесяти лет, она доживала свой век в хорошем доме в Дагенхеме, но все так же ворчала по поводу дурного влияния, которое оказывал Дел на ее внука. Она говорила, что Мартину следовало бы жить у нее, а не оставаться с Делом и его девушкой Джеки в Хакни.

Мартин всегда смеялся, когда бабушка утверждала, что все это добром не кончится. Но в глубине души он был согласен с нею. Он с радостью порвал бы со своим приятелем и нашел себе приличную работу, но не мог. Джек Трумен не любил тех, кого он называл «перебежчиками». Джон Болтон был одним из них и окончил свою жизнь в реке.

— Что случилось? — спросил Дел, когда они свернули в направлении Барнета. — Только не говори, что все еще беспокоишься о той девке.

— Нет, — солгал Мартин. Он знал, что Дел не питал нежных чувств ни к одной женщине, даже к Джеки. Он убил бы всякого, кто попробовал бы ее у него увести, но ценил ее не как личность, а скорее как вещь. — Просто мне немного не по себе из-за поездки в Ноттингем.

— Да, внапряг ехать туда в пятницу, но посмотри на это с другой стороны. Ты же знаешь, какие там пташки, — все они без ума от приезжих из Лондона.

Мартин и правда знал, какие там девушки. Все с высокими, налакированными прическами и толстым слоем грима, из-за чего их лица казались бледными. Ему больше нравились такие девушки, как Фифи, с чистой кожей и длинными шелковистыми, распущенными по плечам волосами.

Во вторник, когда их посылали за Фифи, Трумен сказал, что она красотка, но Мартин не ожидал, что ее внешность произведет на него такое впечатление. Она была такой чистенькой и изящной, а такого очаровательного личика Мартину давно не приходилось видеть. Когда Фифи села в машину, салон автомобиля наполнился едва уловимым ароматом цветочных духов, а не запахом дешевого дезодоранта, от которого у Мартина першило в горле.

И эта красавица к тому же была смелой. Что могло заставить ее мужа бросить ее? А ведь он, без сомнения, бросил ее, потому что иначе история о его болезни не сработала бы. Фифи, должно быть, любила его и потому сразу же села в машину.

В сарае скорее всего чертовски холодно по ночам, а у нее даже не было пальто, только легкий жакет. Что, если Фифи или другая женщина заболеют?

— Я умираю от голода, — заявил Дел, как только они приехали в Барнет. — Давай остановимся и где-нибудь перекусим. А то скоро все забегаловки закроются.

Мартин не хотел есть, но от чашки чая не отказался бы. Они неизвестно сколько времени проторчали в офисе, а заносчивая секретарша даже не предложила им кофе.

Они припарковались, нашли недорогое кафе со столиками, где можно было поесть, и заказали жареную треску с картошкой. Мартин съел рыбу, но картошки ему не хотелось. Сунув руку в карман за сигаретами, он обнаружил, что в пачке осталась только одна.

— Пойду куплю курева, — сказал он, вставая из-за столика.

Через три дома от кафе он обнаружил газетный киоск. Мартин купил сигареты и пару плиток шоколада. Он уже собирался идти обратно, но увидел витрину с поздравительными открытками. На следующей неделе у его бабушки будет день рождения, а он часто забывал вовремя купить открытку, чтобы ее поздравить.

Мартин разглядывал открытки в поисках такой, которая бы ей понравилась, с сентиментальными стихами, и вдруг заметил открытку, на которой было написано «Скучаю по тебе».

На открытке был нарисован плюшевый мишка со слезинкой на щеке, и Мартину снова вспомнилась Фифи.



— Давай, Фифи, вставай и сделай со мной зарядку, это поможет тебе согреться, — умоляющим голосом проговорила Иветта. Она стояла, склонившись над девушкой, лежавшей на матрасе, и держала ее за руку.

— У меня нет сил, — слабым голосом сказала Фифи. — У меня голова кружится, когда я встаю.

У Иветты тоже кружилась голова. Последний раз она поела как следует в понедельник вечером, как раз перед тем, как ее похитили. Сегодня была уже пятница, а половинка пирога и кусок булки, которые они съели во вторник, никак не могли заменить полноценный обед. Воды в бутылке осталось всего на три пальца, и Иветта знала, что им придется туго, когда она закончится.

В глубине души Иветта была уверена, что их оставили здесь умирать. Она долго об этом думала, и ее уверенность все крепла.

Зачем подвергать себя риску быть кем-нибудь замеченным и приезжать сюда, чтобы их убить, если со временем они умрут сами? Полиции будет трудно распутать это дело, так как дождь смоет следы колес и все остальные улики. Иветта не сомневалась, что преступники, прежде чем отвезти их сюда, удостоверились, что хозяин сарая еще долго здесь не появится. Возможно, их тела к тому времени будет уже нельзя опознать.

Конечно, только самый бесчувственный и хладнокровный злодей мог оставить двух женщин умирать от жажды и голода, и Иветта сомневалась, что те мужчины, которые ее похитили, и те, которые привезли сюда Фифи, могли так поступить. Но тот, кто за этим стоял, мог все спланировать. Их с Фифи похищали разные люди. Их боссу ничего не стоило уверить их в том, что еду сюда привозит другая пара наемников. А когда их тела все-таки найдут, Иветта была уверена, что никто из мужчин ни в чем не признается, невзирая на угрызения совести. Им придется хранить молчание из страха перед тем, что их постигнет та же участь.

В прошлом Иветта часто хотела умереть, в ее жизни не было ничего, что могло бы ее удержать. У нее не было семьи, которую ее смерть расстроила бы, ей не на что было надеяться, и она с радостью избавилась бы от чувства вины, которое не давало ей покоя ни днем, ни ночью. Она не боялась смерти как таковой, ее пугал лишь долгий и мучительный процесс умирания.

Иветта посмотрела на прутья клетки над головой. Будет так просто забраться туда, сделать петлю из пояса своего платья и повеситься. Во Франции она однажды видела висельника и знала, что такая смерть наступает быстро.

Но она не могла этого сделать, потому что с нею была Фифи. Фифи всегда думала о людях лучше, чем они того заслуживали, и надеялась до конца, уверенная в том, что никто не сможет оставить двух женщин умирать голодной смертью.

Иветта не разделяла ее оптимизма. Похоже, им нечего было надеяться на то, что их найдет полиция. Даже если Дэн и Фрэнк подумают, что с ними случилось что-то плохое, и им удастся уговорить полицию начать поиски, они вряд ли найдут их здесь. И пройдет несколько дней, пока они поймут, что Иветта тоже исчезла. Если полиции не удастся вытрясти из Альфи имена остальных игроков, то сам он и пальцем не пошевельнет, чтобы помочь их искать. Кроме того, Альфи был простой пешкой в этой игре. Если бы он не находился под охраной в тюрьме, то скорее всего был бы уже мертв, как Джон Болтон.



Иветта встала на колени возле Фифи и нежно погладила ее по щеке. Девушка ей всегда нравилась, а за время заточения эта привязанность усилилась. Только благодаря Фифи Иветта не впадала в отчаяние. Фифи вовсе не была избалованным ребенком, как Иветте показалось сначала. Фифи придумывала разные игры, чтобы скоротать время, они вместе пели и сочиняли истории. Фифи вспомнила, как в школе учила французский, и стала разговаривать с Иветтой на ее родном языке, заставляя исправлять себя.

По ночам Фифи обнимала Иветту, чтобы ее согреть, и Иветта держала свои страхи при себе.

Даже желание Фифи знать все и обо всех не казалось ей больше назойливым. Фифи просто хотела выяснить, что движет людьми, она хотела их понять. Иветта подумала, что мир стал бы гораздо лучше, если бы таких людей, как Фифи, было больше.

Фифи с трудом открыла глаза и попыталась улыбнуться.

