Они сидели, уставившись друг на друга и жуя пирожки с мясом и картошкой — традиционную корнуэльскую стряпню, завезенную еще в 19-ом веке английскими горняками и за многие годы превратившуюся в Верхнем Мичигане в основную пищу. В старые времена шахтеры клали пирожки на лопаты и разогревали с помощью свечей. Но они и холодные были хороши.
Бойд был весь грязный, тело ныло, но это его ни капельки не беспокоило. От вкусной еды он снова почувствовал прилив сил.
— Разве такая жизнь по тебе, печенька? — спросил Маки. Вот я так не думаю. У тебя нет для этой работы ни яиц, ни мозгов.
— Как скажешь.
— А так и скажу. Ты не справишься.
Бойд посмотрел ему прямо в глаза. — Справлюсь, будь уверен.
— Ты загнешься.
— Нет такой работы, которая оказалась бы мне не по плечу.
Маки это не понравилось. Совсем не понравилось. Потому что он знал, что парень говорит правду. Он отлично понимал, что Бойд показывает неплохие результаты, и это очень его беспокоило. Бойд был сильным, быстро всему учился, и неоднократно работал под началом парней вроде Маки. Месяцев через шесть Бойд будет знать больше него, а через год Маки сам будет задавать ему вопросы. Это Маки тоже понимал.
— Значит, крутой, да? — спросил Маки. — Ну, ладно, крутыш, тогда я назначаю тебе свидание на Восьмом, новом уровне. Будешь прорубать там штрек, и расчищать после саперной бригады. Это опасная работа, печенька.
Бойд захлопнул свой бидон для еды. — Тогда двинули и покончим уже с этой болтовней.
Маки понравилось это еще меньше. Он еще не доел свой пирожок, а Бойд уже ворует у него время отдыха. И не только это, Бойд ворует его роль. Он думал, что услышав про работу в штреке, Бойд обделается, но этого не случилось. Бойд хотел этой работы.
— Ну? — сказал Бойд. — Идем-же.
Маки бросил полусъеденный пирожок в бидон, назвал Бойда болтливым сученышем, и они направились по лестничной дороге к главной шахте. Всю дорогу Маки прилагал все усилия, чтобы запугать Бойда, поселить в его душе страх.
Но это не срабатывало.
Конечно, Бойд был напуган. Но не из-за Маки. Не из-за его баек.
Было что-то еще и этому не было названия.
5
— Никогда не знаешь, что может случиться в штреке, — продолжал нагонять страху Маки. — Иногда заряды срабатывают раньше времени, и тебе отрывает руки. Иногда попадаешь в газовый карман, и прощай, Ирен. Иногда случаются обвалы. Парней давит в лепешку, печенька. Один раз видел такое. Одного парня, моего друга, раздавило между двумя каменными плитами. Оттуда вытек только ручеек красного желе. Эти обвалы постоянно случаются. Можешь и ты попасть под такой. Придется мне тогда выскабливать из камней твою задницу.
— Не беспокойся об этом, Маки, — сказал Бойд. — Мы будем работать вместе. Так что, куда я, туда и ты. Самому разве не смешно?
Маки уже стал выходить из себя. — А тебе значит смешно, печенька? Думаешь, обвалы это смешно?
Станислав Лем Солярис
Бойд повернулся к нему. Да так быстро, что тот даже отпрянул. — Нет, тупица, я не думаю, что обвалы это смешно. — Во время одного такого на Мэри Би у меня отец погиб, когда мне было пятнадцать. Не помню, чтобы я особо смеялся.
Маки замер на месте с ошеломленным, беспомощным выражением на лице. После этого он как-то замкнулся, и не произнес ни слова. Его запасы подземных «страшилок» попросту иссякли. Когда они подошли к кабине лифта для спуска, у Маки был какой-то скованный, неловкий вид, словно он страдал запором.
Наконец он произнес, — Послушай, Бойд. Я просто хотел, чтобы ты знал, как там опасно. И не хотел выглядеть засранцем.
Прибытие
— Да, все в порядке, — сказал Бойд.
В девятнадцать ноль-ноль бортового времени я спустился по металлическим ступенькам внутрь контейнера. В нем было ровно столько места, чтобы поднять локти. Я вставил наконечник шланга в штуцер, выступающий из стены, скафандр раздулся, и я не мог больше сделать ни малейшего движения. Я стоял, вернее сидел, в воздушном ложе, составляя единое целое с металлической скорлупой.
Потом дверь закрылась, кабина дернулась и ринулась в земные недра, воздух пах минералами и стоячей водой.
Когда они вышли из лифта, Бойд почувствовал на языке пыль. Она походила на пыль с классной доски, только была более грубой и густой. Он почувствовал, как она сразу же покрыла ему лицо, и ему захотелось чихать. Еще там был запах. Бойд не мог определить точно… но так пахли заплесневелые камни и крошащаяся кирпичная кладка. Явственный, тревожный запах древности.
Подняв глаза, я увидел сквозь выпуклое стекло стены колодца и выше лицо склонившегося над ним Моддарда. Потом лицо исчезло и стало темно - это наверху закрыли тяжелый предохранительный конус. Послышался восьмикратно повторенный свист электромоторов, которые дотягивали болты, потом писк воздуха в амортизаторах. Глаза привыкали к темноте. Я уже видел зеленоватый контур универсального указателя.
— Как тебе здесь нравится? — спросил Маки, глядя в вырубленные туннели, где шевелились лишь покровы теней.
— Вполне нормально, — ответил Бойд.
– Готов, Кельвин? - раздалось в наушниках.
Но он лукавил.
Здесь было еще хуже, чем на других уровнях. Это была словно какая-то гробница, на глубине мили, и Бойд буквально чувствовал на себе давление стен. Это был Восьмой уровень, и в большей его части еще велись земляные работы. Бойд слышал далекий шум молотков и механизмов, но его источник словно находился в нескольких милях от них с Маки. Сердце бешено стучало в груди, дыхание было хриплым.
– Готов, Моддард. - ответил я.
У него снова появилось то чувство.
То же, что и раньше. Ползучее, трепещущее ощущение, что он находится в смертельной опасности. Раньше он списал бы это на простую паранойю, смешанную с хорошей дозой клаустрофобии, появившейся после гибели отца на старой шахте Мэри Би.
– Не беспокойся ни о чем. Станция тебя примет, - сказал он. - Счастливого пути!
Но это было что-то другое. Другой подвид страха.
Когда он вместе с Маки стоял рядом с шахтным домиком, думая о тех великих глубинах, в которые они спустились, у него появилось очень странное ощущение дежа вю, будто он уже был здесь раньше. Может, не наяву, а во сне. В одном из тех приторных, удушливых кошмаров, от которых просыпаешься в поту в три часа ночи. Очень похоже. Как будто это место медленно душило его. Этот ужас словно вызывал онемение, появлялось ощущение полной беспомощности, как у тонущего пловца.
Ответить я не успел - что-то наверху заскрежетало, и контейнер вздрогнул. Инстинктивно я напряг мышцы. Но больше ничего не случилось.
— Ты в порядке, печенька? — спросил Маки.
— Да, все нормально.
– Когда старт? - спросил я и услышал шум, как будто зернышки мельчайшего песка сыпались на мембрану.
— Что-то не похоже.
Теперь самоуверенный тон исчез из голоса Маки.
– Уже летишь, Кельвин. Будь здоров! - ответил близкий голос Моддарда.
Бойд ни на секунду не поверил, что этого придурка действительно волнует его состояние, но почувствовал в его словах скрытую тревогу. Как будто Маки здесь тоже не очень нравилось. Все, что Бойд знал наверняка, так это, что его ощущение было сильнее. Оно укоренилось у него внутри, и мурашками ползало по спине.
Прежде чем я как следует это осознал, прямо против моего лица открылась широкая щель, через которую я увидел звезды. Напрасно я пытался отыскать Альфу Водолея, к которой улетал «Прометей». Эта область Галактики была мне совершенно неизвестна. В узком окошке мелькала искрящаяся пыль. Я понял, что нахожусь в верхних слоях атмосферы. Неподвижный, обложенный пневматическими подушками, я мог смотреть только перед собой. Я летел и летел, совершенно этого не ощущая, только чувствовал, как постепенно мое тело коварно охватывает жара. Смотровое окно наполнял красный свет. Я слышал тяжелые удары собственного пульса, лицо горело, шею щекотала прохладная струя от климатизатора. Я пожалел, что мне не удалось увидеть «Прометей» - когда автоматы открыли смотровое окно, он, наверное, был уже за пределами видимости.
Ну же, — сказал он себе. Возьми себя в руки.
— Дрейфишь, печенька? — спросил Маки.
Контейнер взревел раз, другой, потом его корпус начал вибрировать. Эта нестерпимая дрожь прошла сквозь все изолирующие оболочки, сквозь воздушные подушки и проникла в глубину моего тела. Зеленоватый контур указателя размазался. Я не ощущал страха. Не для того же я летел в такую даль, чтобы погибнуть у самой цели.
— Не, — ответил Бойд. — А то ты позеленел как-то.
– Станция Солярис, - произнес я. - Станция Солярис. Станция Солярис! Сделайте что-нибудь. Кажется, я теряю стабилизацию. Станция Солярис, я Кельвин. Прием.
— Ерунда.
Я прозевал важный момент появления планеты. Она распростерлась, огромная, плоская; по размеру полос на ее поверхности я сориентировался, что нахожусь еще далеко. А точнее, высоко, потому что миновал уже ту невидимую границу, после которой расстояние до небесного тела становится высотой. Я падал и чувствовал это теперь, даже закрыв глаза.
Из прохода вышло несколько мужчин в дождевиках и шахтерских касках. Двое из них были простыми рудокопами, третьим был Юргенс, горный инженер, который считался здесь большим «шишкой». Он искал руду, инструктировал, где копать и где прокладывать туннели.
— Привет, Маки, — сказал он. — Это Бойд?
Подождав несколько секунд, я повторил вызов. И снова не получил ответа. В наушниках залпами повторялся треск атмосферных разрядов. Их фоном был шум, глубокий и низкий. Казалось, это был голос самой планеты. Оранжевое небо в смотровом окне заплыло бельмом. Стекло потемнело. Я инстинктивно сжался, насколько позволили пневматические бандажи, но в следующую секунду понял, что это тучи. Они лавиной неслись вверх. Я продолжал планировать, то ослепляемый солнцем, то в тени. Контейнер вращался вокруг вертикальной оси, и огромный, как будто распухший, солнечный диск равномерно проплывал мимо моего лица, появляясь с левой и уходя в правую сторону. Внезапно сквозь шумы и треск прямо в ухо ворвался далекий голос.
— Ага. Я взял его под свое крыло, мистер Юргенс. Показываю ему, что к чему. И присматриваю.
– Станция Солярис - Кельвину, Станция Солярис - Кельвину. Все в порядке. Вы под контролем Станции. Станция Солярис - Кельвину. Приготовиться к посадке в момент нуль. Внимание, начинаем. Двести пятьдесят, двести сорок девять, двести сорок восемь…
— Отлично. Помощь нам не помешает. Мы прорубаем здесь серию штреков, — сказал он Бойду, пока они шли по туннелю. Шум механизмов стал нарастать. — Там, где мы сейчас находимся, нет руды хорошего качества, поэтому придется прокладывать туннель. На штреках когда-нибудь работал?
Отдельные слова падали, как горошины, четко отделяясь друг от друга; похоже, что говорил автомат. Странно. Обычно, когда прибывает кто-нибудь новый, да еще с Земли, все, кто может, бегут на посадочную площадку.
— Нет.
— Но он быстро учится, мистер Юргенс. Даю слово. Я научу его всему, что знаю, и сделаю из него первоклассного шахтера. Да, сэр.
Однако времени для размышлений не было. Огромное кольцо, очерченное вокруг меня солнцем, вдруг встало на дыбы вместе с равниной, летящей мне навстречу. Потом крен изменился в другую сторону. Я болтался, как груз огромного маятника. На встающей стеной поверхности планеты, исчерченной грязно-лиловыми и бурыми полосами, я увидел, борясь с головокружением, бело-зеленые шахматные квадратики - опознавательный знак Станции. В это момент от верха контейнера с треском оторвался длинный ошейник кольцевого парашюта, который громко зашелестел. В этом звуке было что-то невыразимо земное - первый, после стольких месяцев, шум настоящего ветра.
— Отлично, отлично.
Боже, — подумал Бойд. А Маки неслабо лижет задницу этому парню. Делает все, лишь бы понравиться.
Дальнейшее происходило очень быстро. До сих пор я только знал, что падаю. Теперь я это увидел. Бело-зеленое шахматное поле стремительно росло. Уже было видно, что оно нарисовано на удлиненном, китовидном серебристо-блестящем корпусе с выступающими по боками иглами радарных установок, с рядами более темных оконных проемов, что этот металлический гигант не лежит на поверхности планеты, а висит над ней, волоча по чернильно-черному фону свою тень - эллиптическое пятно еще более глубокой черноты. Одновременно я заметил подернутые фиолетовой дымкой лениво перекатывающиеся волны океана. Затем тучи ушли высоко вверх, охваченные по краям ослепительным пурпуром, небо между ними было далекое и плоское, буро-оранжевое. В смотровом окне заискрился ртутным блеском волнующийся до самом дымного горизонта океан, тросы и кольца парашюта мгновенно отделились и полетели над волнами, уносимые ветром, а контейнер начал мягко раскачиваться особыми свободными движениями, как это бывает обычно в искусственном силовом поле и рухнул вниз. Последнее, что я увидел, были огромные решетчатые катапульты и два возносящихся, наверное, на высоту нескольких этажей, ажурных зеркала радиотелескопов.
Они шли по туннелю минут пятнадцать, то и дело, сворачивая в многочисленные диагональные штреки. Всю дорогу Маки лебезил перед Юргенсом, разве что на колени перед ним не становился. Как ваша жена, мистер Юргенс? Слышал, вы ездили в Мексику… вам там понравилось, мистер Юргенс? Ваша дочь еще учится в юридической школе, мистер Юргенс? Противно слушать. Наконец они достигли забоя, который фактически представлял собой огромную пещеру, вырубленную с помощью бурения и взрывных работ. Место было освещено прожекторами. Пахло серой и сыростью. Потолок был наклонным, а стены покрыты неровными линиями геологических разломов, которые, как указал Юргенс, были следствием доисторических вулканических извержений.
Что-то остановило контейнер, раздался пронзительны скрежет стали, упруго ударившейся о сталь, что-то открылось подо мной, и с продолжительным пыхтящим вздохом металлическая скорлупа, в которой я торчал выпрямившись, закончила свое стовосьмидесятикилометровое путешествие.
— Породы здесь другие, — сказал Бойд.
— Конечно, другие, — сказал Маки таким тоном, будто разговаривал с идиотом. — Мы же глубже.
– Станция Солярис. Ноль-ноль. Посадка окончена. Конец, - услышал я мертвый голос контрольного автомата.