— Дэн нас отыщет, — убежденно сказала она. — Могу поспорить, он уже расспросил всех на Дейл-стрит, чтобы узнать, что с нами произошло, а его товарищи с работы ему помогут. Не надо отчаиваться, Иветта. Есть еще Мартин, я на него надеюсь. Он показался мне не таким уж и плохим. Скорее всего, он связался с плохой компанией, и они запретили ему приносить нам еду. Но я уверена, что он не позволит нам здесь умереть.

На глаза у Иветты навернулись слезы — уверенность Фифи была такой трогательной.

— Я хотела бы думать так же, как и ты, — сказала она. — Но я видела за свою жизнь столько зла, что не могу никому верить.

— Почему бы тебе не рассказать мне об этом? — предложила Фифи. — Давай, ложись возле меня. Мы свернемся под одеялом, чтобы согреться. Ты и я наверняка станем лучшими подругами, после того что нам пришлось пережить вместе. Так что у нас не должно быть секретов друг от друга.

Иветта уже замерзла. В сарае темнело, и перспектива провести еще одну ночь, испытывая муки голода, изнемогая от мыслей о еде и от боли в затекших ногах, которые она поджала под себя, чтобы согреться, была невыносимой. Рассказывая Фифи о мучивших ее демонах, она сможет отвлечься, и, кроме того, ее история поможет девушке понять, что мир этот вовсе не так прекрасен, как ей кажется, и что не все сказки имеют счастливый конец.

— Я очень, очень долго хранила все это в тайне, — предупредила Иветта, ложась рядом с Фифи и обнимая ее. — Мне будет трудно рассказать тебе все, но ты была со мной очень откровенна, пора и мне поделиться с тобой своими секретами.



Иветта начала со времен своего детства. Она рассказала об отце, которого никогда не знала, о крохотной квартирке на улице Жардин и о матери, постоянно занятой шитьем.

— Мы были очень бедны, — сказала Иветта. — Иногда, когда у мамы не было заказов, мы голодали, но мы также пережили много счастливых минут. Мама любила, когда я читала ей вслух, пока она шила. Я же обожала мастерить наряды для своей куклы из оставшихся обрезков дорогой материи. Летними ночами, когда становилось темно и мама не могла больше шить, мы ходили гулять к Сене и смотрели на проплывающие лодки. Мы заглядывали в окна больших домов и останавливались у дорогих ресторанов, чтобы послушать музыку. Мама всегда говорила, что скучала по мне, когда я пошла в школу, но также и гордилась мной, потому что я была очень смышленой, лучшей ученицей в классе. Она надеялась, что я смогу найти хорошую работу и мне не придется так много работать, как ей.

Иветта снова мысленно перенеслась в сентябрь тридцать девятого года, когда ей было тринадцать лет. Она увидела себя со стороны, спешащей в школу со своей подружкой Франсуазой. Обе были худенькими, со смуглой кожей и темными волосами и глазами. Они носили черные шерстяные чулки, которые постоянно собирались в складки на щиколотках, а длинные косички девочек болтались из стороны в сторону и забавно подпрыгивали, когда Иветта и Франсуаза перескакивали через трещины на тротуаре. Их часто принимали за близняшек из-за внешнего сходства. Но Иветта считала Франсуазу более привлекательной — у нее были ямочки на щеках и красиво очерченные губы.

В школе учитель продолжал им рассказывать о недавно начавшейся войне. Он вешал на доску карты, чтобы показать, как германские войска продвигаются через Польшу, но это мало о чем говорило Иветте и Франсуазе, так как Польша была очень далеко от Парижа и у девочек не было отцов, которые могли бы уйти на войну.

Но больше всего Иветте запомнилась еда в магазинах и запахи, которые она издавала. Возможно, это так врезалось в ее память, потому что такого изобилия Иветта не увидит долгие годы. Розовые глянцевитые яблоки, сложенные в высокие пирамиды, соблазнительные пурпурные гроздья винограда, свисающие из ящиков, морковь и ярко-красные помидоры. Свежевыпеченный хлеб и круассаны, мраморный прилавок продуктовой лавки, уставленный десятками видов сыра, ветчиной и паштетами. И множество осенних цветов: жестяные ведра, полные хризантем, георгинов и маргариток.

— Это от Франсуазы я впервые услышала, что нацисты не любят евреев, — продолжала рассказ Иветта. — У нее были родственники в Берлине, и они написали ее матери, что пытаются убежать из города, потому что на евреев совершают нападения, а все их имущество конфисковывают. Но мы с Франсуазой не задумывались о том, что мы — евреи. Наши матери не ходили в синагогу и не придерживались старых традиций. Мы считали себя простыми французами, и то, что происходило в Германии, никакого отношения к нам не имело.

Но начиная с весны 1940 года я заметила, что маму что-то беспокоит. Беспокоит даже сильнее, чем арендная плата и то, что из-за войны у нее перестанут заказывать новую одежду. Однажды я спросила ее об этом, и мама призналась, что боится за нас.

Иветта помнила, что испытывала смешанные чувства, когда германские войска все ближе и ближе подступали к Парижу. В воздухе витало волнение, по Парижу маршировало так много людей в военной форме, на улицах пересказывали истории о героических подвигах. Для них с Франсуазой это было похоже на предвкушение Рождества. Столько предчувствий и надежд, но еще, так как их мамы были бедны, в глубине души появлялся страх, потому что девочки привыкли к тому, что их ожидания часто не оправдывались.

Приготовления к войне уже начались, и старики рассказывали истории о молодых мужчинах и их семьях, погибших во время Первой мировой войны. Люди поспешно вступали в брак, не соблюдая церемоний и традиций. Юные девушки, которые раньше были образцом добродетели, теперь страстно целовались с молодыми людьми прямо на улицах у всех на виду. Бары, ночные клубы и рестораны были переполнены. По воскресеньям в церковь нельзя было протолпиться. Люди подолгу оставались на улицах, возможно, только для того, чтобы поговорить о войне или посплетничать, но для двух девочек-подростков такая атмосфера казалась почти праздничной.

Иногда Иветта с Франсуазой ходили на вокзал и смотрели, как солдаты уезжают на войну. Они были слишком молоды, чтобы до конца понять чувства и слезы влюбленных, обнимавшихся перед разлукой, но в то же время выросли уже настолько, что сами хотели пережить эту пьянящую трагедию. Они тоже махали платочками и бросали цветы. Они даже надеялись, что война не закончится, прежде чем они повзрослеют настолько, чтобы завести кого-нибудь, с кем можно целоваться на прощанье.

Но, несмотря на оживление, охватившее Париж, в апреле и мае в сердца людей начали вкрадываться тревога и предчувствие беды, которые все усиливались. Учителя в школе ходили мрачнее тучи и уже не горели желанием показывать на карте продвижение германских войск через Голландию и Бельгию.

Затем в конце мая весь Париж ошеломило известие о поражении французской и английской армий под городом Дюнкерком. Звонили церковные колокола, и люди страстно молились о том, чтобы их родственники и друзья оказались среди тех, кто уцелел.

И когда все еще переживали это несчастье, в город вошли немцы. Десятого июня французское правительство покинуло столицу, потому что город было невозможно удержать. Хотя большинство горожан радовалось, что их любимый город избежал разрушений, осады и уличных боев, они все равно были потрясены и напуганы, увидев, как передовые полки германских войск входят в город.

Иветта и Франсуаза выбежали на улицу, чтобы посмотреть, как германская конная артиллерия проходит через Триумфальную арку, и сразу поняли всю серьезность происшедшего, когда увидели холодные, суровые лица солдат под касками и длинную вереницу запряженных лошадьми орудий. За несколько часов Париж был полностью оккупирован, и хотя Франция не сдавалась до двадцать второго июня, для Иветты началом войны стал день, когда германские войска вступили в город. Она испытала первый приступ страха, и у нее появилось предчувствие, что теперь ее жизнь уже никогда не будет такой, как прежде. Гораздо позже она поняла, что этот день был последним днем ее детства.



— Я словно увидела все это своими глазами, — прошептала Фифи, прижавшись щекой к плечу Иветты. Было темно, и она не могла видеть лица француженки. — Но что было дальше? Нацисты сразу пришли за тобой и твоей мамой?