— Нет, здесь сплошной известняк. А наверху был сланец.
Обеими руками (я чувствовал неясное давление на грудь, а внутренности ощущались как ненужный груз) я взялся за рукоятки и выключил контакты, Появилась зеленая надпись - «Земля», стенки контейнера разошлись, пневматическое ложе легонько подтолкнуло меня в спину, и, чтобы не упасть, я вынужден был сделать шаг вперед.
— Верно, — сказал Юргенс и посмотрел на Бойда, словно гадая, что парень с головой на плечах делает рядом с таким кретином, как Маки. — Это известняк, а я не люблю известняк.
— Я тоже, — сказал Маки.
С тихим шипением, похожим на разочарованный вздох, воздух покинул оболочку скафандра. Я был свободен.
Юргенс проигнорировал его. — А не люблю я его потому, что там, где есть известняк, есть вода. Либо когда-то была. Это означает осадку породы, известняковые пещеры. Я не хочу, чтобы мы прорвались в одну такую.
Я стоял под огромной серебристой воронкой. По стенам спускались пучки цветных труб, исчезая в круглых колодцах. Вентиляционные шахты урчали, втягивая остатки ядовитой атмосферы планеты, которая вторглась сюда во время посадки. Пустая, как лопнувший кокон, сигара контейнера стояла на дне врезанной в стальной холм чаши. Его наружная обшивка обгорела и стала грязновато-коричневой. Я сделал несколько шагов по маленькому наклонному спуску. Дальше металл был покрыт слоем шероховатого пластика. В тех местах, где обычно проходили тележки подъемников ракет, пластик вытерся и сквозь него проступала голая сталь.
— Да, было бы хреново, — сказал Маки.
— Понимаешь, Бойд, руда здесь есть, только сперва нам придется пробиться через этот чертов известняк. Он подвел Бойда к стене и постучал по покрытому прожилками камню. — Весь этот известняк отложился в пермский период.
Компрессоры вентиляторов умолкли, наступила полная тишина. Я осмотрелся, немного беспомощно, ожидая появления какого-нибудь человека, но никто не приходил. Только неоновая стрела показывала на бесшумно двигающийся ленточный транспортер. Я встал на его площадку.
— Конечно, — сказал Бойд. — Осадочная порода. Слои грязи и ила.
Юргенс кивнул. — Верно. Только дело в том, что ее не должно здесь быть. То есть, с геологической точки зрения это первая пермская порода, когда-либо обнаруженная в Мичигане. Хоть это что-то и значит, но в ней ни черта нет руды. Видишь ли, эта часть Мичигана — сплошная старая, очень старая докембрийская порода. Ее возраст от 500 миллионов до трех или четырех миллиардов лет. А этот пермский слой довольно молодой, ему примерно 250 миллионов лет. Его просто не должно здесь быть.
Свод зала изящной параболой падал вниз, переходя в трубу коридора. В его нишах возвышались груды баллонов для сжатых газов, контейнеров, кольцевых парашютов, ящиков - все было свалено в беспорядке, как попало. Это меня удивило. Транспортер кончился у округлого расширенного коридора. Здесь господствовал еще больший беспорядок. Из-под груды жестяных банок растекалась лужа маслянистой жидкости. Неприятный сильный запах наполнял воздух. В разные стороны шли следы ботинок, четко отпечатавшихся и этой жидкости. Между жестянками, как бы выметенными из кабин, валялись витки белой телеграфной ленты, мятые листы бумаги и мусор. И снова загорелся зеленый указатель, направляя меня к средней двери. За ней был коридор, такой узкий, что а нем едва ли смогли бы разойтись два человека. Свет падал из выходящих в небо окон с чечевицеобразными стеклами. Еще одна дверь, выкрашенная в белые и зеленые квадратики. Она была приоткрыта. Я вошел внутрь.
— В Мичигане вообще нет пермских пород?
— Не слышал ни об одной. Ни об осадочных отложениях, ни об окаменелостях. Отчасти виновата эрозия, но истинным виновником является Четвертичное оледенение, бушевавшее весь плейстоценовый период. Наступающие и отступающие ледники содрали собой целые эпохи отложений. В Верхнем Мичигане исчезло все позже силурийского периода. Поэтому, очевидно, что этого пермского слоя не должно здесь быть.
Полукруглая кабина имела одно большое панорамное окно. В нем горело затянутое дымкой небо. Внизу безмолвно перекатывались бурые холмы волн. В стенках было много открытых шкафчиков. Их наполняли инструменты, книги, склянки с засохшим осадком, запыленные термосы. На грязном полу стояло пять или шесть механических подвижных столиков, между ними несколько кресел, бесформенных, так как из них был выпущен воздух. Только одно было надуто. В нем сидел маленький изнуренный человек с лицом, обожженным солнцем. Кожа клочьями слезала у него с носа и щек. Я узнал его. Это был Снаут, заместитель Гибаряна, кибернетик. В свое время он напечатал несколько совершенно оригинальных статей в соляристическом альманахе. Раньше я его не видел. На нем была рубашка-сетка, сквозь ячейки которой торчали седые волоски, росшие на плоской груди, и когда-то белые, запачканные на коленях, сожженные реактивами полотняные штаны с многочисленными карманами. В руке он держал пластмассовую грушу, из каких пьют на космических кораблях, лишенных искусственной гравитации. Он посмотрел на меня, как бы пораженный ослепительным светом. Груша выпала из его ослабевших пальцев и запрыгала по полу, как мячик. Из нее вылилось немного прозрачной жидкости. Постепенно вся кровь отхлынула от его лица. Я был слишком поражен, чтобы что-нибудь сказать, и эта безмолвная сцена продолжалась до тех пор, пока мне каким-то непонятным способом не передался его страх.
— Тогда почему он здесь?
— Полагаю, это какой-то уникальный случай.
Я сделал шаг. Он скорчился в кресле.
— Точно, так и есть, — сказал Маки.
– Снаут, - прошептал я.
Бойду захотелось влепить ему леща. Он понятия не имел, о чем говорит Юргенс, Бойд сам едва его понимал, но хотя бы держал рот на замке. Но Юргенс просто проигнорировал Маки. Бойд понял, что большинство людей на шахте Хобарт научились этому очень быстро. Юргенс продолжал рассказывать, что пермский период приходится на самый конец палеозойской эры, и стоит прямо перед мезозойской… в которую появились все динозавры, и которая озолотила парней вроде Стивена Спилберга. Пермский период положил конец палеозойской эре, когда массовое вымирание уничтожило около 90 % живых организмов, населявших планету. Это было куда более массовое вымирание, чем то, которое позднее стерло динозавров. Как раз к тому временному периоду и относились эти пермские породы.
Он вздрогнул, как будто его ударили. Глядя на меня с неописуемым отвращением, прохрипел:
— Этот слой породы у нас здесь изучает один парень, палеобиолог из Мичиганского университета по фамилии Макнэир. Он выдвинул теорию, что, возможно, во время самого вымирания вулканическая деятельность или сейсмическая активность погрузила этот слой пермской породы под воду, завалив куда более древними докембрийскими пластами. Таким образом, сохранив его для нас, в то время как остальные слои пермской породы были давно содраны ледником и смыты водой.
— Тогда это довольно важная находка?
– Не знаю тебя, не знаю тебя, чего ты хочешь?…
— О, да. Только в ней нет руды, Бойд, а мне платят за то, что я нахожу руду.
Разлитая жидкость быстро испарялась. Я почувствовал запах алкоголя. Он пил? Был пьян? Но почему он так боялся? Я все еще стоял посреди кабины. Ноги у меня обмякли, а уши были как будто заткнуты ватой. Давление пола под ногами я воспринимал как что-то не совсем надежное. За выгнутым стеклом окна мерно колебался океан.
На этой ноте Юргенс повел их через забой.
Снаут не спускал с меня налитых кровью глаз. Страх уходил с его лица, но не исчезло с него невыразимое отвращение.
Он загибался влево, и шум механизмов стал заметно громче. Там работало несколько бурильных бригад, прокладывавших три отдельных туннеля в поисках рудоносной породы. Это был тот еще процесс. Из штреков к другим туннелям вели рельсы, по которым ездили туда-сюда вагонетки, вывозящие породу наверх, в «Яму». Под мертвым сиянием дуговых фонарей и ламп накаливания, закрепленных на стенах, сновали десятки мужчин. Запах серы почти не ощущался из-за дизельных паров и облаков каменной пыли. Повсюду капала и бежала маленькими ручейками вода. Гудели и грохотали двигатели. Шипели компрессоры и выли генераторы. Все место было опутано трубами, шлангами и высоковольтными проводами. Гремели отбойные молотки и пневматические перфораторы. Под ногами плескалась красная грязь.
Зрелище было невероятное.
– Что с тобой?… - сказал он тихо. - Ага. Будешь заботиться, да? Но почему обо мне? Я тебя не знаю.
Юргенс определил их в бригаду, прорубающую дальний правый штрек. Маки и Бойд надели респираторы и защитные очки, вставили в уши затычки. Здесь было шумно и опасно, повсюду кружили облака каменной пыли.
– Где Гибарян? - спросил я.
Их штрек назывался «собачий ходок», из-за маленького пространства для работы. Бурильщики проделывали группу скважин, потом саперная бригада закладывала в них динамит, и все убирались куда подальше. Взрыв расчищал футов десять туннеля, и когда пыль оседала, туда устремлялись рудокопы, кирками и лопатами выгребая породу и щебень. Единственный способ доставить породу из штрека в поджидающие вагонетки это передавать ее по цепочке. Но даже так, из-за пыли почти ничего не было видно. Бойд знал, что рядом с ним есть другие люди, но видел лишь фонари их касок, скачущие во мраке. Его клаустрофобия стала уже чем-то осязаемым. Почти за три часа они углубились на добрые двадцать футов.
На секунду Снаут потерял дыхание. Его глаза снова стали стеклянными. В них вспыхнула какая-то искра и тотчас угасла.
Когда наступил перерыв, они вернулись в забой, где было чуть тише. Ботинки Бойда были густо вымазаны красной грязью, а сам он с ног до головы был усеян пятнами рудного пигмента. Его покрывал слой каменной пыли толщиной в добрые полдюйма. Когда он снял каску, пыль была даже в волосах. На спине и на рукавах. Он чувствовал ее привкус на языке. Дрянь еще та.
– Ги… Гиба… - пролепетал он. - Нет!!!
Он затрясся в беззвучном идиотском смехе и затих.
Они с Маки присели рядом с двумя другими шахтерами, которых звали Иззи и Джонсон. И тот и другой были не очень многословны. Поэтому Бойд обрадовался, когда к ним подошел Брид. Маки, естественно, был не очень рад его видеть.
– Ты пришел к Гибаряну? - Это было сказано почти спокойно. - К Гибаряну? Что ты хочешь с ним делать?
Он налил Бойду кофе из своего термоса, и Бойд вытер со рта пыль. — Спасибо, — сказал он.
Он смотрел на меня так, как будто я перестал быть для него опасным. В его словах, а еще больше в тоне было что-то ненавидяще-оскорбительное.
— Ты еще не расстался с девственностью, малец?
– Что ты городишь?… - пробормотал я, ошарашенный. - Где он?
Он остолбенел:
— Еще нет.
– Ты не знаешь?…
— Что думаешь о работе в штреке?
«Он пьян, - подумал я, - пьян до невменяемости». Меня охватил растущий гнев. Мне, конечно, нужно было уйти, но мое терпение лопнуло.
– Приди в себя, - прикрикнул я. - Откуда я могу это знать, если только что прилетел! Что с тобой делается, Снаут?!!
Бойд затянулся сигаретой, держа ее красными, жирными пальцами. — В каком смысле?
У него отвалилась челюсть. Он снова на мгновение задохнулся. Быстрый блеск появился в его глазах, Трясущимися руками он вцепился в ручки кресла и с трудом, так что затрещали суставы, встал.
– Что? - сказал он, трезвея на глазах. - Прилетел? Откуда прилетел?
— Ага, вот и я о том же. Хотя, не все так плохо. Движемся быстро. Юргенс сказал, что с такой скоростью уже к завтрашнему полудню наткнемся на руду.
– С Земли, - ответил я зло. - Может, ты слышал о ней? Похоже, что нет!
— Да ваш Юргенс свою задницу от дупла в пеньке отличить не сможет, — сказал Маки.
– С Зе… Великое небо!… Так ты - Кельвин?
– Да. Что ты так смотришь? Что в этом удивительного?
— Ты это слышал, Бойд? — сказал Брид. — Наш босс ни хрена не понимает. Жаль, что здесь не заправляет Маки.
– Ничего, - ответил он, быстро моргая глазами.- Ничего.
— Да заткнись ты уже, — огрызнулся Маки.
Он потер лоб.
– Извини меня, Кельвин. Это так, знаешь, просто от внезапности. Не ожидал.
— Юргенс не так плох, — сказал Брид.
– Как не ожидал? Ведь вы получили сообщение несколько месяцев назад, а Моддард радировал еще раз сегодня с борта «Прометея»…
— Вполне, — согласился Бойд.
– Да. Да… Конечно, только, видишь ли, здесь у нас некоторый… беспорядок…
– Вижу, - сказал я сухо. - Трудно этого не видеть.
Маки лишь хмыкнул. — Трещите как две старухи за рождественским чаем.
Снаут обошел вокруг меня, осматривая мой скафандр, самый обычный скафандр на свете с упряжью проводов и кабелей на груди. Несколько раз откашлялся. Потрогал свой костистый нос.
— Он рассказывал мне про породы.
– Может, хочешь принять ванну?… Это тебя освежит. Голубые двери на противоположной стороне.
– Спасибо. Я знаю планировку Станции.
— Ага, он любит говорить про породы, — сказал Брид, гася сигарету. — Ты должен еще познакомиться с тем палеологом из Университета. Макнэиром. Вот он реально любит породы. На днях мы тут выкопали ископаемое… какую-то рыбину с зубами как кровельные гвозди. Макнэир так возбудился, что я подумал, будто он уже готов отыметь ту хрень в задницу.
– Может, ты голоден?…
— Как давно ты здесь? — спросил его Бойд.
– Нет. Где Гибарян?
Он подошел к окну, будто не слышал моего вопроса. Со спины он выглядел значительно старше. Коротко остриженные волосы были седыми, шея, сожженная солнцем иссечена морщинами, глубокими, как шрамы. За окном поблескивали огромные хребты волн, как будто океан застывал. Когда смотришь туда, появляется впечатление, что Станция двигается немного боком, как бы соскальзывая с невидимого основания. Потом она возвращалась в нормальное положение и снова, лениво наклоняясь, шла в другую сторону. Но это, очевидно, был обман зрения. Хлопья слизистой пены цвета крови собирались в провалах между волнами. Через мгновение я почувствовал тошноту.
Брид рассмеялся. Он всегда смеялся. — Годков эдак пятнадцать. Я просто жду удобного случая, чтобы выбраться отсюда.