— Нет, но все жили в страхе, и евреи и все остальные. Тех, кого заставали на улицах после комендантского часа, расстреливали. Немцы заходили в магазины и требовали лучшие товары, часто отказываясь за них платить. Они могли запретить хозяину торговать, разбить окна и часто конфисковывали имущество. Даже косо брошенного взгляда было достаточно, чтобы тебя избили. Мама говорила, что нам нельзя выходить из дому, разве только чтобы купить продукты. Но с каждым днем еду было все труднее достать, иногда ради буханки хлеба приходилось пройти полгорода, и повсюду были германские солдаты. Мы изо всех сил старались не попадаться им на глаза, так как они могли изъявить желание взглянуть на наши документы. Мама иногда выходила из дому, чтобы проведать знакомых. Думаю, они говорили о том, как тяжело приходилось евреям в Польше, Германии и Голландии. Но она ничего мне не рассказывала, только повторяла, что должна отправить меня в безопасное место. Когда Франсуаза уехала, я очень завидовала ей, — призналась Иветта. — У нее была тетя где-то на юге, ей было куда уехать. Я очень скучала по ней. Затем, несколько недель спустя, мама сказала, что я тоже должна уехать.

Фифи услышала, как голос Иветты дрогнул, и погладила ее по щеке, чтобы ободрить.

— Знаешь, наша квартира до сих пор стоит у меня перед глазами. Мамино лицо… Я вижу все так ясно, словно это случилось вчера, а не двадцать три года назад, — вздохнула Иветта. — Но быть может, это только потому, что отъезд оказался для меня полной неожиданностью.

Она закрыла глаза, вспоминая последние часы, проведенные в парижской квартире перед отъездом, и увидела себя, поднимающуюся по лестнице, запыхавшуюся, так как шел дождь и всю дорогу от школы до дома пришлось бежать.

Лестница была каменная, с узорчатыми, тронутыми ржавчиной коваными перилами, она закручивалась спиралью в самом центре здания. Свет попадал сюда только из небольшого люка на четвертом этаже и из входной двери, когда та была открыта.

Летом все запахи из квартир, а их тут было по четыре на каждом этаже, не выветривались, а стелились по дому густым теплым туманом, остро пахнущим чесноком, сыром, пряной зеленью, хозяйственным мылом и иногда — канализацией. Заправляла здесь всем мадам Шеви, вдова, жившая на первом этаже, в самой просторной квартире дома, так как она приходилась родственницей домовладельцу и взимала с жильцов квартирную плату.

Жильцы все время менялись, что объяснялось придирчивостью мадам Шеви, но Иветта с мамой жили здесь на самом верхнем этаже, сколько Иветта себя помнила. Мама приветливо улыбалась этой мегере с первого этажа. Она каждую неделю мыла лестницу и приводила в порядок ванны на всех этажах, время от времени бесплатно шила для мадам юбку или блузку, только чтобы быть уверенной в том, что их не выселят. Иветту сотни раз предупреждали, что нельзя нагло или грубо вести себя с мадам Шеви, потому что дешевое жилье в Париже найти очень трудно.

В тот самый день, когда Иветта зашла в квартиру, мама собирала вещи. Она подняла голову и посмотрела на дочь.

— У меня для тебя хорошая новость, — сказала мама.

Мама была очень миниатюрной, даже в четырнадцать лет Иветта была уже немного выше ее. Однажды Франсуаза заметила, что мама Иветты похожа на увядший цветок, хотя до этого Иветта как-то не придавала этому значения. Раньше мама была ослепительной красавицей с волосами цвета воронова крыла и глазами лани. Иветта всегда с восхищением смотрела на ее фотографию, стоявшую на столике. Теперь стройные плечи мамы сгорбились из-за постоянного сидения за швейной машинкой, а волосы стали скорее серыми, чем черными. Даже глаза, кажется, выцвели, их словно затянуло белесой пленкой, как на горячем шоколаде, который остыл. Ей было тридцать пять лет, и Иветте она казалась чуть ли не старухой, а кожа лица, хоть и без морщин, имела желтоватый оттенок.

— Мы куда-то едем?! — радостно воскликнула Иветта, потому что на столе кроме одежды увидела дорожную парусиновую сумку.

— Только ты, милая, — сказала мама. — Я нашла для тебя безопасное место, пока не уйдут немцы.

— Но я не могу никуда поехать без тебя, — ответила Иветта. Радость от поездки исчезла без следа. — Почему ты не можешь поехать вместе со мной?

— Потому что без меня ты будешь в большей безопасности. Кроме того, у нас недостаточно денег.

Мама редко говорила таким непреклонным тоном, и Иветта знала, что спорить с ней бесполезно.

— А куда я поеду? — спросила она.

— В один провинциальный городок. Там будет много еды и свежего воздуха, тебе там понравится. И я приеду к тебе, как только смогу.

— Когда мне нужно уезжать? — спросила Иветта.

— Через пару часов, — ответила мама. — Мы с тобой пойдем к рынку, и там тебя заберут. Я не хочу, чтобы мадам Шеви знала, что ты куда-то едешь. Я ей не доверяю.

Иветта замолчала, и Фифи поняла, что она тихо плачет.

— Это был последний раз, когда ты видела маму?

— Да, — сказала Иветта хриплым от волнения голосом. — Но думаю, что я сердцем чувствовала, что никогда больше не увижу ее и нашу квартиру, потому что я запомнила все до мельчайших подробностей, пока ела бутерброд с сыром и пила молоко. Все это до сих пор стоит у меня перед глазами: деревянный пол, который мама вскрыла лаком, коврик, сшитый мамой из лоскутков, и ее старая швейная машинка. Мы жили в одной большой комнате. Кровать была отгорожена занавеской, а стол был огромным, ведь мама кроила на нем одежду. У окна стояло что-то вроде посудного шкафчика, сверху на нем лежала большая диванная подушка, и он казался широким подоконником. В солнечные дни я лежала на нем словно кошка. Я любила смотреть на людей, которые спешили по улице, далеко внизу, а за крышами виднелся купол Сакре Кер.[26] Наверное, наша квартира была очень бедной, но я никогда об этом не думала.

Через некоторое время Иветта продолжила рассказ, поведав Фифи о том, как их с мамой в условленное время на рынке встретили мадам и мсье Ришелье. Они казались приветливыми, обаятельными людьми, чуть старше ее мамы. Ришелье сказали, что будут всем говорить, будто Иветта — их осиротевшая племянница. Они жили в Торсе, где содержали булочную, и Иветта могла бы им помогать. Они также пообещали, что девочка продолжит образование и к тому времени, когда война закончится, сможет вернуться в Париж и поступить в университет.

— Они не показались мне подозрительными, — произнесла Иветта. — Мне они понравились, так же как и маме. Ришелье сказали, что лучше, если они не будут переписываться, хотя бы некоторое время, чтобы письма не перехватили. Но у мамы был их адрес, так что это меня не встревожило.

— Только не говори мне, что они оказались мерзавцами! — воскликнула Фифи.

— Именно так. Самыми худшими и безнравственными из мерзавцев. Они обманули маму. Но сначала все было так, как они обещали. Мы поездом приехали в Торс. Документы, которые они мне сделали, проверили и не нашли ничего подозрительного. У них была булочная в центре города, и мне выделили маленькую комнату, рядом с ними, на втором этаже булочной. Тетушка Грейс, как мадам Ришелье велела мне себя называть, хорошо меня кормила и не перегружала работой, и хотя мне не разрешали одной выходить из дому, я думала, что это для моей же безопасности. Но затем, где-то три месяца спустя, меня куда-то увезли на машине. Наверно, они подсыпали мне какой-то наркотик, потому что я ничего не помнила, после того как поужинала. Я проснулась в комнате с зарешеченными окнами, и какая-то женщина вошла туда и сказала, что теперь я ее собственность.