– Слушай… - неожиданно начал Снаут. - Пока только я… - Он обернулся. Нервно потер руки. - Тебе придется довольствоваться моим обществом. Пока. Называй меня Хорек. Ты знаешь меня только по фото, но это ничего, меня так все называют. Боюсь, что тут ничего не поделаешь.
— Ну да, — сказал Маки. — Брид — гребаный индеец. Ждет, чтобы получить часть тех халявных денег с Индейского казино, чтобы можно было потом пинать балду, как и все их племя.
– Где Гибарян? - упрямо спросил я.
— Не надо ерничать над моими краснокожими братьями, — сказал ему Брид. — Хотя, он прав, Бойд. Я жду, когда попаду в список. Легкие деньги. Тогда я целыми днями буду потешаться над вами, белыми, и присовывать вашим женушкам, пока вы тянете лямку в этой дыре.
Он заморгал.
Бойд рассмеялся.
– Мне очень жаль, что я тебя так принял. Это… не только моя вина. Совсем забыл, тут столько произошло, знаешь…
– Да брось, все в порядке, - ответил я. - Оставь это. Так что же все-таки с Гибаряном? Его нет на Станции? Он куда-нибудь улетел?
Маки что-то буркнул себе под нос.
– Нет, - ответил Снаут, глядя в угол, заставленный катушками кабеля. - Он никуда не полетел. И не полетит. Потому что он…
Один из шахтеров сказал, — Ты — кусок дерьма, Брид. Знаешь?
– Что? - спросил я. У меня снова как будто заложило уши, и я стал хуже слышать. - Что ты хочешь сказать? Где он?
– Ты уже знаешь, - сказал Снаут совершенно другим тоном.
— Мой «старик» говорил мне это с самого моего рождения, братан. Но вот как я на это смотрю — если ты в чем-то хорош, не изменяй себе.
Он холодно смотрел мне а глаза. По коже у меня побежали мурашки. Может быть, Снаут и был пьян, но он знал, что говорит.
Бойд просто слушал их треп про породы и найденные ископаемые, которые, как сказал Макнэир, попали сюда со дна древнего океана. Конечно, Брид не упускал ни одной возможности поддеть Маки и позубоскалить насчет его жены.
– Но ведь не произошло же?…
– Произошло.
Потом появился Кори. — Ладно, ленивые сученыши, за работу! Тюк! Тюк!
– Несчастный случай?
Он кивнул. Он не только поддакивал, но одновременно изучал мою реакцию.
Грязное лицо Брида растянулось в широкой улыбке. — Эй, Кори? Я когда-нибудь говорил тебе, как тебя люблю?
– Когда?
— Не так часто, как твоя женушка.
– Сегодня утром.
6
Удивительное дело, я не почувствовал потрясения. Весь этот обмен односложными вопросами и ответами успокоил меня, пожалуй, своей деловитостью. Мне казалось, что я уже понимаю поведение Снаута.
Все снова взялись за дело.
– Как это случилось?
– Устраивайся, разбери вещи и возвращайся сюда… Ну, скажем, через час.
Работа была тяжелой, по-настоящему изнурительной. Саперная бригада взрывала, потом рудокопы расчищали штрек, вытаскивали большие куски породы, и укрепляли туннель распорками и брусьями, чтобы тот не обвалился. Бойд был рад работе, рад делать хоть что-то, лишь бы не дать воображению разыграться. Потому что в штреке легко могло всякое мерещиться, когда из-за клубов пыли в пяти футах уже ничего не видно, потолок давит, а стены словно сжимаются.
Мгновение я колебался.
Он тогда почти понял, что значит оказаться под завалом.
– Хорошо.
Если тебя не раздавит, то замурует в каменном саркофаге, и ты будешь медленно сходить с ума, пока воздух иссякает, а фонарь на каске все меркнет, меркнет, и гаснет навсегда, облекая тебя в густую, богомерзкую черноту. Неудивительно, что в животе у него все сжималось.
– Обожди, - сказал Снаут, когда я повернулся к дверям. Он смотрел на меня как-то по-особенному. Видно было, что он никак не может выдавить из себя то, что хочет сказать.
Но тяжелая работа помогала. Пока рвешь жопу, у тебя нет времени думать о всяком таком дерьме, и с точки зрения Бойда это было здорово.
– Нас было трое, и теперь с тобой снова трое. Ты знаешь Сарториуса?
Парни взрывали, бригада копала, и вдруг около пяти все и случилось.
– Так же, как тебя. По фотографии.
Саперы взорвали динамит, и первыми в штреке оказались Маки и Бойд. Куски породы были слишком большими, поэтому они захватили отбойные молотки, чтобы раздробить их до приемлемых размеров. Спустя десять минут Маки прервал работу.
– Он в лаборатории, наверху, и не думаю, чтобы он вышел оттуда до ночи, но… во всяком случае ты его узнаешь. Если увидишь кого-нибудь другого, понимаешь, не меня и не Сарториуса, понимаешь, то…
Он снял респиратор, и Бойд последовал его примеру.
– То что?
— Что такое?
Мне казалось, что я все вижу во сне. На фоне черных волн, кроваво поблескивающих под низким солнцем, он сидел в кресле с опущенной головой и смотрел в угол смотанного кабеля.
Маки лишь покачал головой. — Странно пахнет, правда?
– То… Не делай ничего.
– Кого я могу увидеть? Привидение?! - взорвался я.
И он был прав — пахло необычно. — Ага, — ответил Бойд. В животе у него уже не просто все сжималось, а переворачивалось вверх дном. — Пахнет древностью. Чем-то очень старым.
– Понимаю. Думаешь, я сошел с ума. Еще нет. Не могу тебе сказать по-другому пока… В конце концов, может, ничего и не случится. Во всяком случае помни. Я тебя предостерегаю.
Запах походил на смрад только что вскрытого склепа. Странный, сухой запах пряностей, времени и спертого воздуха. Еле уловимый, и, тем не менее, выворачивающий наизнанку. Он появился, и снова исчез.
– От чего? О чем ты говоришь?
– Владей собой, - он упрямо говорил свое. - Поступай так, как будто… Будь готов ко всему. Это невозможно, я знаю. Но ты попробуй. Это единственный выход. Другого я не знаю.
Газовые детекторы не обнаружили ничего.
– Но что я увижу? - Я, наверное, крикнул это. Я едва удерживался, чтобы не схватить Снаута за плечи и не встряхнуть его как следует, чтобы он не сидел вот так, уставившись в угол, с измученным, обожженным солнцем лицом, с видимым усилием выдавливая из себя по одному слову.
– Не знаю. В некотором смысле это зависит от тебя.
– Галлюцинации?
– Нет. Это реально. Не… нападай. Помни.
– Что ты говоришь?! - Я не узнавал своего голоса.
– Мы не на Земле.
– Политерия. Но ведь это совершенно непохоже на людей! - Я не знал, как вырвать его из этого кошмара, откуда он, казалось, вычитывал бессмыслицу, леденящую кровь.
– Именно оттого это так страшно, - сказал он тихо. - Помни - будь начеку!
– Что случилось с Гибаряном?
Он не отвечал.
– Что делает Сарториус?
– Приходи через час.
Я отвернулся и вышел. Отворяя двери, взглянул на Снаута еще раз. Он сидел согнувшись, закрыв лицо руками. Только теперь я увидел, что костяшки пальцев у него покрыты запекшейся кровью.
Соляристы
Круглый коридор был пуст. Мгновение я постоял перед закрытой дверью, прислушиваясь. Стены, наверно, были тонкими, снаружи проникал плач ветра. На двери, немного наискось, висел небрежно прикрепленный прямоугольный кусок пластыря с карандашной надписью «Человек». Неразборчиво нацарапанное слово вызвало у меня желание вернуться к Снауту, но я понял, что это невозможно.
Нелепое предостережение все еще звучало в ушах. Тихо, как будто бессознательно скрываясь от невидимого наблюдателя, я вернулся в круглое помещение с пятью дверями. На трех из них висели таблички: «Д-р Гибарян», «Д-р Снаут», «Д-р Сарториус». На четвертой - таблички не было. Поколебавшись, я нажал ручку. Пока дверь медленно открывалась, у меня появилось граничащее с уверенностью ощущение, что в комнате кто-то есть. Я вошел внутрь.
В комнате никого не было. Выпуклое окно глядело в океан, который жирно блестел под солнцем, как будто с волн стекало красное масло. Пурпурный отблеск наполнял комнату, похожую на корабельную каюту. У одной ее стены стояли полки с книгами, между ними прикрепленная вертикально кровать в карданной подвеске. Между ними в никелированных рамках фотоснимки планеты. В металлических захватах торчали колбы и пробирки, заткнутые ватой. Под окном в два ряда стояли эмалированные ящики с инструментами. В углах комнаты - краны, вытяжной шкаф, холодильные установки, на полу стоял микроскоп, для него уже не было места на большом столе у окна.
Я обернулся и увидел около входной двери достигающий потолка шкаф с открытыми дверцами. В нем были комбинезоны, рабочие и защитные халаты, на полках - белье, между голенищами противорадиацианных сапог поблескивали алюминиевые баллоны для переносных кислородных аппаратов. Два аппарата с масками висели на поручне поднятой кровати. Везде тот же кое-как упорядоченный хаос.
Я втянул воздух и почувствовал слабый запах химических реактивов. Машинально поискал глазами вентиляционные решетки. Прикрепленные к ним полоски бумаги легонько колебались, показывая, что компрессоры работают, поддерживая нормальный обмен воздуха. Я перенес книги, аппараты и инструменты с двух кресел в углы, распихал все это как попало, и вокруг постели, между шкафом и полками, образовалось относительно пустое пространство. Потом подтянул вешалку, чтобы повесить на нее скафандр, и уже взялся за замки-«молнии», но тут же их отпустил. Я никак не мог решиться снять скафандр, как будто от этого стал бы беззащитным. Еще раз я окинул взглядом комнату. Дверь была плотно закрыта, но замка в ней не было, и после недолгого колебания я припер ее двумя самыми тяжелыми ящиками.
Забаррикадировавшись так, я освободился от своей тяжелой скрипящей оболочки. Узкое зеркало на внутренней поверхности шкафа отражало часть комнаты. Углом глаза я заметил какое-то движение, вскочил, но тут же понял, что это мое собственное отражение. Комбинезон под скафандром пропотел. Я сбросил его и толкнул шкаф. Он отъехал в сторону, и в нише за ним заблестели стены миниатюрной ванной комнаты. На полу под душем лежал довольно большой плоский ящик, который я с трудом втащил в комнату. Когда я ставил его на пол, крышка отскочила, как на пружине, и я увидел отделения, набитые странными предметами. Ящик был полон страшно изуродованных инструментов из темного металла, немного похожих на те, которые лежали в шкафах. Все они никуда не годились, бесформенные, скрученные, оплавленные. Словно вынесенные из пожара. Самым удивительным было то, что повреждения такого же характера были даже на керамитовых, то есть практически не плавящихся рукоятках. Ни в одной лабораторной печи нельзя было получить температуру, при которой бы они плавились, разве что внутри атомного котла. Из кармана моего скафандра я достал портативный дозиметр, но черный зуммер молчал, когда я приблизил его к обломкам.
На мне были только купальные трусы и рубашка-сетка. Я скинул их на пол и пошел под душ. Вода принесла облегчение. Я изгибался под потоками твердых горячих струй, массировал тело, фыркал и делал все это как-то преувеличенно, как будто хотел вытравить из себя эту жуткую, наполненную подозрениями неуверенность, охватившую Станцию.
В шкафу я нашел легкий тренировочный костюм, который можно было носить под скафандром, переложил в карман все свое скромное имущество. Между листами блокнота я нащупал что-то твердое, это был каким-то чудом попавший сюда ключ от моего земного жилья. Я повертел его в руках, не зная, что с ним делать, потом положил на стол. Мне пришло в голову, что неплохо бы иметь какое нибудь оружие. Универсальный перочинный нож был мало пригоден для этого, но ничего другого у меня не было, и я еще не дошел до такого состояния, чтобы искать какой-нибудь ядерный излучатель или что-нибудь в этом роде. Я уселся на металлический стульчик, который стоял посредине пустого пространства, в отдалении от всех вещей. Мне хотелось побыть одному. С удовольствием я отметил, что имею еще полчаса времени. Стрелки на двадцатичетырехчасовом циферблате показывали семь. Солнце заходило. Семь часов местного времени, значит, двадцать часов на борту «Прометея». На экранах Моддарда Солярис, наверно, уже уменьшился до размеров искорки и ничем не отличался от звезд. Но какое я имею отношение к «Прометею»? Я закрыл глаза. Царила полная тишина, только в ванной капли воды тихо падали на кафель.
Гибарян мертв. Если я хорошо понял Снаута, с момента его смерти прошло всего несколько часов.
Что сделали с его телом? Похоронили? Правда, здесь, на Солярисе, этого сделать нельзя. Я обдумывал это некоторое время, будто судьба мертвого была так уж важна. Поняв бессмысленность подобных размышлений, я встал и начал ходить по комнате, поддавая носком беспорядочно разбросанные книги. Потом поднял с пола фляжку из темного стекла, такую легкую, как будто она была сделана из бумаги. Посмотрел сквозь нее в окно, в мрачно пламенеющие, затянутые грязным туманом последние лучи заката. Что со мной? Почему я занимаюсь какими-то глупостями, какой-то ненужной ерундой?
Я вздрогнул - зажегся свет. Очевидно, фотоэлементы отреагировали на наступающие сумерки. Я был полон ожидания, напряжение нарастало до такой степени, что я уже не мог чувствовать за собой пустое пространство. С этим нужно было кончать.
Я придвинул кресло к полкам, взял хорошо известный мне второй том старой монографии Хьюга и Эгла «История Соляриса» и начал ее перелистывать, подперев толстый жесткий переплет коленом.
Солярис был открыт почти за сто лет до того, как я родился. Планета обращается вокруг двух солнц - красного и голубого. В течение сорока с лишним лет к ней не приближался ни один космический корабль. В то время теория Гамова - Шепли о невозможности зарождения жизни на планетах двойных звезд не вызывала сомнений. Орбиты таких планет непрерывно изменяются из-за непостоянства сил притяжения, вызванного взаимным обращением двух солнц.
Возникающие изменении гравитационного поля сокращают или растягивают орбиту планеты, и зародыши жизни, если они возникнут, будут уничтожены испепеляющим жаром или космическим холодом. Эти изменения происходят регулярно через несколько миллионов лет, то есть в астрономическом или биологическом масштабе за очень короткие промежутки времени, так как эволюция требует сотен миллионов, если не миллиардов лет.
Солярис, по предварительным подсчетам, должен был за пятьсот тысяч лет приблизиться на расстояние половины астрономической единицы к своему красному солнцу, а еще через миллион лет упасть в его раскаленную бездну. Однако уже через несколько лет выяснилось, что орбита планеты не подвергается ожидаемым изменениям, как будто она была постоянной, такой же постоянной, как орбиты планет нашей солнечной системы.