— Что это было за место? — спросила Фифи. Она и думать забыла о голоде, темноте и холоде, пока Иветта рассказывала ей свою историю.

— Бордель, — с отвращением выплюнула слово Иветта. — Я тогда даже не знала, что это такое и чем там занимаются. У меня еще даже не начались месячные и совсем не было груди. Я не знала ничего о мире взрослых. В четырнадцать лет я была еще ребенком.

Фифи вздохнула.

— Меня заставили помыться и вымыть волосы. Затем дали ночную сорочку и приказали ее надеть. Я спрашивала о тетушке Грейс и плакала, но эта женщина… она даже не назвала мне своего имени… ударила меня и сказала, что я должна исполнять все ее приказы, иначе меня накажут.

Пересказывая Фифи события той ночи, Иветта снова переживала их. Из комнаты она видела голую деревянную лестницу, ведущую вниз, длинный мрачный коридор, заканчивающийся дверью. Она боялась. Не того, что ее ожидало, потому что она понятия не имела, что с ней собираются сделать. Иветта боялась той женщины. У нее было длинное худое лицо, темные злые глаза, а во рту недоставало переднего зуба, совсем как у ведьмы из сказок. Однако одета она была как фея — в платье из темно-голубого крепа, а ее белокурые волосы спускались упругими локонами вдоль лица. Но рука, которой она держала Иветту за плечо, впивалась в девочку, точно когти, а кольцо с большим рубином на руке казалось кровавым.

В комнате, куда женщина привела Иветту, царил полумрак. Тяжелые гобеленовые шторы были задернуты. Там почти не было мебели — только кровать и пара стульев. На одном из стульев сидел мужчина.

Он был тучный и показался Иветте старым, хотя, скорее всего, ему было не больше сорока. Мужчина был одет в темно-серый костюм, из-под которого выглядывала желтая жилетка. У него было большое красное лицо с двойным подбородком, а когда он улыбнулся, Иветта заметила, что губы у него толстые и мокрые.

— Ты уверена, что она невинна? — спросил он, рассматривая Иветту, словно она была овцой или свиньей на выставке, завоевавшей первый приз. Мужчина оказался французом, судя по акценту — парижанином.

— Я сама ее проверила. У нее даже волосы на лобке еще не выросли, — ответила женщина.

Именно это стыдное замечание встревожило Иветту, и она поняла, какого рода интерес к ней испытывал мужчина. Девочка попыталась стряхнуть руку с плеча и убежать, но женщина вцепилась в нее мертвой хваткой.

Мужчина встал со стула и подошел к Иветте, обхватил ее руками и притянул к себе.

— Пойдем, мой цветочек, — сказал он. — Я хочу на тебя посмотреть.

Иветта закричала, и ее вопль прокатился эхом по комнате. Мужчина рассмеялся и, подняв ее, повалил на кровать.

— Можешь теперь уходить, — сказал он женщине. — Если она и правда такая, как ты сказала, ты получишь свои деньги.

Каждая секунда этого ужасного и болезненного испытания навсегда запечатлелась в памяти Иветты. Она чувствовала зловонное дыхание мужчины на своем лице и жар его похотливого тела сквозь одежду, когда он прижал ее к кровати. Девочке было очень стыдно, когда он начал рассматривать ее интимные места, и больно, когда мужчина воткнул туда палец и начал им двигать. Она попыталась вырваться, но он сильно ударил ее и так швырнул на кровать, что Иветта подумала — он ее убьет.

Затем мужчина расстегнул брюки, и оттуда выскочила такая ужасная штука, что девочка снова закричала. Она никогда не видела пениса взрослого мужчины, только у совсем маленьких мальчиков. А когда девочки в школе как-то показали ей рисунок, Иветта решила, что это шутка.

— Он вогнал его в меня, Фифи, — прошептала Иветта. — Мне показалось, что он разорвал меня надвое. Я не могла под ним пошевелиться, а боль была такая, словно в меня засовывали раскаленный докрасна лом. Мне показалось, что он проделывал это со мной несколько часов. Я думала, что умру. Я хотела умереть прямо там.



Обняв Иветту, Фифи плакала вместе с ней. Теперь ей было стыдно, что она расспрашивала Иветту о том, почему у нее нет бойфренда и почему она не вышла замуж, а также за шутки Дэна в адрес сексуальной таинственной француженки. Фифи хотела бы найти слова, чтобы показать Иветте, что не только понимает ее страдания, но и разделяет ее боль.



Позже Иветта закончила свою историю. Она объяснила, что кроме нее там было еще много девочек. Бордель работал уже несколько лет. Большинство девушек постарше приехали в Париж в поисках работы и попали сюда, купившись на обещание жилья и пропитания. Некоторые из них вовсе не были невинными. Кое-кому из них даже нравилась такая легкая жизнь. Но с началом войны владельцам борделя подвернулась возможность залучить в свой бизнес совсем юных девчушек, которые пользовались большой популярностью у клиентов. Евреи, напуганные зверствами нацистов, отчаянно хотели найти безопасное место для своих детей на время войны, и таким беспринципным людям, как Ришелье, ничего не стоило воспользоваться ситуацией и заработать на их страхе. Иветта слышала, что в другой дом для таких же целей свозили мальчиков.

Сюда забирали и сирот, живших на улицах. Здесь было даже несколько девочек из Северной Африки. Африканским девочкам приходилось хуже всех, потому что они могли говорить только друг с другом.

Новеньких держали под замком и запугивали до тех пор, пока они не соглашались стать проститутками и торговать своим телом за стол и ночлег. Но еврейских девочек запугать было еще легче, потому что им каждый день рассказывали об ужасах, которые их ждут в случае отказа обслуживать клиентов. Сюда просачивалось достаточно информации из внешнего мира, и девушки знали о том, что в концентрационные лагеря в Польше каждый день отправлялись товарные поезда, груженные евреями.

Через некоторое время, после того как Иветту много раз избивали, морили голодом и запирали без одежды в холодной комнате, она поняла, что единственный способ здесь выжить — это научиться улыбаться клиентам и притворяться, что ей нравится все то, что с ней проделывали эти ужасные мужчины. Были ли это нацистские офицеры или жирные французские коллаборационисты,[27] она вырабатывала в себе безразличие до тех пор, пока не перестала вообще что-то чувствовать.

В большинстве комнат окна были закрыты ставнями, но на чердаке, где девочки спали, их не было. Иветта часами простаивала у окна, всматриваясь в крыши, в поисках знакомых ориентиров. Но отсюда не видно было ни Сены, ни Сакре Кер, так что она понятия не имела, в какой части Парижа она находится.

Время от времени кому-то из новеньких удавалось бежать, но потом в бордель доходили слухи о том, что их застрелили или они утонули в реке. Дело было не только в немецких солдатах, которые хладнокровно убивали всех, у кого не оказывалось документов. Часто девочек выслеживал и убивал кто-то из хозяев борделя или их наемников. Девочки не доверяли никому, даже друг другу, потому что любая могла выдать подругу, чтобы избежать ночи с одним из самых жестоких или извращенных клиентов. На первый взгляд Иветта ничем не отличалась от остальных девочек — послушная, тихая, благодарная за любое доброе слово.

— Но в мыслях я была не такой, как они, — сказала Иветта, и в голосе ее прозвучало неповиновение. — Я знала, что все они останутся шлюхами, даже когда война закончится, а я стану другой. Я все время повторяла себе, что уеду в Англию. Там, в борделе, я продолжала шить, и у меня неплохо получалось. Если бы не мечта об Англии, я, наверное, просто сошла бы с ума.

Фифи не знала, что сказать. Она сочувствовала Иветте и восхищалась ее внутренней силой, которая позволила ей выжить в таких ужасных условиях. И в то же время она видела, что француженка так и не стала свободной, приехав в Англию. Она просто поменяла тюрьму, сбежав из Франции, где ее жизнь принадлежала мужчинам, и сменила ее на квартиру-келью, в которой прислуживала капризным женщинам, изготовляя для них одежду.

У Иветты не было личной жизни. Она выходила из дому, только чтобы отправиться к кому-нибудь из клиенток, а ее квартира, в которой всегда царил беспорядок, скорее всего мало отличалась от той, в которой она жила с матерью в детстве. Пустая жизнь, лишенная любви и радости.

Фифи вдруг стало стыдно за то, что она считала себя несчастной. На самом деле ей не на что было жаловаться — до настоящего времени она никогда не испытывала голода или сильного страха. Она не знала, что такое бедность, болезни, отсутствие дома, она даже никогда не была одинока. Никто из ее близких не умирал, и она родилась в хорошей любящей семье. Кроме того, у нее был Дэн — друг, муж и любовник, который, вероятно, умер бы ради нее, если бы понадобилось. Может, ее мать и была неверного мнения о ее избраннике, но все матери ведут себя одинаково, и Клара просто хотела защитить свою дочь.

Мать Иветты позволила этим людям забрать своего ребенка, потому что думала, что так девочка будет в безопасности. Если бы ей предоставили выбирать между смертью ее дочери вместе с ней в поезде по пути в Польшу и жизнью в борделе, что бы она выбрала?

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Дэна бил озноб, когда он субботним утром направлялся по Дейл-стрит к телефону-автомату. Хотя сентябрь только начался, воздух был по-осеннему холодным, и это только усилило его тревогу о Фифи. Сейчас он оказался в тупике: он просто не знал, где она может быть.

Когда он позвонил в среду утром к ней на работу, ему сказали, что она вчера не только не появлялась, но даже не позвонила. Дэн понял, что с Фифи что-то случилось. Она слишком любила свою работу и не могла не предупредить своего босса о том, что не сможет прийти.

Он позвонил ее родителям, но Фифи и там не было. Дэн был уверен, что миссис Браун его не обманывает — никто не смог бы так убедительно изобразить тревогу.

Затем Дэн расспросил всех соседей о том, когда они в последний раз видели Фифи и не говорила ли она им, что собирается уехать. Последней ее видела мисс Даймонд, когда Фифи во вторник в восемь часов утра уходила на работу. Она была одета в сине-белый приталенный жакет, узкую синюю юбку и определенно не несла в руках ничего, кроме дамской сумочки.

Дэн пошел в полицию, но когда он признался, что они с женой на выходных поссорились, полицейские, кажется, подумали, что Фифи просто уехала к подруге. Даже когда Дэн рассказал, что она не взяла с собой никакой одежды и туалетных принадлежностей, это их не убедило.



В пятницу Дэн пошел в контору на Ченсери-лейн, где Фифи работала. Он поговорил с ее начальником, мистером Анвином, и со всеми работающими там девушками, но никто из них ничего не знал.

Единственным человеком, с которым ему не удалось побеседовать, была Иветта, и Дэн начал беспокоиться и о ней. Мистер и миссис Балсроуд, ее соседи сверху, сказали, что последний раз видели француженку в понедельник, когда она занесла предназначавшуюся им посылку.

Он решил снова пойти в полицию, но сначала еще раз позвонил родителям Фифи. Вчера они сказали, что приедут в Лондон, если до сегодняшнего утра их дочь не найдется. Несмотря на натянутые отношения с родителями жены, Дэн действительно хотел, чтобы они приехали. Он надеялся, что мистер Браун заставит полицию принять меры.

С каждым новым днем Дэн беспокоился все сильнее. До смерти Джона Болтона и исчезновения Фифи он был абсолютно уверен, что Анжелу убил Альфи. Дэн не мог понять, почему полицейские проверяют таких честных и законопослушных граждан, как Стэн и Фрэнк, которые никогда не переступали порог дома Маклов. Для него все было просто и ясно: ужасное преступление совершил сумасшедший извращенец, и все, что надлежало сделать полиции, — это найти всех остальных игроков, побывавших в ту ночь в доме, чтобы выяснить кое-какие подробности, например во сколько они покинули дом Маклов и не заметили ли они чего-то необычного в поведении Альфи.

Но, учитывая недавние события, вопросы, которые неоднократно задавала Фифи, теперь виделись Дэну совсем в другом свете, и он жалел, что в свое время не отнесся к ним серьезно. Он все так же считал Альфи убийцей, но дом номер одиннадцать определенно скрывал еще какие-то тайны, и Джон Болтон это знал. Если Болтона убили, чтобы он замолчал, то, вероятно, его убийцы решили, что Фифи тоже что-то известно.

Мысль о том, что Фифи тоже могут убить, показалась Дэну чудовищной. Он жить не мог без Фифи, она была для него всем. Вчера он сказал это миссис Браун, а потом не выдержал и расплакался. Сейчас Дэн жалел об этом. Мать Фифи скорее всего расценила его слезы как признак слабости. Но, что удивительно, она старалась его успокоить и даже, кажется, беспокоилась о нем, так как спросила, спал ли он хоть немного за эти дни. Как будто он мог спать, когда его любимой жене угрожает опасность!



Дэн вышел из телефонной будки, поднял воротник, потому что дул холодный ветер, и направился в полицейский участок.

Мистер и миссис Браун сказали, что они немедленно отправляются в Лондон, остановятся в отеле и пробудут здесь до тех пор, пока о Фифи не станет что-нибудь известно. Патти тоже хотела приехать, но потом решила остаться в Бристоле с братьями, на случай если Фифи позвонит домой.



Дэна наконец отвели к следователю Роперу, тому самому полицейскому, которому Фифи давала показания, когда обнаружила труп Анжелы Макл. Дэну пришлось приложить немало усилий, чтобы до дежурного полицейского дошло, что ему необходимо увидеться именно с Ропером. Вообще-то Фифи Ропер не нравился, но она общалась с ним больше, чем с остальными полицейскими, а Дэн не хотел терять время даром, разговаривая с людьми, которые не знали его жену.

Костюм следователя был таким же помятым, как и в тот день, когда он впервые приехал на Дейл-стрит, и Дэн задумался, как такой неказистый человек смог получить работу в полиции. Ропер был не выше метра семидесяти и отчаянно нуждался в услугах парикмахера и дантиста: волосы у него торчали так, словно сквозь инспектора пропустили электрический ток, а зубы были покрыты коричневым налетом. Но Ропер отличался властным голосом и крепким рукопожатием и сразу согласился принять Дэна.

— Я понимаю вашу тревогу, мистер Рейнолдс, — произнес следователь, после того как Дэн рассказал ему, что после визита в полицию попытался самостоятельно выяснить, куда пропала Фифи, но его попытка не увенчалась успехом. — Но вы сами сказали, что поссорились с женой и ушли от нее. Вы не появлялись дома все выходные! Она могла просто отплатить вам той же монетой.

— Я бы тоже так подумал, будь на ее месте любая другая женщина, но Фифи не такая, — возразил Дэн. — Она не из тех, кто действует по принципу «зуб за зуб». Она написала мне письмо с просьбой вернуться. Зачем ей было так поступать, если она собиралась убежать?

— Может, чтобы заставить вас поволноваться? — предположил Ропер.

Дэн покачал головой.

— Это не в ее правилах. Во вторник она отправилась на работу, но так там и не появилась. Она ничего с собой не взяла. Вы знаете хоть одну женщину, которая может уехать на несколько дней и не взять с собой даже зубной щетки?

— Может быть, она решила пойти на работу, но затем передумала, — сказал Ропер. — А может, ей неожиданно пришла в голову мысль сделать перерыв и все хорошо обдумать.

— Вы знакомы с моей женой, — произнес Дэн, приподнимая бровь. — У вас, должно быть, сложилось о ней определенное мнение.

— Да, это очень наблюдательная девушка. Неглупая и искренняя.

— Да, она именно такая, — согласился Дэн. — А еще она любопытная и импульсивная. Но прежде всего, она коммуникабельная, и когда у нее проблемы, ей просто необходимо с кем-нибудь поговорить. Да она скорее улетит на Луну, чем отправится в одиночестве в какую-нибудь незнакомую гостиницу!