Были повторены, на этот раз с максимально возможной точностью, наблюдения и вычисления, которые лишь подтвердили, что уже было известно: Солярис имеет постоянную орбиту. И если до этого Солярис был всего-навсего одной из нескольких сотен ежегодно открываемых планет, которым в статистических сборниках уделялось по нескольку строчек, описывающих элементы их движения, то теперь он немедленно перешел в ранг небесного тела, достойного самого пристального внимания.
Через четыре года после этого открытия планету облетела экспедиция Оттеншельда, который изучал Солярис с «Лаокоона» и двух вспомогательных космолетов. Эта экспедиция носила характер предварительной разведки, тем более что высадиться на планету она не могла. Ученые запустили большое количество автоматических спутников-наблюдателей на экваториальные и полярные орбиты. Главным заданием для спутников было измерение гравитационных потенциалов. Кроме того, были исследованы океан, почти целиком покрывающий планету, и немногочисленные возвышающиеся над его поверхностью плоскогорья. Их общая площадь оказалась меньше, чем территория Европы, хотя Солярис имел диаметр на двадцать процентов больше земного. Эти лоскутки скалистой и пустынной суши, разбросанные как попало, скопились главным образом в южном полушарии. Был также определен состав атмосферы, лишенной кислорода, и произведены чрезвычайно точные измерения плотности планеты, альбедо и других астрономических показателей. Как и предполагалось, не было найдено никаких следов жизни ни на жалких клочках суши, ни в океане.
В течение дальнейших десяти лет Солярис, теперь уже находящийся в центре внимания всех наблюдателей этого района, демонстрировал поразительную тенденцию к сохранению своей, вне всяких сомнений, гравитационно нестабильной орбиты. Некоторое время дело пахло скандалом, так как вину за такие результаты наблюдений пытались возложить (в заботах о благе науки) то на определенных людей, то на вычислительные машины, которыми они пользовались.
Отсутствие средств задержало отправку специальной соляристической экспедиции еще на три года, вплоть до того момента, когда Шеннон, укомплектовавший команду, получил от института три космических корабля тоннажа «С» космодромного класса. За полтора года до прибытия экспедиции, которая вылетела с Альфы Водолея, другая исследовательская группа по поручению Института вывела на околосоляристическую орбиту автоматический сателлоид «Луна-247». Этот сателлоид после трех последовательных реконструкций, отделенных друг от друга десятками лет, работает до сегодняшнего дня. Данные, которые он собрал, окончательно подтвердили выводы экспедиции Оттеншельда об активном характере движения океана.
Один космолет Шеннона остался на дальней орбите, два других после предварительных приготовлений сели на скалистом клочке суши, который занимает около шестисот квадратных миль у южного полюса планеты. Работа экспедиции закончилась через восемнадцать месяцев и прошла очень успешно, за исключением одного несчастного случая, вызванного неисправностью аппаратуры. Однако ученые экспедиции раскололись на два враждующих лагеря. Предметом спора стал океан. На основании анализов он был признан органической материей (назвать его живым еще никто не решался). Но если биологи видели в нем организм весьма примитивный, что-то вроде одной чудовищно разросшейся жидкой клетки (они называли ее «пребиологическая формация»), которая окружила всю планету студенистой оболочкой, местами глубиной в несколько миль, то астрономы и физики утверждали, что это должна быть чрезвычайно высокоорганизованная структура, которая сложностью своего строения превосходит земные организмы, коль скоро она в состоянии активно влиять на форму планетной орбиты. Никакой иной причины, объясняющей стабилизацию Соляриса, открыто не было. Кроме того, планетофизики установили связь между определенными процессами, происходящими в плазменном океане, и локальными колебаниями гравитационного потенциала, которые зависели от «видоизменений океанической материи».
Таким образом, физики, а не биологи выдвинули парадоксальную формулировку «плазменная машина», имея в виду существо, в нашем понимании, возможно, и неживое, но способное к целенаправленным действиям в астрономическом масштабе.
В этом споре, который, как вихрь, втянул в течение нескольких недель все выдающиеся авторитеты, доктрина Гамова - Шепли пошатнулась впервые за восемьдесят лет.
Некоторое время ее еще пытались защищать, утверждая, что океан ничего общего с жизнью не имеет, что он даже не является образованием пара- или пребиологическим, а всего лишь геологической формацией, по всей вероятности, необычной, но способной лишь к стабилизации орбиты Соляриса посредством изменения силы тяжести: при этом ссылались на закон Ле Шателье.
Наперекор консерватизму появлялись другие гипотезы (например, одна из наиболее разработанных, гипотеза Чивита-Витты). Согласно этим гипотезам океан является результатом диалектического развития: от своего первоначального состояния, от праокеана - раствора слабо реагирующих химических веществ он сумел под влиянием внешних условий (то есть угрожающих его существованию изменений орбиты), минуя все земные ступени развития, минуя образование одно- и многоклеточных организмов, эволюцию растений и животных, перепрыгнуть сразу в стадию «гомеостатического» океана. Иначе говоря, - он не приспосабливался, как земные организмы, в течение сотен миллионов лет к условиям среды, чтобы только через такое длительное время дать начало разумной расе, но стал хозяином среды сразу же.
Это было весьма оригинально, но никто не знал, как студенистый сироп может стабилизировать орбиту небесного тела. Уже давно были известны гравитаторы - установки, создающие искусственные силовые и гравитационные поля. Но никто не представлял себе, каким образом какое то бесформенное желе может добиться результата, который в гравитаторах достигался с помощью сложных ядерных реакций и высоких температур. В газетах, которые, к удовольствию читателей и негодованию ученых, захлебывались тогда нелепейшими вымыслами на тему «тайны Соляриса», например, писали, что планетарный океан является… дальним родственником земных электрических угрей.
Как показали исследования, океан действовал совсем не по тому принципу, который использовался в наших гравитаторах (впрочем, это было невозможно). Он непосредственно моделировал кривую пространства-времени, что приводило, скажем, к отклонениям в изменении времени на одном и том же меридиане планеты. Следовательно, океан не только представлял себе, но и мог (чего нельзя сказать о нас) использовать выводы теории Эйнштейна-Бови.
Когда это стало известно, в научном мире возникла одна из сильнейших бурь нашего столетия. Самые почетные, повсеместно признанные непоколебимыми теории рассыпались в пыль, а научной литературе появились совершенно еретические статьи, альтернатива же «гениальный океан» или «гравитационное желе» распалила умы.
Все это происходило за много лет до моего рождения. Когда я ходил в школу, Солярис в связи с установленными позднее фактами был признан планетой, которая наделена жизнью, но имеет только одного жителя.
Второй том Хьюга и Эгла, который я перелистывал совершенно машинально, начинался с систематики, столь же оригинальной, сколь и забавной. Классификационная таблица представляла в порядке очереди: тип - Политерия, класс - Метаморфа, отряд - Синциталия. Будто мы знали бог весть сколько экземпляров этого вида, тогда как на самом деле существовал лишь один, правда, весом в семнадцать миллионов тонн.
Под пальцами у меня шелестели цветные диаграммы, чертежи, анализы, спектрограммы. Чем больше углублялся я в потрепанный фолиант, тем больше математических формул мелькало на мелованных страницах. Можно было подумать, что наши сведения об этом представителе класса Метаморфа, который лежал скрытый темнотой ночи в нескольких метрах под стальным днищем станции, являются исчерпывающими.