Ропер пожал плечами.

— Мне неоднократно случалось видеть мужчин, женатых более тридцати лет, жены которых однажды исчезали, не сказав ни слова. Все они были уверены, что их благоверных убили или похитили. Но на деле всегда оказывалось, что у жены просто лопнуло терпение или она нашла нового мужчину. Женщины, в отличие от нас, мужчин, непредсказуемы.

— К Фифи это определение подходит больше, чем к кому-либо другому, но она слишком беспокоится о родных, чтобы исчезнуть, не сказав никому ни слова, — раздраженно возразил Дэн. — И кроме того, француженка, живущая в доме номер двенадцать, тоже исчезла. Конечно, это может быть простым совпадением, как и то, что тело Джона Болтона выловили из Темзы, но Иветту Дюпре никто не видел с понедельника.

— Она дружила с вашей женой?

— Да. Но Фифи со всеми дружила.

— Могли они уехать куда-нибудь вместе?

— Иветта никогда не выходит из дому на ночь глядя, — раздраженно ответил Дэн, расстроившись из-за того, что Ропер проигнорировал его саркастическое замечание об убийстве Джона Болтона. — Фифи, конечно, любила Иветту, но она не выбрала бы ее в качестве напарницы для небольшого отпуска. Француженка ведет затворнический образ жизни и намного старше ее.

— Кто-нибудь уже побывал у нее в квартире?

— Нет, дверь придется выбивать. Но вы же можете это сделать.

— Хорошо, я кого-нибудь туда пришлю. Я хочу задать вам еще один вопрос, мистер Рейнолдс, о мужчине, которого ваша жена заметила возле отдела по уборке мусора в прошлую пятницу. Вы никогда его не видели?

Дэн не знал, о чем Ропер его спрашивает, и честно признался в этом.

Следователь, кажется, удивился, а затем рассказал, как Фифи приходила в участок в прошлую субботу и сообщила о том, что слышала от мусорщиков, работающих вместе со Стэном.

— Когда ваша жена уже уходила оттуда, она заметила мужчину в красном «ягуаре», которого она раньше видела у Маклов вместе с Джоном Болтоном.

— Она ничего мне об этом не говорила, — озадаченно сказал Дэн. — Но я думаю, что Фифи боялась, что я рассержусь, узнав, что она снова сует свой нос куда не следует.

Ропер кивнул.

— Тогда неудивительно, что вам она ничего не сказала, — сухо заметил он.

Дэн не обратил внимания на эту колкость, потому что его внезапно осенило.

— Этот человек! Он, должно быть, был в доме Маклов во время последней игры. Он один из тех, кого вы так и не нашли. Если он узнал, что Фифи его видела, то наверняка захотел от нее избавиться. Что, если Иветта тоже его знала? Вот почему они пропали вместе!

— Спокойнее, мистер Рейнолдс, я думаю, вы слишком далеко зашли в своих предположениях. Как только ваша жена сообщила нам об этом человеке, мы сразу же все проверили. Мы выяснили, что никто, подпадающий под это описание, в отделе по уборке мусора не работает, и все рабочие подтвердили, что в тот день к ним никто похожий не заезжал. Ваша жена, должно быть, ошиблась, на самом деле мужчина свернул не туда.

— А что насчет Фриды, женщины, которая заявила на Стэна? Вы проверили ее показания? — несколько агрессивно спросил Дэн. Ему начинало казаться, что Ропер у себя в участке просто валяет дурака.

— Мы выяснили, что на ее слова нельзя полагаться, — ответил Ропер.

— Нельзя полагаться! — воскликнул Дэн. — Да она самая настоящая лгунья. Но зачем она заварила всю эту кашу, если только не хотела выгородить Маклов? Должно быть, кто-то заставил ее это сделать.

Ропер пожал плечами.

— Поверьте мне, мы тщательно все проверили. Теперь мы знаем, что все ее обвинения не стоят выеденного яйца, но она действовала по личной инициативе, просто пытаясь отомстить мистеру Станиславу за то, что он ее отверг. Но вы так и не ответили на мой вопрос. Вы когда-нибудь видели того человека, о котором говорила ваша жена?

Дэн покачал головой.

— Это Фифи обожает наблюдать за всеми из окна, а не я. — Тут он сделал паузу, потому что ему в голову пришла еще одна интересная мысль. — После визита Фифи вы говорили с Джоном Болтоном о незнакомце в красном «ягуаре»?

— Когда мы приехали к нему в субботу вечером, его не оказалось дома. К сожалению, нам так и не довелось с ним поговорить — вскоре его нашли мертвым.

Слова Ропера утвердили Дэна в его предположении.

— Так, значит, его действительно убили, потому что он знал этого мужчину! — возбужденно воскликнул он.

— Успокойтесь, мистер Рейнолдс, — с легким упреком сказал Ропер. — Нет никаких доказательств, свидетельствующих в пользу вашей теории. Я уверен, вы знаете, что Болтон был связан с десятками преступников, и сейчас мы расследуем причину его гибели. Идите домой. Немного позже я пришлю кого-нибудь удостовериться, что мисс Дюпре действительно пропала.

Дэну не понравился тон Ропера.

— Я хочу, чтобы вы начали расследование по факту исчезновения моей жены, — сердито произнес он. — И не пытайтесь меня успокоить. Моя жена приходит к вам и рассказывает, что узнала одного из тех мужчин, которые приезжали к Маклам. Затем того, с кем его видели рядом, неожиданно находят мертвым, а моя жена исчезает вместе с другой соседкой. Если и это вас не настораживает, тогда я просто не знаю, какие еще доказательства вам нужны.

Ропер смотрел на Дэна, и на его лице было написано: «Вы делаете из мухи слона».

— Вы должны начать расследование, — повелительным тоном сказал Дэн, опираясь на стол и наклоняясь к инспектору. — Вы не можете оставить все это без внимания. Я прекрасно знаю, что Фифи не могла уехать, только чтобы заставить меня поволноваться. С ней что-то случилось.

Дэн не выдержал. Его голос задрожал, а глаза наполнились слезами.

— Пожалуйста, найдите ее, — умолял он. — Прежде чем ее убьют. Ее родители уже едут сюда. Я должен им сказать, что вы прилагаете все усилия, чтобы найти Фифи. Не заставляйте меня их обманывать.

Лицо Ропера смягчилось. Он поднялся, вышел из-за стола и положил руку на плечо Дэну.

— Хорошо, я начну расследование. Мы приедем к вам сегодня, чтобы взять фотографию вашей жены. У вас есть ее фотографии?

— Да, со свадьбы, — прерывающимся голосом ответил Дэн, вытирая глаза тыльной стороной ладони.



Когда Дэн был в полицейском участке, Мартин проснулся в маленьком отеле в Ноттингеме. Дел все еще крепко спал на другой кровати. Они легли спать почти в три часа ночи, а так как человек, которого они должны были встретить, не явился, им с Делом пришлось задержаться здесь, пока он не появится.

У Мартина не было при себе зубной щетки, бритвы и чистой рубашки, но все это при необходимости можно было купить. На самом деле он беспокоился о Фифи. У него засосало под ложечкой при мысли о том, что его босс не станет посылать туда никого, чтобы отвезти женщинам воду и еду. Дел настойчиво повторял, что беспокоиться не о чем, но Мартина это не убедило.

Шесть лет назад, когда он только начал работать на Джека Трумена, его работа заключалась в «выбивании» долгов. Совесть Мартина была спокойна, так как большинство людей, которых они заставляли платить, были мошенниками и пронырами. Но за последние полгода им приходилось выполнять работу, которая ему совсем не нравилась. Им с Делом приказали поджечь склад в Делстоне, и для сторожа, которого Дел избил, все закончилось больницей и инвалидностью. Затем им пришлось выселить иммигрантов с Ямайки из дома в Вестборне. Бедняги оказались на улице вместе с детьми. Это была самая настоящая афера: их всех заставили заплатить задаток, и они думали, что теперь им ничто не угрожает. Бог знает, чем все это закончилось для этих бедняг, у них не осталось денег, и практически все домовладельцы в этом районе были такими же бессердечными, как и Трумен.

Мартин заложил руки за голову и лежал, изучая трещинки на потолке и размышляя о том, как он может помочь полиции в поисках Фифи и при этом не подставиться. Но это было невозможно. Трумен был не дурак и всегда просчитывал все свои действия на несколько шагов вперед. Наверняка об этом сарае не знал никто, кроме них с Делом. И если туда после анонимного звонка вломится полиция, Трумену не понадобится много времени, чтобы выяснить, кто его сдал. И тогда Мартину не жить.

Лежа на кровати и мучась угрызениями совести, Мартин вспомнил, как его бабушка когда-то заставляла его молиться на ночь, когда он был маленьким. Он задумался, может ли просьба о ком-то, кто, гуляя с собакой, подойдет к сараю и услышит женские крики, считаться правильной молитвой.

— Боже, если ты не сможешь это устроить, — прошептал он, — тогда хотя бы подкинь мне какую-нибудь хорошую идею, которая не закончится тем, что меня найдут мертвым в реке.

* * *

Клара и Гарри Браун пили чай, который для них приготовил Дэн, и слушали его рассказ о последних событиях. Они оба были заметно напряжены и встревожены.

— Вскоре после моего разговора с Ропером полицейские взломали дверь в квартиру Иветты, — сказал Дэн. — Затем они зашли ко мне, чтобы сообщить, что ее исчезновение действительно вызывает подозрения. Она оставила на столе хлеб и молоко и начала мыть посуду, но ушла, бросив ее в раковине. Оказывается, Фрэнк видел ее вместе с мужчиной в понедельник вечером, но так как в квартире нет следов борьбы, то, похоже, Иветту выманили на улицу под каким-то благовидным предлогом. Фрэнк думал, что тот мужчина ее обнимал, но, учитывая ее исчезновение, он наверняка ошибся, и Иветту на самом деле силой затащили в машину.

— Я этого не переживу! — воскликнула Клара. — Мне дурно от страха.

Дэн угрюмо кивнул.

— Мне тоже. Но я виню во всем себя. Если бы я только был с Фифи!

Гарри прокашлялся.

— Если кто-то задумал похитить Фифи, то это произошло бы независимо от того, был бы ты дома или нет, — сказал он ровным голосом. — Она как обычно ушла на работу, но там не появилась. Я полагаю, ее похитили где-то между домом и станцией метро. Злоумышленники, вероятно, поджидали ее у главной дороги. Еще я думаю, что им пришлось рассказать ей какую-то правдоподобную историю, чтобы заманить в машину.

Дэн был тронут тем, что Гарри не пытался сделать из него козла отпущения. Когда он впервые встретил отца Фифи, то посчитал его старым растяпой, однако, как оказалось, Дэн ошибался. Гарри обладал прекрасно развитым логическим мышлением.

— Не могу себе представить, чтобы Фифи по доброй воле села в машину к незнакомым людям, — произнес Дэн.

— Даже если они сказали, что это ты послал их за ней? — спросил Гарри.

— Это могло сработать, — неохотно согласился Дэн. — Но они должны были хорошо знать меня, чтобы сочинить правдоподобную историю.

— Разве? Я подозреваю, что они оделись в рабочую одежду и назвали твое имя, возможно, даже упомянули стройку, на которой ты работаешь, для Фифи этого было бы достаточно, — Гарри провел рукой по лицу. — Мы все знаем, насколько она импульсивна.

Клара начала беззвучно плакать, слезы лились ручьем по ее щекам.

— Мне так жаль, миссис Браун, — сказал Дэн и, поддавшись порыву, пододвинулся к ней ближе, опустился на колени и взял ее за руку. — Я знаю, вы невысокого мнения обо мне, и подобное происшествие, должно быть, только подтвердило ваши наихудшие предположения.

Она не оттолкнула его руку.

— Я не могу тебя за это винить, — со вздохом сказала Клара. — Фифи всегда совала нос куда не следует. Я сотни раз говорила ей, что любопытство не доведет ее до добра.

Несколько минут все молчали. Затем Гарри снова прокашлялся.

— Когда Фифи похитили, она только вышла на работу и проработала всего один день, — задумчиво сказал он. — Кем бы ни был ее похититель, у него не было времени, чтобы изучить ее распорядок дня. Никто не стал бы просто ждать на улице, надеясь, что она случайно там появится, ведь так?

Дэн поднялся с колен и снова сел на стул.

— Тогда это, вероятно, был кто-то, живущий неподалеку, кто-то, кто знал Фифи еще до того, как она сломала руку. Им также известно, где я работаю. — Дэн с отчаянием посмотрел на тестя. — Но тут десятки людей, которые все это знают, Фифи болтала со всеми. И такую девушку, как она, запомнил бы кто угодно.

— Она говорила кому-нибудь о вашей ссоре? — спросил Гарри.

— Вряд ли, — ответил Дэн. — Она даже не сказала ничего Фрэнку, нашему соседу снизу, и своим сотрудникам.

— А ты говорил об этом кому-нибудь? — продолжал допытываться Гарри.

— Ну, я ни с кем это не обсуждал, но большинство ребят знали, что я остался на выходные у Пита. Они даже шутили по этому поводу в понедельник, потому что я неважно выглядел. Почему вы меня об этом спрашиваете? Неужели исчезновение Фифи как-то связано с нашей ссорой?

— Ну, — сказал Гарри и замолчал. — Намного легче убедить женщину сесть в машину к незнакомцу, чтобы поехать к мужу, если она с этим самым мужем некоторое время не виделась. Я хочу сказать, что если бы я шел на работу и кто-то сказал мне, что Клара заболела или попала в аварию, — я бы задумался: «Постойте-ка, ведь с ней было все в порядке несколько минут назад, когда я уходил». Ты понимаешь, что я имею в виду?

Дэн кивнул.

— Значит, они точно знали, что мы поссорились и что Фифи снова вышла на работу?

— Вот я и спрашиваю: ты говорил кому-нибудь об этом на работе?

— Да, говорил, — признался Дэн. — Во время обеденного перерыва в понедельник. У меня не было с собой бутербродов, и Оуен, столяр, сказал, что мне следует сбегать домой, помириться с Фифи и захватить с собой чего-нибудь съедобного.

— А ты ответил, что она сейчас на работе? — спросил Гарри.

Дэн кивнул.

— Сколько людей это слышало?

— Оуен, Пит, Роджер и Чес. — Дэн загибал пальцы и морщил лоб, пытаясь припомнить, кто еще там был. — А, еще Оззи, всего пять человек.

— Так почему бы нам сейчас не пойти в полицию и не сообщить их имена, чтобы их проверили на предмет бывших судимостей?

Дэн ужаснулся.

— Я не могу так поступить! В любом случае это не мог быть кто-то из них, во вторник они все работали на стройке.

— Да, но они могли рассказать об этом кому-нибудь другому, — сказал Гарри.

— Гарри, не будь глупцом, — произнесла Клара. — Зачем, спрашивается, напарникам Дэна понадобилось рассказывать кому-то о Фифи?

— Ну, при обычных обстоятельствах они не стали бы этого делать, но это вполне возможно, если кто-то из них связан с людьми, которые убили Джона Болтона. — Гарри встал со стула и подошел к окну. Какое-то время он задумчиво смотрел на улицу, затем снова повернулся к Дэну: — Я знаю, это всего лишь предположение, но, по-моему, нам следует рассказать об этом полиции. Мы сейчас отправимся туда, и я буду настаивать, чтобы они напечатали объявление об исчезновении Фифи и Иветты в газетах.

Клара со страхом посмотрела на мужа.

— А это не подвергнет Фифи еще большей опасности? — дрожащим голосом спросила она.