Я с треском поставил увесистый том на полку и взял следующий. Он делился на две части. Первая была посвящена изложению экспериментальных протоколов бесчисленных опытов, целью которых было установление контакта с океаном. Это установление контакта служило источником бесконечных анекдотов, насмешек и острот в мои студенческие годы. Средневековая схоластика казалась прозрачной, сверкающей истиной по сравнению с теми джунглями, которые породила эта проблема.
Первые попытки установления контакта были предприняты при помощи специальных электронных аппаратов, трансформирующих импульсы, посылаемые в обе стороны, причем океан принимал активное участие в работе этих аппаратов. Но все это делалось в полной темноте. Что значило - принимал участие? Океан модифицировал некоторые элементы погруженных в него установок, в результате чего записанные ритмы импульсов изменялись, регистрирующие приборы фиксировали множество сигналов, похожих на обрывки гигантских выкладок высшего анализа. Но что все это значило? Может быть, это были сведения о мгновенном состоянии возбуждения океана? Может быть, переложенные на неведомый электронный язык отражения земных истин этого океана? Может быть, его произведения искусства? Может быть, импульсы, вызывающие появление его гигантских образований, возникают где-нибудь в тысяче миль от исследователя? Кто мог знать это, коль скоро не удалось получить дважды одинаковой реакции на один и тот же сигнал! Если один раз ответом был целый взрыв импульсов, чуть не уничтоживший аппараты, а другой - глухое молчание! Если ни одно исследование невозможно было повторить!
Все время казалось, что мы стоим на шаг от расшифровки непрерывно увеличивающегося моря записей; специально для этого строились электронные мозги с такой способностью перерабатывать информацию, какой не требовала до сих пор ни одна проблема. Действительно, были достигнуты определенные результаты. Океан - источник электрических, магнитных, гравитационных импульсов - говорил как бы языком математики; некоторые типы его электрических разрядов можно было классифицировать, пользуясь наиболее абстрактными методами земного анализа, теории множеств, удалось выделить гомологи структур, известных из того раздела физики, который занимается выяснением взаимосвязи энергии и материи, конечных и бесконечных величин, частиц и полей. Все это склоняло ученых к выводу, что перед ними мыслящее существо, что-то вроде гигантски разросшегося, покрывшего целую планету протоплазменного моря-мозга, которое тратит время на неестественные по своему размаху теоретические исследования сути всего существующего, а то, что выхватывают наши аппараты, составляет лишь оборванные, случайно подслушанные обрывки этого, продолжающегося вечно в глубинах океана, перерастающего всякую возможность нашего понимания, гигантского монолога.
Одни расценивали такие гипотезы как выражение пренебрежения к человеческим возможностям, как преклонение перед чем-то, чего мы еще не понимаем, но что можно понять как воскрешение старой доктрины «ignoramus et ignorabimus» (Не знаем и не узнаем). Другие считали, что это вредные и бесплодные небылицы, что в гипотезах математиков проявляется мифология нашего времени, видящая в гигантском мозге - безразлично, электронном или плазменном - наивысшую цель существования - итог бытия.
Другие еще… но исследователей и теорий были легионы. Впрочем, кроме «установления контакта» существовали и другие проблемы… Были отрасли соляристики, в которых специализация зашла так далеко, особенно на протяжении последней четверти столетия, что солярист-кибернетик почти не мог понять соляриста-симметриадолога. «Как можете вы понять океан, если уже не в состоянии понять друг друга?» - спросил однажды шутливо Вейбек, который был в мои студенческие годы директором Института. В этой шутке было много правды.
Все же океан не случайно был отнесен к классу Метаморфа. Его волнистая поверхность могла давать начало самым различным, ни на что земное не похожим формам, причем цель - приспособительная, познавательная или какая-либо иная - этих иногда весьма бурных извержений плазменной массы была полнейшей загадкой.
Поставив тяжелый том на место, я подумал, что наши сведения о Солярисе, наполняющие библиотеки, являются бесполезным балластом и кладбищем фактов и что мы топчемся на том же самом месте, где начали их нагромождать семьдесят восемь лет назад. Точнее, ситуация была гораздо хуже, потому что труд всех этих лет оказался напрасным.
То, что мы знали наверняка, относилось только к области отрицания. Океан не пользовался механизмами и не строил их, хотя в определенных обстоятельствах, возможно, был способен к этому. Так, он размножал части некоторых погруженных в него аппаратов, но делал это только в первый и второй годы исследовательских работ, а затем игнорировал все наши настойчиво возобновляемые попытки, как будто утратил всякий интерес к нашим аппаратным устройствам (а следовательно, и к ним самим). Океан не обладал - я продолжаю перечисление наших «негативных сведений» - никакой нервной системой, ни клетками, ни структурами, напоминающими белок; не всегда реагировал на раздражения, даже наимощнейшие (так, например, он полностью игнорировал катастрофу вспомогательной ракеты второй экспедиции Гезе, которая рухнула с высоты трехсот километров на поверхность планеты, уничтожив взрывом своих атомных двигателей плазму в радиусе полутора миль).
Постепенно в научных кругах «операция Солярис» начала звучать как «операция проигранная», особенно в сферах научной администрации Института, где в последние годы все чаще раздавались голоса, требующие прекращения дотаций на дальнейшие исследования. О полной ликвидации станции до сих пор никто говорить не осмеливался, это было бы слишком явным признанием поражения. Впрочем, некоторые в частных беседах говорили, что все, что нам нужно, это наиболее «почетное» устранение от «аферы Солярис».
Для многих, однако, особенно молодых, «афера» эта постепенно становилась чем-то вроде пробного камня собственной ценности. «В сущности, - говорили они, - речь идет о ставке гораздо большей, чем изучение соляристической цивилизации, речь идет о нас самих, о границе человеческого познания».
В течение некоторого времени было популярно мнение (усердно распространяемое ежедневной прессой), что мыслящий Океан, который омывает весь Солярис, является гигантским мозгом, перегнавшим нашу цивилизацию в своем развитии на миллионы лет, что это какой-то «космический йог», мудрец, олицетворение всезнания, который уже давно понял бесполезность всякой деятельности и поэтому сохраняет (по отношению к нам) категорическое молчание.
Это была просто неправда, потому что живой океан действовал, и еще как, только в соответствии с иными, чем людские, представлениями, не строя ни городов, ни мостов, ни летательных машин, не пробуя также победить пространство или перешагнуть его (в чем некоторые защитники превосходства человека любой ценой усматривали бесценный для нас козырь), но занимаясь зато тысячекратными преобразованиями - «онтологической автометаморфозой», - чего-чего, а ученых терминов хватало на страницах соляристических трудов.
С другой стороны, у человека, упорно вчитывающегося во всевозможные солярианы, создавалось впечатление, что перед ним обломки интеллектуальных конструкций, возможно гениальных, перемешанные без всякой системы с плодами полного, граничащего с сумасшествием идиотизма. Отсюда выросла как антитеза концепции об «океане-йоге» мысль об «океане-дебиле». Эти гипотезы подняли из гроба и оживили одну из старейших философских проблем - взаимоотношения материи и духа, сознания. Необходима была большая смелость, чтобы первому - как де Хаарт - приписать океану сознание. Эта проблема, поспешно признанная метафизической, тлела на дне всех дискуссий и споров. Возможно ли мышление без сознания? Можно ли возникающие в океане процессы назвать мышлением? Гору - очень большим камнем? Планету - огромной горой? Можно пользоваться этими названиями, но новая величина выводит на сцену новые закономерности и новые явления.