— Фотография Фифи в газетах только освежит память тех, кто ее видел, — твердо сказал он. — Мы просто будем искать иголку в стоге сена, если нам никто не поможет.



Нора Даймонд слышала, как Дэн вместе с родителями Фифи спустился по лестнице, и подошла к окну, чтобы посмотреть, как они выходят из дома. Она пожалела, что не пошла сегодня на работу. Она прекрасно знала, что плохое самочувствие объяснялось угрызениями совести, а дома ей сделалось еще хуже, особенно когда Нора услышала, что к Дэну пришли.

Она догадалась, кто они такие, из их разговора. И Нора сомневалась, что родители Фифи приехали бы повидаться с Дэном, если бы не сходили с ума от тревоги за дочку.

Когда Дэн зашел к ней в среду вечером и спросил, когда она последний раз виделась или разговаривала с Фифи, мисс Даймонд немного удивилась, но затем решила, что Фифи уехала к кому-то из подруг, потому что они с Дэном повздорили. Однако вчера вечером Нора услышала, как Дэн рассказывал Фрэнку, где он искал Фифи, и вдруг поняла, что девушка в самом деле оказалась в опасности.

Сейчас Дэн вместе с тестем и тещей шел по Дейл-стрит. Сходство Фифи с матерью было поразительным. Дело было не только в белокурых волосах, высоком росте и стройной фигуре. У них обоих была одинаковая грациозная скользящая походка. Женщина взяла мужа под руку, когда они переходили улицу, и от этого жеста у Норы почему-то выступили слезы.

— Прекрати думать только о себе, пойди в полицию и расскажи о Джеке Трумене, — приказала она самой себе.

Но внутренний голос сказал ей, что это плохая идея. Она не могла так рисковать, ведь тогда всплывет наружу ее прошлое, тем более что Трумен мог не иметь к похищению Фифи никакого отношения.



— Иветта, поговори со мной, — прошептала Фифи в темноте. Она была так измучена холодом, голодом и жаждой, что даже не знала точно, воскресенье сегодня или понедельник. А Иветта не двигалась и не произносила ни слова уже несколько часов.

— О чем тут говорить, Фифи? — спросила Иветта. Ее бесцветный голос свидетельствовал об отсутствии всякой надежды. — Разве что мы решим, сколько еще мы можем подождать, прежде чем сделаем это.

Фифи испугалась, когда Иветта предложила ей повеситься. Хотя она и понимала, что такая быстрая смерть намного лучше медленной смерти от голода, но в глубине души надеялась, что до этого не дойдет. Ее также обеспокоило то, что Иветта предложила помочь ей сделать это первой. Хотя Фифи понимала, что француженка сказала это из лучших побуждений, чтобы Фифи не пришлось видеть, как умирает она, но сама идея внушала девушке отвращение.

— Я никогда не смогу это сделать, — твердо сказала Фифи. — Кто-то уже, должно быть, сообщил в полицию о нашем исчезновении. Наверное, наши фотографии уже напечатали во всех газетах, и кто-нибудь мог заметить, как сюда подъезжала машина.

— Как там звучит это любимое англичанами выражение? «Бывает, что и свинья летает!» — с горькой издевкой сказала Иветта. — Ты же говорила мне, что это место находится у черта на куличках и ты никого не видела поблизости!

— Я знаю, но все-таки еще остается надежда.

— У меня нет надежды. Ты знаешь, как умирают от голода? Мы ослабеем настолько, что не сможем подняться по прутьям клетки, и будем лежать, глядя на них и сожалеть, что не сделали этого раньше, пока у нас еще были силы.

Фифи уже чувствовала себя слишком слабой, чтобы лазить по прутьям, но даже спустя сутки после того как Иветта впервые предложила повеситься, когда Фифи еще больше страдала от холода и голода, эта идея вызвала у нее отвращение. У нее оставалась какая-то необъяснимая уверенность в том, что Дэн ее найдет.

Странно, но теперь, думая о Дэне и о семье, Фифи вспоминала только самое хорошее. Она видела, как Дэн приходит с работы и доверчиво отдает ей конверт с зарплатой. Ему было достаточно иметь при себе немного денег на сигареты и на ленч. Он никогда не интересовался, куда девается остальная зарплата. Она вспоминала, как он обнимал ее по ночам, как улыбался, просыпаясь. Он никогда не злился, не жаловался и не завидовал другим людям. Он действительно был счастлив.

Фифи вспомнила, каким чувствительным был ее отец, как прекрасно у него была развита интуиция. Он становился самой лучшей нянькой на свете, когда кто-то из детей болел. Он всегда видел суть проблемы и знал, как ее решить. Он был кротким и спокойным, никогда не кричал и не суетился. Отец обладал безграничным терпением и был очень покладистым.

Робин отличался любвеобильностью, а Питер был более надежным. Они оба были очень неприхотливыми и радостно соглашались с мнением большинства в семье.

А милая Патти! Фифи отдала бы все на свете за возможность рассказать сестре о том, как она ее любит. Она вспомнила все те ночи, проведенные вместе с сестрой за хихиканьем и рассказами. Патти всегда выручала Фифи, даже когда они были еще детьми. Она была прирожденным дипломатом и воспринимала как должное, что не все люди такие простые и деликатные, как она.

Но самые сильные метаморфозы претерпело мнение Фифи о матери. Чем слабее от голода она становилась, тем больше хорошего вспоминала о Кларе. Фифи также думала обо всех своих поступках, которыми часто намеренно хотела ее расстроить.

Разве она когда-либо слушалась свою маму? Она умышленно не подчинялась ей, даже когда речь шла о необходимости, приходя домой, ставить обувь в шкаф. Если бы все члены их семьи оставляли обувь где попало, в прихожей просто невозможно было бы пройти! Если ее мать готовила курицу, Фифи непременно хотелось свинины или баранины. Она всегда опаздывала на обед, никогда не мыла после себя ванну, а когда мать просила ее аккуратно сложить выглаженную одежду, Фифи просто сваливала ее на стул в спальне.

Она поняла, сколько сил отнимает домашняя работа, когда начала жить с Дэном, но только сейчас осознала, что на самом деле относилась к матери как к домработнице, никогда не спрашивала ее, как она себя чувствует, чем она занималась днем, и даже не благодарила ее за выглаженную и починенную одежду. Фифи ни разу не предложила матери помочь с работой по дому, сделать покупки или даже приготовить поесть.

Теперь, оглядываясь на свое прошлое, она поняла, что на самом деле испытывала терпение матери. Она спорила с ней по любому поводу и, когда была подростком, никогда не приходила домой вовремя. Фифи никогда не говорила с Кларой по душам и ни разу не предложила ей вместе сходить в кино или в театр. Именно Фифи начинала большинство скандалов, потому что в любом замечании видела приказ или критику.

Конечно, Фифи не могла полностью простить мать, ведь та так и не приняла Дэна, но теперь она понимала, что сама во всем виновата. Она сама вызвала у мамы подозрения, потому что с самого начала вела себя скрытно. Клара, скорее всего, боялась, что ее дочь может забеременеть, и Фифи могла бы легко развеять эти страхи, поговорив с матерью и уверив ее, что собирается подождать с интимной жизнью до свадьбы. Но она никогда не пыталась вызвать маму на откровенный разговор. Одно резкое замечание — и Фифи взрывалась. Если бы она тогда заручилась поддержкой отца, он помог бы ей все уладить…



Вчера Фифи записала все свои мысли о родителях и Дэне в дневник, который обычно носила в сумочке. Она также объяснила, каким образом попала сюда, и дала подробное описание внешности Мартина и Дела. Если ей все-таки суждено здесь умереть, то кто-то сможет потом найти ее дневник, и Фифи надеялась, что хотя бы таким образом она сообщит своим близким, как она их любила и ценила.

Но Фифи не собиралась так легко сдаваться и не могла позволить сдаться Иветте.

— Самоубийство — это грех, — твердо сказала она. — А еще это трусость. Если ты смогла пережить все, что случилось с тобой во время войны, ты сможешь выжить и сейчас.